Песнь песка и моря:новая глава и перерождение

После библиотеки Ямала не пошла к Хеке. Она не могла смотреть ему в глаза, пока в её голове звучали слова Бифету и лежала тяжесть свитка. Она прошла в дальний угол сада, где был небольшой фонтан, и села на мраморный бортик, пытаясь привести в порядок свои мысли. Воздух был напоен запахом цветущего жасмина, но он не приносил покоя. — Место для размышлений выбрано хорошее, — раздался тихий голос. Ямала вздрогнула. Из-за куста мирта вышла Аврил. Она была одна, в лёгком платье цвета шафрана, и её рыжие волосы, уже обретшие прежний блеск, были заплетены в простую косу. Она выглядела спокойной и... решительной. — Я не хотела мешать, — начала Ямала, пытаясь встать. — Сиди, прошу, — Аврил махнула рукой и села рядом. Они молча смотрели на воду. — Он позвал тебя в библиотеку, — наконец сказала Аврил. Это был не вопрос. — Да. —И предложил тебе стать его глазами и ушами там, куда не доходят официальные отчёты. Ямала остолбенела.Как она могла знать? —Не смотри так, — мягко усмехнулась Аврил. — Я знаю его. Лучше, чем он сам думает. Он из тех, кто, желая чего-то запретного, облачает это желание в одежды практической пользы. Он не предложил бы тебе стать любовницей — это ниже его достоинства и слишком рискованно. Но советчик... советчик — это гениально. Это даёт тебе легитимность, постоянную близость и... власть над ним, которую он сам же тебе и вручает. Ямала смотрела на неё, поражённая проницательностью этой женщины. —Почему ты мне это говоришь? — спросила она. — Ты должна быть против. Аврил вздохнула, срывая лепесток жасмина и бросая его в воду. —Потому что я устала, Ямала. Устала от этой роли. Я была призвана в этот мир, в этот дворец, чтобы быть символом. Символом союза, символом плодородия, символом покорной жены. Я играла эту роль, потому что любила его... как великого человека, как фараона. Но я никогда не была для него всем. Как и он для меня. — Она посмотрела на Ямалу, и в её зелёных глазах не было ни капли ревности, лишь глубокая, уставшая ясность. — Ты стала для него всем. И ты, и твой призрак, и эта новая ты. Ты — его вызов, его боль, его искушение и его спасение в одном лице. Я не могу конкурировать с этим. И я не хочу. Ямала почувствовала, как у неё сжалось горло. —Что ты предлагаешь? — Правду, — просто сказала Аврил. — Правду и свободу. Для нас всех. — Она обернулась к Ямале и взяла её за руку. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. — Ты любишь его. Не отрицай. Я вижу это. И он... он любит тебя так, как не способен больше никого любить — с одержимостью, с болью, со страстью, которая сожжёт его, если он не получит тебя. Но вы не можете быть вместе, пока я здесь, как его законная жена. И пока ты — его сестра в глазах мира. — Что мы можем сделать? — прошептала Ямала, чувствуя, как в её груди смешиваются страх и безумная надежда. — Мы можем сыграть свою пьесу, — сказала Аврил, и в её глазах зажёгся неожиданный, почти озорной огонёк. — У меня есть план. Но для него нужна третья. — Третья? В этот момент из-за той же арки,что и Аврил, вышла Маатнефрура. Она шла своей лёгкой, уверенной походкой, и на её лице была спокойная, понимающая улыбка. Она подошла и села с другой стороны от Ямалы, завершив круг. —Третья — это я, — сказала она. — И моему мужу, Литаху, тоже кое-что известно. Не всё, но достаточно, чтобы помочь. Ямала смотрела то на одну, то на другую, чувствуя, как реальность двора начинает трещать по швам. —Я не понимаю... — Мы создадим легенду, — пояснила Аврил, понизив голос. — Легенду о чуде. Я, исцелённая от смертельного проклятия, получу от богини Хатхор видение. Я должна удалиться в её главный храм в Абу-Симбеле, чтобы отблагодарить её и молиться о процветании Египта до конца своих дней. Это почётно, безупречно и... навсегда удаляет меня из дворца как жену. — А Литах, — подхватила Маатнефрура, — как верховный жрец, подтвердит это видение и будет моим... нет, нашим духовным покровителем в этом путешествии. — Она слегка покраснела, но держалась уверенно. — Мы уедем вместе. Под видом служения. Ямала едва верила своим