Растрёпанный ветрами

Молчание.        Высшая степень разочарования. Антон лишь презрительно фыркнул на очередную новость о том, что они переезжают. Третий раз за год. Горло чесалось, жгло от желания вновь высказать свое недовольство, как это было раньше, в первые разы. Но ему будто запретили говорить, будто кто-то отобрал любую возможность внятно изъясняться. Наверное, это были, всё-таки, его родители. Он так и не проронил ни слова против — помог собрать все вещи, в очередной раз объяснил Оле, что да там круче будет, чем в Москве, чем в Омске, чем где-то там ещё, Оль, не расстраивайся!, только лишь бы она не расстраивалась, лишь бы она не плакала, лишь бы не обижалась на родителей так, как обижается Антон. Забрал документы из школы, молча закрывал сестре уши и выкручивал звук в телевизоре на сто, когда с кухни доносились крики, и только в порыве немой истерики сорвал плакаты со стен. Легко отделались, скажите спасибо. Можете даже реверанс сделать, только не паясничайте. Антон так сильно надеялся, что это был последний раз, что Воронеж — это последняя инстанция, тут они и останутся, тут Петров и сложит кости, но, жизнь несправедлива. Жизнь вообще то ещё дерьмо уже лет пять, а то и шесть. Жить Антону не нравится, и не нравилось никогда последние годы. Жить.

Дурацкое слово,

Ни за что...

