Only fools play the hero

Один в поле не воин, ведь так?

В один из дней в университете Минхо внезапно задал Хёнджину провокационный вопрос, ответ на который тот категорически не желал озвучивать вслух. Молчание между ними в буквальном смысле прошивало воздух, словно пули, осыпаясь на землю кучкой пепла и тонкими электрическими молниями. И каждый из них ощущал тяжесть в груди от осознания того, что после того вечера внутри них явно что-то надломилось. Минхо закашлялся и почти залпом выпил остаток кофе, морщась от неприятного привкуса, пока случайно не заметил на краю стола наполовину смятый кусок бумаги. Хёнджин с ювелирной точностью проследил траекторию его взгляда и попытался смахнуть предмет, но был ловко остановлен кольцом из холодных пальцев. Судя по реакции, эта вещица была крайне занимательной для парня, с учётом того, что на ней красовалось его имя. При взгляде на Хвана Минхо ощущал похожие чувства и старался как можно крепче запереть их внутри и сохранить это тепло, которое тот дарил своим присутствием. Возможно, Джисон был прав, когда говорил, что понять его одиночество может кто-то такой, как Хван Хёнджин. Он принял его со всеми тараканами в голове, с самого начала увидев в нём совершенно другого человека. Его настоящего.

Хван Хёнджин.

Список целей на этот месяц до дня рождения:

Прожить день так, будто он последний в моей жизни.

1) Поесть острый хого.

2) Стать другой версией себя.