ушам. Две самые влиятельные женщины при дворе, жена фараона и жена верховного жреца, замышляли мирный государственный переворот ради её счастья. —Но... Ямала? Принцесса? Все ещё помнят её. Помнят, что она его сестра. — А что, если принцесса Ямала действительно умерла, — заговорила Маатнефрура, — но её чистая душа, искупленная страданием, была возрождена богами в новом теле? В теле женщины, прошедшей через огонь и воду, женщины-целительницы, которую фараон, потрясённый её мудростью и силой, берёт в жёны как дар небес? Для этого потребуется грандиозный ритуал отречения и перерождения, который проведёт Литах. И публичное чудо. — Чудо? — переспросила Ямала. — Представь, — сказала Аврил, её глаза блестели. — В день моего отъезда, перед народом, ты, Уджат, совершаешь обряд исцеления над умирающим ребёнком из народа — тем, кого уже сочли безнадёжным. И ты исцеляешь его. На глазах у всех. Литах объявляет это знаком: боги принимают тебя, они смывают с тебя старое имя и старую кровь. Ты больше не Ямала. Ты — Сат-Небет («Дочь Владычицы»), земное воплощение милосердия Исиды. А затем... — она сделала драматическую паузу, — фараон, движимой благодарностью богов и признанием твоей unmatched ценности, предлагает тебе руку и трон. Кто осмелится усомниться в воле богов, явленной через верховного жреца и бывшую царицу? План был безумным. Грандиозным. И опасным. Но в нём была железная логика и безупречный пиар. Это был не обман, а создание новой правды. — А Хека? — спросила Ямала, и её голос дрогнул. Аврил и Маатнефрура переглянулись. Выражение их лиц стало сочувствующим, но твёрдым. —Он должен будет уйти, — тихо сказала Аврил. — Его присутствие будет разрушать легенду. Он — часть твоей прошлой, тайной жизни. Он — тень, от которой ты должна окончательно освободиться, чтобы выйти на свет как новая. Мы поможем ему. Дадим богатство, охрану, новые земли на границе, где он будет героем. Но он не может остаться здесь. Сердце Ямалы упало. Цена была чудовищной. Предать человека, который подарил ей жизнь. Обменять его на трон и на брата. — Он не согласится, — прошептала она. —Тогда тебе придётся убедить его, — сказала Маатнефрура. — Или выбрать. Его — или будущее с Бифету, будущее, где ты сможешь изменить тысячи жизней, а не только тех, кого коснёшься своими руками. Это выбор между личным счастьем и... судьбой. Они встали. Аврил положила руку на плечо Ямалы. —Подумай. Но недолго. Мой «озарение» должно случиться через три дня. А для «чуда» с ребёнком нужно найти подходящего больного. У нас есть связи среди бедняков. Мы уже ищем. Они ушли так же тихо, как и появились, оставив Ямалу одну у фонтана с головой, идущей кругом от масштаба заговора, в который её только что посвятили. Она чувствовала себя пешкой в чужой игре, но пешкой, которой предлагали стать королевой. Цена короны была ясна: Аврил навсегда уходит в изгнание-почёт, Хека изгоняется из её жизни, а она сама должна публично убить своё прошлое и возродиться в огне лжи, которая станет новой правдой. И где-то в центре этой паутины был он — Бифету, который, возможно, даже не подозревал, что три женщины уже плетут будущее, в котором он получит всё, чего желает. Остался последний, самый тяжёлый разговор — с Хекой. И она знала, что это будет самая мучительная сцена в её жизни. Завтра, в библиотеке, она даст Бифету свой ответ. А сегодня вечером ей предстояло сделать выбор, который разобьёт одно сердце, чтобы, возможно, обрести всё. ......... Вечер застал Ямалу в полной прострации. Она металось по своим покоям, мысленно проигрывая разговор с Хекой. Каждое воображаемое слово звучало как приговор. Она представляла его глаза — сначала недоверчивые, потом полные боли, а затем и холодного, окончательного разочарования. Она не могла. Не сейчас. Ей нужно было время, воздух, чтобы понять, что делать с этим чудовищным «подарком» от Аврил и Маатнефруры. Она решила отложить разговор. Сегодня она была слишком слаба. А завтра... завтра она даст ответ Бифету в библиотеке. Может быть, к тому времени в её голове что-то прояснится. Но дворец жил своей жизнью. И слуги Аврил, исполняя