Некоторые люди уже мертвы при жизни. Когда они умирают, ничего не меняется: ни для них, ни для окружающих. И где он сейчас? Смотрит на, о боже, блять, посёлок, из окна пятого этажа, глотая остаточную горечь и ярость. Лазиет ядовитым зелёным взглядом в соседские окна. Хотелось бы залезть в черепные коробки жителям. Что вас тут держит? Не вы ведь всего лишь шестнадцатилетний парень, не вы ведь всего лишь десятилетняя девочка, кто вас заставляет здесь быть? Каждое утро расчищать снег просёлочной дороги, за копейки работать и не видеть ничего, кроме мрачных лиц вокруг. Не то чтобы Антон полностью смирился со своей судьбой, но он здесь уже неделю, и пора было бы отпустить злость на родителей и весь мир. Ничего ведь не изменится, если Петров начнет истерить, бить ногами и руками воздух, плакать навзрыд, и умолять родителей остановиться. Он, в какой-то степени, понимает, что это не закончится в ближайшие два года, пока ему не стукнет восемнадцать. Для него постоянные перебежки с места на место будут в прошлом, а вот для Оли и родителей — ужасной реальностью, тяжёлым настоящим, с запахом машинного масла, новых мест, и страха за свою жизнь. Тупые взрослые. В какой-то степени Антон отца уважает — благодаря нему, он, Оля и мама жили, лет десять точно, вполне хорошо. Себе ни в чем не отказывали: ни в дорогом стационарном компьютере, ни в неплохих квартирах в центрах городов, по которым они скитались, ни в престижной машине, в которой всегда пахло кожей и химозной ёлочкой над лобовым стеклом. Оля не нуждалась в игрушках: она, кажется, имела всех кукол Барби, которые когда-либо вообще выпускались. Антон тоже не оставался обделенным, он до сих пор хранит коллекцию самых крутых динозавров и моделей машин. Мама всё ещё носит дорогущую норковую шубу и такую же шапку. Антон с теплотой вспоминает, как пахло от мамы: морозом, сладкими духами и заботой, как забавно таял снег на настоящем меху, оставляя мокрые пятна. Но взрослые все равно тупые. Ни прибавить, ни отнять: лезть в криминал — удел дебилов, лишенных инстинкта самосохранения. Что там случилось — Антон наверняка не знает. Он не вдавался в подробности, хоть и пытался. Но ему было всего двенадцать, что он мог бы понять в жестоком взрослом мире? А сейчас уже пропало желание. Желание в принципе. Хоть какое-то. Папа ведь бухгалтер, самый обычный, Тош, ну что я делаю? Деньги считаю, да отчёты выписываю, по крайней мере, Антон так писал в сочинениях на тему того, кем работает его папа. Но разве обычные бухгалтера прячут свою семью по всему северному, а то и дальше, округу? А ещё их, походу, нашли. Опять. Иначе предположений, почему пришлось делать всё настолько экстренно, что Антон даже не успел доучиться десятый класс в прошлой Воронежской школе, нет. Он даже завел пару друзей — это был самый спокойный и дружелюбный класс за весь его школьный опыт. Но, распространяться об уходе нельзя в целях безопасности, поэтому даже директор не имеет чести знать, куда именно они переехали. Для него они вернулись обратно в Омск — действительность же вообще иная. Иная, и противная. Гадкая до спазмов в горле. — Антон, — Мать, даже не постучавшись, ну, конечно, её ведь дом — делает что хочет, и открывает двери тогда, когда хочет, ворвалась в его личное пространство. Глаза её не говорят вообще ничего хорошего, сверлят сына холодом, вкручивают в него стальные болтики, припечатывают к подоконнику, на котором он сидел и, как маленький воришка, взглядом залезал в чужие квартиры. — Тише сделай, — Она вытерла мокрые руки об фартук. Меняются только города и квартиры: мать же не меняется никогда, даже этот фартук она носит с Москвы. — Невозможно, по ушам долбят эти крики. Антон усмехнулся почти сардонически. Невозмутимо подплыл к стационарному компьютеру, который удостоился чести стоять в его комнате, и очень демонстративно прокрутил микшер на колонке, делая «Психею» потише. — Так нормально? Карина, вроде как, остается удовлетворена. Бегло рассматривает комнату Антона, и удручённо вздыхает, когда вслушивается в текст песни. «Он не придёт» ещё не самая трагичная песня Психеи, и, пусть в аннотации и написано «For girls», эту песню Петров всё равно горячо любит. Очень жаль, что конформисты-взрослые его вкусов не разделяют. Хоть бери и плачь новое чёрное море. Такое же солёное, но вряд ли почти круглый год тёплое. — Ну когда же ты это перерастёшь, — Она почти театрально положила руку на сердце. — Страдалец. — Мам, — Антон с неприкрытым раздражением сдул челку с глаза. — Ты ничего не понимаешь. — В моей юности тоже было модно... Яркими быть, — Мать огорчённо мазнула взглядом по сыну. — Но было модно быть панками и носить юбки короткие, колготки цветные. А ты на кого похож? Всё такое мрачное, поют у тебя, вон, про расставания и смерть. Тебе самому от этого не тяжело? Она морщится. Антон недовольно ведёт бровью, смотрит на неё зверем. — Меня, — Он специально агрессивно выделяет это слово, — Всё устраивает. Давай, мам, я тише сделал — всё, не делай, пожалуйста, мозг. Карина скрепя сердце ушла, до бела поджав губы, и оставив сына наедине со своими «страдальцами». Ничего она не понимает. В клипе они вообще не страдают, наоборот, над девчонками сопливыми глумятся. А ведь ни мама, ни папа, не понимают, что всё это — «страдания», мрак, косая челка, и тряпочные кеды даже в лютую зиму — всё, что даёт Антону не потерять себя в бесконечных переездах. Не понимают они, что в эмо-культуре чувств и эмоций больше, чем в любом их всех действии, в любом чувстве ими испытуемом. Он завтра пойдёт в школу. Возьмёт Олю за руку, и пойдет, перешагивая сугробы. Первый учебный день у Петровых начнется не первого сентября, а в начале декабря, в понедельник. Да, вот так, среди месяца. Второй раз в четвертый и десятый класс. В какой-то момент Петров настолько устал даже думать о том, что ему снова придется кому-то угождать, вливаться в коллектив, что умолял родителей просто оставить его на домашнем обучении. Что вылилось в грандиозный скандал, в ходе которого ему обрубили интернет (что приравнивалось к концу света). Никакого домашнего обучения, — по слогам растягивала слова мать, заплетая Оле косички, пока та виновато смотрела на Антона. Она знала. — Никто не даст тебе просиживать штаны дома за компьютером. Как же бесит то, что придется снова вливаться в коллектив. Или молчать, слушать едкие высказывания в свою сторону, и отлеплять от волос жвачку, или ссориться с кем попало, тратя нервы. Антон прекрасно знает, что никуда он не вольётся, в силу своих отличий от других. Эмо — молодёжная субкультура, образовавшаяся на базе поклонников одноимённого музыкального стиля и родственных ему. Никто не поймёт его. Если в Омске почти никто не говорил с ним, в Воронеже в его спину тыкали пальцем, то здесь ни у кого мозгов не хватит понять хоть что-то современное, высокое. Никто не будет делать комплименты его значкам и косой чёлке, в Омске его игнорировали и смеялись в школьных коридорах, когда думали, что эмокор в ушах того фрика долбит на максимум, но он все слышал, а здесь ему будут кричать «пидор» вслед, и бить, наверное, после школы. Мама говорит не ныть, помнишь, никакого домашнего обучения, хоть изведись и волосы рви. Она здесь выросла, именно поэтому выбор пал именно на этот посёлок. Люди здесь приветливые, честные и добрые, у неё была замечательная школа. Ага, как же, это было чуть ли не сто (всего двадцать с лишним) лет назад. Мам, сейчас двадцать первый век, две тысячи восьмой год, о чём ты вообще можешь рассуждать, если уехала отсюда ещё в девяностых?! Антон перекрутился на старом компьютером кресле, открыл Аську. На зло маме, всё-таки, выкрутил колонки обратно, наслаждаясь льющейся в уши резкой и агрессивной музыкой. Непозволительное бунтарство.