— Последний в твоей жизни, серьёзно? Это что, предсмертные желания? — Хёнджин безуспешно пытался отнять жалкий кусочек бумаги, уже даже не заботясь о его сохранности, только лишь бы его не дочитали до конца. Минхо ловко блокировал все удары и не мог заставить себя убрать с лица глупую улыбку, особенно из-за второго пункта, жирно подчёркнутого красным маркером. Кто же знал, что стоящего перед ним человека вообще заботило что-то подобное. Перекинувшись через парту, он силком вытащил Хвана из аудитории под ничего не понимающий взгляд Феликса и гул таких же неугомонных студентов. Минхо на полном серьёзе решил выполнить все оставшиеся два пункта, собираясь начать с самого первого и уже предвкушая довольно сытный ужин. Тётушка часто готовила хого с говядиной или острым перцем, поэтому тот с огромным любопытством впитывал всю информацию, каждое движение ложкой, а также необходимое количество ингредиентов. Однако, стоя на кухне, Хёнджин попытался удивить Минхо своими кулинарными способностями, но явно не был готов к столь провальному исходу событий. Складывалось ощущение, что в помещении произошёл как минимум атомный взрыв или что-то вроде той ситуации из старого мультфильма, в котором еда решила объявить людям войну. Хван честно проиграл этот бой и сквозь улыбку парировал оправданиями упрёки парня о том, какое же он недоразумение. Даже поселившийся с ним тот самый спасённый кот вальяжно сидел в стороне и возвышался над ними, не решаясь спуститься на грязный пол в поисках хоть какой-то еды. Это было бесполезно с учётом того, что продукты самоликвидировались, конечно, не без помощи самого повара. Решив больше не экспериментировать с едой, Минхо подумал устроить им гастрономическое путешествие по ближайшим лавочкам недалеко от магазина тётушки в поисках чего-то необычного и, желательно, не приготовленного кем-то вроде него, такого же горе-кулинара. Уже после недовольной ругани Минхо о том, что в случае чего у него не вырастет второй желудок, Хёнджин торжественно вручил ему парочку острых креветок под соусом на палочке, чей внешний вид не внушал никаких опасений. Заведение славилось огромным выбором уличной еды, её разнообразием с учётом вкусовых предпочтений и кошелька клиента. Минхо не отставал от изумлённого парня, затаившего дыхание и разглядывающего небольшие лавочки и сувенирные магазины. Он никак не мог удержаться от комментария о чрезмерной худобе Хёнджина даже по меркам среднестатистического корейца, получая следом ощутимый пинок. Была бы его воля, он скупил бы здесь половину всех лавок и под прицелом заставил того съесть всё до крошки. Однако Хван особо ничего не покупал, будто находясь в поисках чего-то конкретного и не забывая благодарить каждого за радушный приём и бесплатные угощения, приготовленные специально для таких гостей. Кто же знал, что этим ценным грузом, в поисках которого они оббегали половину местных жителей, окажется то самое суперострое хого и два маленьких шоколадных пирожных. Минхо только осторожно дотронулся до еды, как тут же поставил её место, причитая о том, что это сплошная химия, если хорошенько изучить этикетку. Хотя сам был не лучше и часто злоупотреблял снэками. — Тебе никто не говорил, что у тебя странные вкусовые предпочтения? — Хёнджин на эту фразу только недовольно фыркнул и даже не оторвался от еды, пока рядом сидящий Минхо в этот момент размышлял на тему того, что эту красно-синюю бестию явно не учили аккуратно есть. Половина содержимого то и дело через секунду оказывалась на чёрных джинсах, явно оставляя после себя жирные пятна, но, видимо, того это мало волновало, потому что Хван с наслаждением уплетал остатки. Минхо и сам проголодался, но, честно говоря, не хотел ничего из представленного и только с неохотой пил какой-то вишнёвый лимонад, после вручая его парню из-за страха, что такими темпами тот просто подавится. — Глядя на тебя, можно подумать, что в стране голод. — А ты, я посмотрю, острый на язык. Думаю, тебе стоит на время занять его чем-нибудь, — Хван с ехидным прищуром наугад прицелился одним из мясных шариков и запульнул прямо в парня, не рассчитав расстояние и попав тому прям за шиворот, между капюшоном кофты и футболкой. Конечно, это не было его целью, скорее где-то уровень лба или щека, но и так неплохо, если учитывать тот факт, как дёрнулся от неприятных ощущений Минхо и со смешным кряхтением пытался вытащить несчастный горячий шарик из-под одежды под удивлённые взгляды прохожих. Всё равно ему не нравился цвет толстовки в сочетании с его волосами. За две недели с момента появления силы