план своей госпожи, уже начали готовить почву для «видения». Шёпот о том, что исцелённая царица проводит ночи в молитвах и постах, пополз по коридорам. И этот шёпот, как и всё во дворце, рано или поздно достигал ушей фараона. На следующее утро, за час до назначенной встречи в библиотеке, Бифету вызвал к себе Литаха под предлогом обсуждения предстоящего праздника Опет. Но как только дверь закрылась, фараон отбросил церемонии. — Что происходит с царицей? — спросил он без предисловий, его взгляд был острым как бритва. — Мне докладывают о её «ночных бдениях» и «поисках духовного пути». Это её идея? Или... — он сделал паузу, впиваясь взглядом в жреца, — идея её новых подруг? Литах сохранял внешнее спокойствие, но внутри похолодел. Он знал, что фараон проницателен, но не ожидал, что слухи дойдут до него так быстро. —Великий дом, царица, пережившая чудесное исцеление, естественно, обращена мыслями к богам, — осторожно начал он. — Она благодарна за своё возвращение к жизни. — Не играй со мной в слова, Литах, — голос Бифету стал тихим и опасным. — Я знаю, что моя жена встречалась вчера в саду с целительницей и твоей женой. И я знаю, что после этой встречи по дворцу поползли странные слухи. Теперь ты мне скажи, как верховный жрец и мой давний друг: что они замышляют? Под весом этого прямого взгляда и тона, не терпящего лжи, Литах дрогнул. Он был жрецом, но прежде всего — человеком, который любил Маатнефруру и был в долгу перед Аврил за её молчаливое благословение их союзу. И он ненавидел эту ложь. —Они... они хотят дать тебе свободу, великий дом, — выдохнул он наконец, опуская глаза. — И дать ей... шанс. — Свободу? Шанс? — Бифету медленно поднялся из-за стола. — Объясни. И Литах, раздираемый между долгом перед фараоном и обещанием, данным жене, в скупых, сжатых фразах изложил суть плана: «видение» Аврил, её уход в храм, ритуал перерождения для Ямалы, публичное чудо... Он опустил лишь детали о поиске больного ребёнка. Когда он закончил, в тронном зале повисла гробовая тишина. Бифету стоял неподвижно, но по его лицу пробежала волна таких сильных и противоречивых эмоций, что даже Литах отшатнулся. Там было и ошеломление от масштаба затеи, и горькое восхищение хитроумием Аврил, и вспышка дикой, неконтролируемой надежды... которая тут же сменилась леденящей яростью. — И она... Уджат... она согласилась? — спросил он голосом, в котором дрожали сдерживаемые эмоции. — Я не знаю, великий дом, — честно ответил Литах. — Царица сказала лишь, что предложила ей этот путь. Ответа я не ведаю. Этого было достаточно. Бифету понял всё. Ямала знала. И вместо того чтобы прийти к нему, рассказать, спросить... она молчала. Она позволяла другим строить его судьбу и свою. А значит... она колебалась. Или того хуже — собиралась отказаться. Отказаться от него. От трона. От всего, что он, в своем ослеплении, уже начал считать возможным. Ярость, чёрная и всепоглощающая, поднялась в нём. Она была направлена не на Аврил — её поступок, хотя и самоуправный, был актом невероятного самоотречения и... любви к нему. Не на Литаха — он был лишь вестником. Его гнев был направлен на Ямалу. На её нерешительность. На её связь с тем странником. На то, что она смела рассматривать отказ, когда ему уже показали рай, в который можно войти. — Выйди, — прошипел он Литаху. Тот, бледный как полотно, поспешил ретироваться. Бифету не пошёл в библиотеку ждать её. Он ворвался в её покои. Хека, сидевший у входа, вскочил, загородив дверь, но взглянув в лицо фараона, увидел там такую бурю, что невольно отступил на шаг. Бифету даже не взглянул на него. Он распахнул дверь. Ямала стояла посередине комнаты, одетая для встречи в библиотеку. Увидев его лицо, она поняла — он всё знает. —Выйди, — бросил он через плечо Хеке, не отрывая взгляда от неё. — Он остаётся, — сказала Ямала, собрав всё своё мужество. Её голос дрожал. — ВЫЙДИ! — рёв Бифету сотряс стены. Это был не голос правителя. Это был крик раненого зверя, в котором смешались ярость, боль и бессилие. Несколько стражников, услышав крик, показались в дальнем конце коридора. Хека, стиснув