tainted_bunny

хай!

tainted_bunny

я так жоска влип

Петров грызёт колпачок рядом лежащей ручки, думая, что же еще написать. К кому обратиться, кому посетовать на несправедливость, ничего не раскрывая о себе и не вызывая мерзкой жалости?

tainted_bunny

такому как я места тут нет :cry:

Xx_ПРАХ_xX: низя проста так взять и уехать.. tainted_bunny: если бы я мог я бы не уехал низачто:/ но меня кто спрашивает. кто вообще хоть что то у меня в этом мире сраном спросит

— Антон! — Дверь снова открылась, и Антон злобно обернулся, впиваясь в маму взглядом. — Я же попросила! Он смиряет маму раздраженным взглядом. Колкости застряют в горле. Достала блин. Глаза у неё такие же, как у Антона: разочарованные, возмущенные, и зелёные. Он всегда боялся маминого взгляда, когда она просто злилась, была напряжена или ругалась. В её глазах будто целая тайга пылала от ярости, рыдала от страха, лишь бы её прекратили жечь. Ей же больно, она тоже живая, пускай и не дышит. Но Карине, испытываемой терпением каждый день, переживающей ужасы взрослой жизни во всей красе, было все равно. Гори до тла. — Мы с Олей тоже много о чем просили. Даже умоляли. Например не орать друг на друга ночами, а, мам? Слова бурлящим ядом полились со рта, обогнули штангу проколотого языка и без преград вылились прямо на маму. Антон моментально пожалел о сказанном, побледнел и сам замер. Глаза матери резко смягчились, остекленели и стали смотреть в никуда. Пожар потух. Тайга превратилась в жалкий пепел. Антон знал, как страдает мама, но обиду за себя и сестру, за в прах разрушенное переездами и скандалами детство, за слёзы, за ненависть, он знал ещё лучше. Руки задрожали, музыку он выключил вовсе. Подлетел к маме и по-детски заглянул в стеклянные глаза, склонив голову. — М-мам, я не... — Не трожь меня. — Мам, прости, я не подумал... — Ты очень похож на своего отца. Ты никогда не думаешь перед тем, как делаешь. Никогда. Дверь захлопнулась с громким ударом, оставив Антона наедине со своими паршивыми, злыми, гадкими мыслями и словами, повисшими в воздухе, между ним и мамой, мы с Олей тоже много о чем просили. Воздух сразу зарезал глаза, будто в него распылили галлон ацетона. У Антона доброе сердце, робкая улыбка и мягкие глаза, но иногда донельзя злой язык и взгляд из-под ресниц. И с этим поделать нечего — это навык выживания, появившийся у него как защитный механизм, после издёвок и скандалов дома. Кусаться надо больнее, даже если тебя просто прикусили. Убей или будь убитым. Звериный кодекс. Или беги, как можно скорее и дальше: от правды, ответственности и последствий. Как трусливый зайчик. Пальцы стучат по едва ли не заиндевевший от атмосферы клавиатуре.

tainted_bunny

кто идиот? правильно! Я

tainted_bunny

просто дайте мне по лицу уже =( я йобаный талпаеп и тупица

Щеки что-то жжёт. Мороз, наверное, из форточки, кусается.

tainted_bunny

не хочу жить.

tainted_bunny

вокруг одно гавно. ненавижу все.

Вытри лицо и иди спать, Антон.