волосы Минхо отросли довольно сильно и наполовину скрывали его кошачьи глаза. Он изредка заправлял мешающие пряди за ухо и с восторгом в глазах наблюдал за каким-то уличным импровизированным шоу после их трапезы, в котором разыгрывалось какое-то историческое событие. Приятно осознавать, что такие весьма незначительные вещи приносили радость всем случайным прохожим, а не какая-то дорогая безделушка, сделанная без души за несколько сотен долларов. Хван усмехнулся своим же мыслям, когда заметил на чужих пальцах до сих пор не смывшуюся краску и вспомнил, как тот рьяно отбивался от него в попытках помочь подкрасить отросшие корни, а в итоге до сих пор ходил с копной волос всевозможных цветов. Спонтанные решения и лишённые здравого смысла идеи посреди недели были неотъемлемой частью Минхо, поэтому Хёнджин даже не удивился, когда тот после тяжёлого рабочего дня повёл его в сторону автобуса, усаживая почти в самом конце, где-то в районе старого, но удобного сиденья с многочисленными надписями. Чем-то Минхо был похож на стихийное бедствие со своим чрезмерно дерзким и неуправляемым характером, даже во время совместных игр на компьютере, но Хёнджину очень нравилась эта черта: наконец его дни стали не такими рутинными, так как он просто не знал, чего ожидать в следующую секунду. И это правда, ведь через минуту, выйдя из автобуса, Минхо громко прокричал поздравление и вручил ранее спрятанную в рюкзаке коробочку с нелепой красной ленточкой сбоку. Эмоции зашкаливали, из-за чего Хёнджин даже не смог нормально удержать в руках подаренные ему бенгальские огоньки. Он замотался с подработкой и всем остальным, что совершенно забыл о важном атрибуте этого праздника. — Раньше я часто использовал бенгальские огни, когда мне было страшно. Огонь весьма непредсказуем, а так ты будто держишь маленькие звёздочки и сам руководишь ими. Давай, попробуй, — Минхо осторожно обхватил чужие запястья и отвёл в сторону несколько раз так, чтобы искорки от фитиля красиво переливались в непроглядной темноте. Чем-то напоминало звёздное небо, которое Хёнджин видел только в полной тьме. Он запоздало вспомнил о подарке и с виноватым видом зажёг свечку на заметно помятом торте, о котором обмолвился несколько дней назад в кафе, где работал. Работникам было запрещено покупать продукцию даже после закрытия, весьма дурацкое правило, тем более этот торт было крайне тяжело достать. — К сожалению, я не довёз его в сохранности, но надеюсь, он всё такой же вкусный. Загадай желание. Чего бы ты хотел больше всего? — Раньше я всегда загадывал, чтобы мои родители отпраздновали его вместе со мной, побыли рядом хоть немного. Я просил об этом на протяжении всех этих лет, в какой-то момент даже стал ненавидеть свой день рождения, — Хёнджин резко вспомнил, как его мутило от приторного праздничного ужина его родственников, которые в его день рождения предпочитали делать вид, будто он вовсе лишь часть декора. Ему часто приходилось веселить себя самому и мечтать о том, чтобы в дверь его комнаты зашли мама и папа, но каждый раз он проводил этот день в слезах, на утро как ни в чём не бывало отправляясь на утренние репетиции или в гости к Феликсу. — Но, знаешь, я впервые праздную не в одиночестве. Это правда очень многое для меня значит. — Ты никогда не думал о том, что судьба поступила несправедливо по отношению к нам? — Минхо по-настоящему задумался на эту тему, как тут же почувствовал на щеке большую часть крема с торта, который находился в опасной близости от него, казалось, ещё одно слово и тот со стопроцентной вероятностью окажется на его лице уже полностью. Прямолинейность парня особо никогда не шла ему на пользу, а в данный момент и вовсе могла стать причиной катастрофы. — Что ты творишь? Я же пытаюсь донести до тебя свою мысль, но судя по твоему выражению лица, это было крайне неуместно, не так ли? Хорошо, я молчу, а теперь положи "оружие" на место. — Довольно проницательно с твоей стороны, но давай сейчас немного попробуем исправить ситуацию. Тебе не кажется, что крем горчит? — уже по игривому блеску в глазах Хёнджина Минхо должен был догадаться об очередном подвохе, но доверился своему чутью и понял свою ошибку в тот самый момент, когда ощутил один из кусочков торта на своём лице. На этот раз точное попадание с неприятным сюрпризом в виде испорченной укладки и липких рук. Крем медленно стекал в уголки рта, от чего парень недовольно мычал и тщетно пытался избавиться от всего этого, пока виновник не мог остановить икоту от безостановочного смеха. — Так намного лучше. Умеешь же испортить момент.