зубы, взглянул на Ямалу. Она, бледная, едва заметно кивнула. Он вышел, захлопнув за собой дверь, но остался стоять вплотную к ней, готовый вломиться обратно в любую секунду. — Ты знала, — начал Бифету, его слова падали как удары камня. — Ты знала об их плане. И ты молчала. Ты позволила им... осмелиться распоряжаться моим троном! Моей жизнью! Мной! — Они хотели помочь! — попыталась возразить она. —МНЕ НЕ НУЖНА ИХ ПОМОЩЬ! — он в два шага оказался перед ней, схватив её за плечи. Его пальцы впились в её плоть так, что ей стало больно. — Мне нужна была твоя! Твоё решение! Твой ответ! А ты что делала? Взвешивала? Сравнивала? Думала, стоит ли этот трон того, чтобы расстаться со своим пастухом?! — Не называй его так! — вырвалось у неё, и её собственный гнев, наконец, прорвался сквозь страх. —А как иначе? Он — твоё прошлое! Песок, из которого тебя вытащили! А я... я предлагаю тебе будущее! Власть! Себя! — Он тряхнул её. — И ты... ты отказываешься? Ты предпочитаешь ему вернуться в ту грязь, из которой выползла?! Его слова были жестокими, несправедливыми, выстраданными. В них была вся его боль от years of loneliness, вся ярость человека, который увидел спасение и боится, что его отнимут. — Я не отказываюсь! — крикнула она в ответ, вырываясь. — Я не знаю! Это слишком много, слишком быстро! Ты просишь меня предать человека, который спас мне жизнь! Просишь стать частью лжи! Стать кем-то другим! — Ты УЖЕ не та, кем была! — закричал он, и в его крике слышались надрывные нотки. — Ты умерла! И родилась заново! Так доведи же это до конца! Прими то, что тебе дают! Прими меня! В приступе бешенства он притянул её к себе и грубо, жадно прижал свои губы к её. Это не был поцелуй. Это была атака, попытка пометить, присвоить, доказать силой то, чего он не мог добиться согласием. В нём не было страсти, только ярость и отчаяние. Ямала отшатнулась, ударив его в грудь. На её губах был вкус крови — то ли его, то ли её, от того, как он прикусил ей губу. —Нет! — выдохнула она, и в её глазах стояли слёзы ужаса и оскорбления. — Не так! Никогда так! Он отступил, тяжело дыша. Его ярость начала спадать, уступая место леденящему, страшному осознанию того, что он только что натворил. Он увидел её испуганное лицо, синяки, которые, он знал, останутся у неё на плечах от его пальцев, каплю крови на её губах. Он увидел своё собственное отражение — не фараона, а тирана, насильника, потерявшего контроль. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его лицо стало пепельно-серым. —Я... — голос его сорвался. Он не закончил. Он развернулся и вышел, пройдя мимо Хеки, который, услышав крик, уже вложил руку в рукоять ножа. Их взгляды встретились на мгновение — взгляд фараона был пустым, взгляд странника — полным смертельной ненависти. Дверь закрылась. Ямала, обессилев, опустилась на пол, обхватив себя руками. Её тело тряслось. От губы шла кровь, плечи горели. Но это была ничто по сравнению с болью внутри. Он разрушил всё. Своей яростью, своей жестокостью, этим поцелуем-насилием он уничтожил хрупкий мост доверия, который начал строиться между ними. Теперь между ними стояла эта сцена. Навсегда. А в коридоре Хека, не говоря ни слова, вошёл внутрь, увидел её и замер. В его глазах вспыхнула ярость, затмившая даже ревность. Он молча достал из сумки мазь, смочил ткань в воде и опустился перед ней на колени. Его руки, обычно твёрдые и уверенные, теперь дрожали, когда он начал стирать кровь с её губы. В его молчании было больше укора и боли, чем в любых словах. Он видел её разбитость и понимал: что-то сломалось сегодня. Не только между ней и фараоном. Что-то сломалось в ней самой. И где-то в своих покоях Бифету стоял перед окном, смотря в никуда, и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он проиграл. Не заговорщицам. Себе. Своей неуправляемой ярости. Теперь она никогда не посмотрит на него без страха. А он... он никогда не простит себе этого взгляда в её глазах. План Аврил лежал в руинах. И его собственные надежды — тоже. Оставалась только пустота и горькое послевкусие триумфа, который обернулся самым сокрушительным поражением.