«Опять активировал свои демонические настройки».

«У тебя нездоровая фиксация на пауках, Минхо».

«У меня? Кто бы говорил».

Запах краски для волос всё ещё тонким шлейфом витал в ванной комнате, смешиваясь с приторным малиновым ароматом какого-то дешёвого кондиционера из местного масс-маркета, пока Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к чужим коленям в ожидании, когда парень наконец закончит наносить смесь. Хёнджин лениво перебирал его подсохшие волосы, любуясь тем, как новый оттенок играл в свете лампы. Ли сидел послушно, словно кот, не норовя сбежать или прекратить процедуру, в которой, по его словам, он не так сильно нуждался, дожидаясь очереди, когда и сам "герой" захочет измениться. Разговор о каких-либо модификациях во внешности они поднимали нечасто, но Минхо, как никто другой, видел, что Хёнджину было крайне необходимо стать новой версией себя, хотя бы на недолгий срок. Для него это не было обычной сменой образа или желанием поразить кого-то в университете, скорее попыткой вернуть себе собственное "я", утерянное в то время, когда собственных родителей не стало, а маска супергероя стала чем-то неотделимым. Сделать так, чтобы взгляд людей цеплялся за светлые свежевыкрашенные пряди с одной-единственной красной вдоль пробора, за чуть более дерзкую линию силуэта, а не за те самые черты, на которых он сам невольно засматривался дольше положенного. Минхо буквально понимал его без слов, периодически нажимая ладонью на затылок, чтобы тот больше не вертелся в попытках посмотреть в зеркало раньше времени. В этих прикосновениях было странное чувство контроля, от которого Хёнджин не шарахался, а, наоборот, подчинялся, потому что Минхо не давал ему просто уйти в самокопание и снова начать размышлять о вещах, которые не могли измениться по щелчку пальца даже с его уникальными способностями. Полуночный гость в его лице словно забирал часть напряжения себе через крепкую хватку на шее, через пальцы, которые без колебаний удерживали хозяина квартиры в нужном положении. Минхо сидел на краю кровати среди разложенных красок, перчаток, использованных ватных дисков и серебряной серьги в маленьком прозрачном пакете, отчего атмосфера напоминала какой-то странный домашний ритуал. От парня исходила та особенная собранность, когда человек становился почти невыносимо внимательным: не ласковым и мягким, а именно таким, от которого невозможно было спрятаться за привычной неловкой шуткой, солгать, чтобы избежать ненужных вопросов. Минхо осторожно промакивал волосы полотенцем, поднимал выкрашенные пряди, убирал их со лба, сушил, снова запускал пальцы в ещё влажную длину, отчего с каждым движением в зеркале проступал собранный заново Хван Хёнджин. Новый цвет делал черты лица резче, глаза ярче, но как только серьга блеснула в свете лампы, тело выдало парня гораздо раньше собственных мыслей напряжёнными от страха плечами и побелевшими костяшками пальцев. Минхо бесшумно подошёл ближе, развернул его лицо к себе и задержал ладонь на челюсти, фиксируя так, что уже не дёрнешься, даже если захочешь. Сначала холодные пальцы коснулись мочки уха, слегка сжимая и проверяя реакцию, лишь после с силой надавили иглой в месте пометки, чем вызвали резкую вспышку боли. Когда всё закончилось, Хёнджин ещё несколько долгих секунд неподвижно сидел, не открывая глаз, лишь после недовольно зашипел, когда Минхо проверил серьгу, осторожно касаясь кожи рядом, а затем отстранился ровно настолько, чтобы он смог взглянуть на результат в зеркало. — Ты обещал рассказать правду, когда придёт время, только давай без токсичных шуток о супергероях, — тихо произнёс Хёнджин, нарушая тишину и притягивая ладонь парня к своей щеке. В этой несвойственной ему прежде нежности таилось то самое чувство, о котором каждый из них предпочитал молчать, будто с их силой было не время и не место для подобного. Давно забытые установки сбоили, а реальность тем или иным способом по-прежнему сталкивала их в самых неожиданных ситуациях. — Знаешь, ты выглядишь намного моложе, когда не пытаешься строить из себя человека, который лично расправится с тремя мафиозными кланами за один вечер. Как-то ты сказал мне, что в мире нет ни единого человека, который бы жил без страха. Все мы чего-то боимся и хотим забыть. — Минсу был моей первой точкой невозврата, — начал Минхо, и его голос звучал настолько глухо, словно перед глазами застыли воспоминания того дня, как старая заезженная киноплёнка, концовка в которой была известна вдоль и поперёк, как боль, прожитая сотни раз подряд. — Когда ты обретаешь такую силу, то начинаешь неосознанно верить, что ты — бог, которому подвластно всё. Что ты можешь спасти всех, а потом по воле судьбы оказываешься в той самой безвыходной ситуации, когда простая физика оказывается сильнее твоих паучьих рефлексов. Он не был героем, Хёнджин. Минсу был обычным парнем, который просто любил меня. И он умер просто потому, что в тот вечер оказался не в то время и не в том месте. Всё это время, когда смотрел на тебя, я видел его, поэтому пытался всячески оттолкнуть, нахамить — лишь бы ты не стал «следующим». — Я не Минсу, Минхо, меня сложно отнести к разряду простых смертных, — взгляд Хёнджина вдруг стал серьёзным, лишённым его привычной игривости. — В конце концов, я такой же Человек-паук, как и ты, и не позволю какой-то там судьбе забрать меня. Я слишком самовлюблён, чтобы так просто исчезнуть со страниц этой истории. Перестань считать всё происходящее «ошибкой». — Хёнджин вдруг замолк, когда Минхо потянулся снять свою худи, наблюдая, как чужие пальцы на секунду задержались на кромке ткани чёрной домашней футболки. Тот привык переодеваться быстро, одним движением, отворачиваясь и не давая чужим глазам задержаться. Привык к высоким воротам, к повторяющимся движениям, за которыми пряталась выученная осторожность, но в этот вечер Минхо впервые не захотел прятаться.

Каждая потеря оставляла шрам на душе,

но делала гораздо сильнее.

Хёнджин не просто смотрел, а изучал новую карту чужой боли с невыносимым внутренним любопытством перед таким жестом полной капитуляции от человека, который собственноручно вывернул душу наизнанку и дал возможность распоряжаться полученной информацией, как вздумается. Кончик собственного указательного пальца медленно очертил округлый край самого большого шрама, чувствуя, как мягкая плоть сменилась плотной, глянцевой тканью рубца. Вёл линию, не отрываясь, ощущая каждый микроскопический бугорок, каждую неровность, которую время так и не смогло сгладить. Чем-то это было похоже на чтение шрифта Брайля, где через кожу человек пытался понять, что именно произошло в тот день, когда след появился, и какая за ним скрывалась история. Когда его ладонь скользнула ниже, по рёбрам, он почувствовал, как Минхо невольно втянул живот, но руку не убрал, позволяя жару своего тела передаться сидящему рядом парню. Затем развернул кисть и прижал всю ладонь целиком к россыпи мелких белых штрихов на боку. Кожа здесь была весьма тонкой, поэтому именно в этом месте отчётливо ощущался быстрый ритм сердца Минхо. — После его смерти я думал лишь об одном: если сердце так болело, значит, проблема в нём. Значит, если заставить его замолчать, всё наконец закончится и внутренняя боль утихнет, — Минхо говорил с паузами, прокручивая в голове тот переломный момент, когда горе от потери Минсу стало настолько невыносимым, что он просто перестал воспринимать себя как живого человека. Смерть близкого оставила в душе такую пустоту, что физическая боль казалась единственным способом заглушить ментальную агонию. Это не было хладнокровным решением — скорее, находясь на грани безумия от слёз и одиночества, он видел в собственном сердце корень всех своих бед. В ту ночь, чем глубже Минхо погружался в своё отчаяние и чем яростнее пытался «вырвать» боль из груди, тем сильнее реальность вокруг него начинала трещать по швам в момент наивысшего пика боли, когда он почти переступил черту, касаясь остриём ножа чуть дальше солнечного сплетения. Шрам, оставшийся на груди, стал вечным незаживающим напоминанием о том, как была хрупка человеческая жизнь.

А потом только новая вселенная,

новое утро и этот след на груди,

который отказывался исчезать.

Шрам не зажил до конца,

будто тело до сих пор помнило,

как больно было умирать.

Хёнджин на несколько секунд просто замер с найденными под кроватью красками, мысленно благодаря себя за то, что часто забывал напоминать себе о необходимости уборки художественных принадлежностей на свои законные места, вне зоны досягаемости. Кисть в собственных пальцах едва заметно дрогнула, когда он впервые бережно коснулся краской кожи, чем вызвал у Минхо неконтролируемую волну мурашек. Хёнджин начал вести тонкую линию рядом со шрамом, плавно, без нажима, отчего каждый штрих ощущался острее, чем должен был, из-за прохлады краски в контрасте с теплом чужой ладони, которая иногда придерживала за бок, чтобы удобнее было рисовать. Минхо невольно опустил взгляд, замечая, каким красивым был сидящий перед ним парень с чуть нахмуренными бровями и приоткрытыми губами в моменты, когда краска отказывалась слушаться художника. Тот рисовал медленно, словно не украшал, а разговаривал с каждым участком его кожи без слов, ведя витиеватый узор вокруг шрама и вплетая его в бесконечные линии единого рисунка. — Щекотно? — Минхо только отрицательно качнул головой в ответ на вопрос, хотя и отчётливо понимал, что каждое касание несло в себе не любопытство, а ласку, выбранную его личным мучителем как самый изысканный способ окончательно свести с ума. Тот отложил кисть на мгновение, чтобы растушевать краску только лишь кончиками пальцев, заостряя его внимание на едва заметном запахе масляной краски и прикосновениях, которые оставались на коже дольше самих линий. Хёнджин иногда наклонялся совсем близко, и тогда его волосы щекотали живот, из-за чего сердце Минхо начинало биться так громко, что казалось, его слышно далеко за пределами комнаты. Рисунок постепенно оживал: линии ложились вокруг шрама тонкими ветвями с лепестками и красивыми бутонами роз, пряча за собой то, что хотелось скрыть долгие годы. — Красиво, — почти на выдохе добавил Хёнджин, и Минхо не сразу понял, что речь шла не только о краске. На коже медленно подсыхали узоры, но там, где недавно проходили прикосновения, всё ещё будто горело. Он осторожно накрыл его запястье своей рукой, не давая отстраниться дальше, и в этом жесте было больше признания, чем в любых сказанных ранее словах. Его личный художник наклонился снова, и тёплые губы на секунду коснулись плеча Минхо, так легко, будто это тоже было частью ритуала, скрывая за столь незатейливыми прикосновениями едва заметную довольную улыбку. Подобный милый трюк имел гораздо больший эффект во все времена. — Ты специально это делаешь? Целуешь так, будто хочешь, чтобы я вообще перестал соображать, — вопрос, как и прежде, остался без ответа, так как на его плече расцвёл уже второй поцелуй — чуть более медленный, словно сидящий перед ним парень теперь уже не проверял границы, а запоминал каждый участок кожи лично, без всяких барьеров. Кисть Хёнджина всё ещё была зажата между пальцев, но теперь казалась и вовсе лишней в момент, когда он коснулся губами чуть выше, у самой линии шеи. Каждое прикосновение было бережным, и Минхо на это лишь тихо усмехнулся, не открывая глаз. — И как, получается? — парень наклонился к нему первым и смотрел почти дразняще, будто хотел проверить, насколько далеко Минхо позволит ему зайти. Поцелуй вышел чересчур нежным, и никто из них не заметил сразу, как чёрные нити, привычно сорвавшиеся с чужих пальцев, вдруг повели себя слишком смело вне воли своего хозяина. Сначала Хёнджин почувствовал едва уловимое щекотание у пояса брюк, а затем прохладное, почти неосязаемое прикосновение под тканью футболки. Нити уверенно скользнули по его рёбрам, медленно поднимаясь выше и в процессе исследования касаясь чувствительных ареолов. Минхо почувствовал, как парень над ним вздрогнул, и осознание происходящего ударило в голову почти сразу же, отчего его щеки мгновенно вспыхнули пунцовым. Он судорожно попытался отозвать свои силы, но нити, словно живые существа, всё ещё вились под чужой одеждой, не желая отпускать добычу. — Извини, я не контролирую это, когда... — Минхо замолчал, не в силах договорить фразу «когда мне слишком хорошо с тобой». Хёнджин по-прежнему оставался в том же положении, тяжело дыша, его футболка в нескольких местах была натянута изнутри этими невидимыми для посторонних, но вполне ощутимыми путами. Он опустил взгляд на свою грудь, где под тканью отчетливо шевелились чёрные тени, а затем снова посмотрел на зарывшегося под подушку Минхо. Как бы там ни было, им ещё предстояло научиться жить в гармонии со столь необычным проявлением силы. Отнюдь, Хёнджину дико льстила подобная ситуация, но сейчас лучшим решением для них было остановиться. — Сейчас я готов провалиться сквозь землю от осознания того, насколько это было быстро и с максимальным уровнем неловкости. Прошу тебя, только не смотри вниз. — Это звучит как угроза. — Это звучит как романтический прогресс, чёртов паутинник...

🕷🕸️🕷🕸️

Утро понедельника началось с того, что в коридоре университета стоял слишком возбуждённый студенческий гул — тот самый, когда половина женской аудитории репостила какую-нибудь сенсационную новость на общих форумах, не забывая вслух обсуждать друг с другом самые провокационные заголовки для соцсетей. Феликс закинул на плечо сумку и тут же замер у лестницы, медленно моргнул и увидел, как две первокурсницы у стойки охраны одновременно сделали вид, что заняты телефонами, хотя только что почти не дышали в его сторону. Он непонимающе уставился на доску объявлений, где на самом верху висел распечатанный лист с фотографией, снятой кем-то из аудитории в тот самый день. На снимке Минхо стоял слишком близко к Хёнджину, рука покоилась у того на запястье, а голова была чуть наклонена, из-за чего не оставалось простора для фантазий. А ниже красовалась подпись: «Кому есть что скрывать, стоит смотреть в оба». Сегодня во что бы то ни стало он обязан выяснить, что, чёрт возьми, происходит. Уже в аудитории Феликс обозначил своё присутствие громким ударом учебника об стол в надежде хоть таким образом показать, что явно не намерен отпускать ситуацию, особенно, когда у него на руках имелось прямое доказательство. — Если бы не сегодняшнее подтверждение моих подозрений, я бы даже не пошёл за вами. А что ещё более подозрительно, так это то, что недавно Минхо-хён чуть не рухнул в аудитории, а ты сорвался с места быстрее, чем преподаватель успел сказать «самостоятельная работа», потом вы оба исчезли так быстро, будто в универе был какой-то тайный марафон, не иначе. И после всего я должен поверить в обычную усталость? Вы оба чертовски хорошие актёры, особенно когда в последнее время так хорошо спелись друг с другом, — после окончания гневной тирады от Феликса Минхо наконец поднял чуть усталый взгляд, догадываясь, что этот вечный источник энергии принципиально не оставит их в покое. — Хёнджин, ты в порядке? — вырвалось у Феликса прежде, чем он успел себя остановить. — Выглядишь весьма сонным. Что, охранял его? И только попробуй сказать что-нибудь про любовь к драме. Твоя способность — увиливать от ответа, и в твоём случае это абсолютно одинаковые вещи. — Ликс, если бы мы что-то скрывали, ты бы явно узнал последним, — Хёнджин замер на долю секунды, потом снова принял беззаботный вид и протянул Феликсу дольку яблока, купленную в киоске рядом со станцией метро в виде перекуса. — Ешь, в таком настроении ты даже без кофе невыносим. И нет, это не попытка подкупить, а лишь спасти нас всех от твоих обвинительных речей до девяти утра. — Минхо коротко усмехнулся, а Феликс лишь переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, словно они заранее договорились, что любые странности надо прятать за шутками и сухими ответами, и слишком явно делали вид, что ничего необычного не произошло. — Даже если бы секрет и существовал на самом деле, а не только в твоей голове, ты бы всё равно вытряс из нас только половину правды и кучу нервов.

«У меня талант чувствовать ложь».

«У тебя одержимость всякими университетскими сплетнями».

«У меня лишь простое любопытство».

— У тебя допросный метод, и если оставить тебя наедине с потолком, не факт, что победа будет за ним. В последнее время в твоей голове слишком громкие мыслительные процессы; уверен, что тебе вообще важно, что мы в итоге скажем? — спокойно добавил Минхо, на что Феликс раскрыл рот, чтобы возмутиться, но в этот момент над их головами резко раздался голос преподавателя. Мужчина средних лет держал в руках планшет с таким видом, будто уже заранее пожалел о своём решении дать им на месяц одно общее практическое задание. Суть задания заключалась в том, что они должны были создать одну работу в трёх формах, вписав в них основные элементы своих специальностей: танцевальные связки и серию визуальных художественных эскизов в живое выступление. На протяжении нескольких недель Феликс должен был научиться видеть композицию как художник, Хёнджин — сделать упор на технику в танце, а Минхо — рисовать и при этом не убить бумагу взглядом. Феликс вошёл в танцевальный зал с привычным ощущением, что хотя бы здесь, в этой части задания, всё будет понятно, так как танец всегда являлся для него простым способом разложить чувства на своеобразные движения, ритм и звучание в определённый момент музыки. Танцоры не могли выражать эмоции голосом, поэтому основным их оружием становилось собственное тело, которое порой говорило намного больше своего хозяина. Сначала шла разминка, базовые связки, отработка переходов, выученные задолго до общего задания, но так и не превратившиеся в полноценную хореографию. Минхо двигался почти безупречно, и именно поэтому Феликс сразу заметил, что что-то не так: у него были те же движения, но не та же отдача, как прежде. Будто каждое попадание в счёт стоило ему вдвое больше сил, чем раньше. Он чуть резче уходил в повороты, на мгновение позже входил в ритм, а на одном из переходов едва заметно сбился, замер на полшага и тут же исправился. Феликс нахмурился, а потом снова недовольно высказался об этом вслух, так как это было простое движение: разворот корпуса, шаг в сторону и синхронный уход в финальную позу. Хёнджин, который до этого сидел в стороне с альбомом в руках и тихонько наблюдал за ними поверх края листа, внезапно добавил, что эти стычки уже становились почти традицией их трио, отчего даже Минхо не смог не усмехнуться, потому что в этих странных наигранных колкостях и правда ощущалось что-то личное и родное. Будто они и правда могли стать отличной командой, если бы только перестали скрывать друг от друга половину правды. Феликс пока не знал, что именно происходит. Не знал ничего про силу, про то, почему его друг так быстро находил объяснение каждой странности, про то, почему Минхо иногда выглядел так, будто его тело вело с ним собственную бесконечную войну. Но он точно знал одно: рано или поздно всё равно доберётся до ответа, даже если ради этого придётся вытрясти его из Хёнджина по кусочкам и пережить этот дурацкий общий проект с танцами, рисунками и временным обменом специальностями. Феликс посмотрел на двух своих будущих мучителей, тяжело вздохнул и пробормотал: — Я уже жалею, что вообще в это ввязался. Почему бы вам двоим не добить меня окончательно? Это задание звучит как самое настоящее наказание, — возмущённо добавил он, тяжело дыша и ощущая, как по спине скатилась тонкая струйка пота, а сердце билось слишком быстро, будто он только что пробежал километров пять, а не сделал несколько нелепых связок перед двумя людьми. — То есть мы не просто страдаем, а делаем это официально и только по вине кафедры, решившей соединить нашу группу как «интересный эксперимент». Кстати, Хёнджин, Минхо впервые почти похвалил меня, сказав о том, что у меня есть потенциал. Как думаешь, стоит ли обвести красным данную дату в календаре? В отличие от тебя, я дружу со своим телом. Следующая часть тренировки была похожа на катастрофу с учётом того, как плохо Хёнджин усваивал материал, стоя посреди зала, пока Ли с каменным лицом объяснял ему базовую опору и отчитывал за танец «лицом», а не корпусом, с которым он никак не мог совладать. Через час тщетных попыток он уже тяжело дышал и смотрел на Минхо так, словно тот лично придумал силу притяжения и творил что-то за гранью человеческого понимания. От нелепых замечаний Феликса в духе: «собери таз и запомни, где центр» — и вовсе уже периодически подёргивался глаз, пока наконец-то не пришла очередь рисования. Хёнджин тут же почувствовал себя в своей стихии, пока не осознал, что должен не просто красиво набросать линию, а объяснить Минхо, как устроено мышление через образ. Феликс же, наоборот, неожиданно втянулся, рисовал сначала осторожно, будто боялся сделать что-то неправильно, но потом начал ловить удовольствие от самого процесса, при этом не забывая показать язык сидящему рядом одногруппнику. У Минхо же с рисованием дела обстояли гораздо сложнее: тот сидел перед листом с таким выражением лица, будто лист его оскорбил и никак не хотел сотрудничать хотя бы сегодня. Он частенько посматривал на них с явным раздражением, но никогда не спорил до того момента, пока Феликс украдкой не замечал взгляд парня, направленный на его лучшего друга, стоило тому перейти к объяснениям. Иногда, наоборот, Минхо становился колючим без видимой причины, если Хван касался его плеча или наклонялся слишком близко, поправляя что-то в эскизе. Феликс видел это снова и снова, но никак не мог сложить картинку воедино, пока в один из дней они не задержались в студии почти до полуночи, потому что переделывали финальный кусок танца. Уставший и злой, он уже хотел написать исчезнувшему другу что-нибудь едкое, как внезапно увидел из окна внутреннего двора две фигуры. Двое парней сидели на ступенях у запасного входа, между ними стояли два стаканчика кофе из автомата. На самом деле они не делали ничего особенного, просто разговаривали, но было в этом что-то личное, сродни маленькому хрупкому миру. С каждой новой тренировкой подозрения Феликса только росли. Он не знал ничего о реальной природе силы своего друга, не знал, что именно произошло в аудитории, и уж тем более не понимал, почему иногда Минхо после очередной ночной «прогулки» выглядел уставшим, но странно спокойным, словно Хёнджин каким-то образом влиял на него. Не был лекарством, панацеей в привычном понимании, просто вдыхал в того жизнь своим присутствием и старался не давать этому названия раньше времени. Но чем больше они смеялись, тем яснее Феликс видел другое. Между ними появилась крепкая связь, и особенно это проявлялось в работе во время танцев, где Минхо учил их собирать эмоцию в движение. Он был строгим учителем, иногда невыносимо требовательным, но когда Хёнджин или Феликс действительно ловили нужное состояние, его голос кардинально менялся, становясь мягче. Их общее задание постепенно превращалось не просто в учебный проект, а во что-то поистине личное. Танец становился чище, рисунки — гораздо смелее, а времяпрепровождение, которое поначалу все ненавидели, вдруг стало неотъемлемой частью вечера. Феликс упорно делал вид, что не замечал, как между ними всё чаще проскакивали крошечные шутки, понятные только им двоим. Однажды он всё-таки не выдержал. Они сидели втроём в пустой студии, дорисовывая финальные эскизы, пока Минхо внезапно не вышел за водой из-за сломанного на днях кондиционера, предоставив ему отличную возможность застать Хёнджина врасплох. Потому что сейчас должен был начаться настоящий допрос, без свидетелей и драматичных взглядов в сторону двери.

Они были совершенно безнадёжно влюблены.

— Ты ему нравишься? — Хёнджин вздрогнул, а потом медленно выдохнул, когда понял, что уйти от ответа не получится: его просто напросто загнали в угол. Он опустил взгляд на лист с эскизом, где три их фигуры были намечены быстрыми линиями, почти сцепленные в один единый организм. Складывалось впечатление, что не существовало никакого периода непонимания прежде, и их тандем и правда мог стать чем-то большим, чем просто галочкой в зачётке за отлично выполненную работу. По правде говоря, ему не хотелось шутить насчёт своих чувств, потому что они с Минхо и правда не оговаривали, что между ними напрямую, довольствуясь небольшим количеством безбожно стёртых границ. — А он вообще знает о твоих чувствах? Что если мы назовём это «операцией по вытаскиванию Минхо из его эмоциональной скорлупы»? Если мы завтра сдадим, я официально требую еду, сон и честные ответы хотя бы на половину своих вопросов. Хоть Феликс и чувствовал себя иногда лишним зрителем, на самом деле он становился свидетелем чего-то очень редкого, а именно того, как двое людей учились не только любить, но и жить бок о бок с тяжестью своих тайн. И, честно говоря, отправить этих двоих на свидание в кошачье кафе было гениальной идеей, которая могла стать началом признания или полного краха.