Растрёпанный ветрами

Самый недолгожданный день неминуемо настал — как всё, и в самом деле, просто. До тошноты элементарно: глаза закрыл, открыл — уже пихаешь в себя отвратительную манку с желтым куском сливочного масла на поверхности, напротив тебя — твоя сонная сестра, с птичьим гнездом на голове из мягких волос. После вчерашнего выпада Антона мама слегка отстранённая, явно в расстроенных чувствах. Она озадаченно оглядывала сына, когда он пытался разобраться с косой челкой: проглаживая Олин черный сарафанчик утюгом уже который раз. Антон хотел извиниться — но она бегала туда-сюда, собирала Оле рюкзак, пока та мучилась с тёплыми колготками, только снятыми с батареи; делала ей прическу с красивыми бантами. Будто и впрямь первое сентября, только вот погода что-то с ума сошла, и решила опорошить посёлок серым снегом, приминая жёлтые листья к уже давно промёрзлой земле. — Тоша, — Радостно лепетала Оля, застегивая розовые меховые сапожки. — Смотри какие бантики мне папа купил! — Она потрясла двумя очаровательными хвостиками, на что Антон невольно улыбнулся. — Специально, чтобы я была самой-самой красивой в новой школе! — Вижу, — Петров поправил сеточку правого бантика. — Ты как всегда самая клёвая, Оль. — Портфель собрала, — Причитала мама, выплывшая в коридор с розовым рюкзаком Оли. — Все соб... Она осеклась на полуслове, осматривая Антона с головы до ног. — Это ты так в школу собрался? — Мать возмущённо похлопала длинными ресницами. — В джинсах? — Они черные, — Антон непонимающе сщурил глаза. — Под кофтой — рубашка и жилетка. За школьную форму вполне сойдет. Думаешь, здесь всем не все равно? Карина посмотрела на сына недоверчиво. Антон этот взгляд знает очень хорошо — она так реагирует на любой его образ, с момента, когда он погрузился в эмо-культуру. — На улице мороз минус пятнадцать, — Мама кивнула головой, указывая на поношенные разрисованные кеды, и стала помогать разбираться Оле с её новеньким пуховиком, купленным специально на зиму. — Чтоб с обморожением даже не заявлялся на порог. Антон едко улыбнулся и закивал. — Да, разумеется, мам. Извиняться больше желания не было. Как же она достала: вечно ищет, к чему бы прикопаться, во что бы Антона тыкнуть носом. Оля стояла будто на распятие, метала глазки-блюдца то на брата, то на маму, явно озадаченная утренней перепалкой. Яда в их общении было, хоть отжимай и по банкам разливай. — Отец уже уехал на работу, придется вам идти самим, — На удивление Антона, мама поправила ему воротник куртки, и этот жест, всё-таки, его детским сердцем не остался незамеченным. Он отпустил злость, позволяя себе выдохнуть. — Оля, я заберу тебя со школы сама. — А почему я не могу пойти с Тошей? — Она непонятливо захлопала ресницами, водрузила на светлую голову меховые наушники. — У Тоши семь уроков, а у тебя четыре. Не будешь же ты ждать его целых два часа? — Целых семь уроков, — Оля подняла восторженно-опасливый взгляд на Антона. — И как ты не устаёшь? — Устаю, ещё как... — Отозвался Петров, и сжал руку сестры. — Всё, прекратите языками чесать, — Мама махнула в сторону двери. — А то опоздаете. Удачи. Оля, ты меня слышала. — Ага! — Сестра уже не казалась такой озадаченной, какой казалась всю неделю: всё-таки, поход в новую школу, новые эмоции и впечатления, взбодрили её, чему Антон был, конечно, рад. — Пока, мамуль! — Пока, мам, — Кратко бросил Антон, закрывая за собой дверь.        Дорога предстояла весьма дальняя — почти через весь посёлок. Антон крепче сжал детскую руку в варежке со стразами, выдохнул клуб дыма в морозный воздух: погода стояла тихая, лишь мирно падали снежинки, моча стекла антоновских очков. Из-за многоэтажных домов напротив плыли черные тучи, обволакивая посёлок и не позволяя ни единому лучику вылиться на мрачное небо. Под рукой Оля шмыгала носом, скрипела хрустящим снегом, что-то болтала про новую школу, прыгала по заснеженной тропинке. Бодрости хоть отбавляй, хотя она буквально час назад почти спала, носом в уже остывшей манной каше. — Тоша, — Лепетала она, смахивая снежинки с челки. — Тоша, как ты думаешь, ты подружишься со своими одноклассниками? Тоше даже думать не надо насчёт этого, конечно нет. Он уже в принципе может представить, что будет: вот зайдёт он в класс, на него уставится где-то сорок удивлённых глаз, а потом они сожрут его на следующей же перемене. За что не нужно было переживать, так это за то, что Оля в новом коллективе будет как рыба в воде. Антон всегда искренне поражался её умению ладить со всеми, даже уличные собаки, которые облаивали всех вокруг, к младшей Петровой относились учтиво, чуть ли не с восхищением лизали ей ладони, пока она хихикала и чесала дворняжек за ухом. Мама ее за это ругала всегда, потому что Оля уже недавно притащила лишай. Всем было невесело и несладко. — Не знаю, — Антон потупил взгляд в трещащие под его вообще не внушительным весом снежинки. — Вряд-ли я им понравлюсь. — Но почему? — Оля подняла взгляд на брата, искренне не понимая, с чего Антон решил, что он кому-то не понравится. — Я не такой, как остальные ребята, — Он сжал детскую ладошку в руке покрепче. — Я одеваюсь не так, как они, веду себя по-другому, думаю иначе. Таких как я не сильно жалуют. — Ты зря наговариваешь на себя, — Взгляд у Оли сделался таким взрослым, всё понимающим: всё, с чем Антон сталкивался, ей в миг стало ясно. — Мне нравятся твои волосы. А ещё, мне очень нравится девочка на твоем значке, — Она тыкнула пальцем в значок с эмо-девочкой на рюкзаке брата. — Только она какая-то грустная. Антон улыбнулся, потрепал девочку по голове. И всё-таки, в этом до конца прогнившем, ничего не стоющем мире, осталась одна радость: Оля. Когда она только родилась, они ещё жили в Москве, в их большой-большой квартире. Антон всегда поражался тому, какая Оля маленькая. Как же её легко потерять в этой в четырёхкомнатной квартире, как её легко упустить из виду в огромном и жестоком мире. Поэтому, еще с самого детства, Антон держит Олю за руку, куда бы они не пошли. Крепко и надёжно, боясь отпустить хоть на секунду. Оля для Антона всегда была человеком, который непременно поймет его. Ни за что не осудит, и всегда поддержит. И он, разумеется, всегда будет на её стороне тоже. Что бы ни произошло — Оля для него как самая охраняемая в мире персона, как что-то, к чему даже руками прикасаться нельзя. Он переживает за неё часто, но хорошо знает её. Ей всего десять, но она сильна не по годам: в последнее время, когда родители ругаются, она даже не плачет. Лишь смотрит непривычно взрослыми глазами на Антона, который тоже нервничает, сидит на готове, чтобы если что остановить, не дай Бог, драку. И всё-всё в этом мире понимает. — Спасибо, Оль, — Антон выдохнул морозный воздух, и ласково улыбнулся. Так он улыбается только с Олей, другие недостойны подобной мягкости и искренности. — Она не грустная. У нас, у эмо, культура такая. Показывать всё, что чувствуешь. Не стыдиться этого. Эти слова почему-то жгут язык, будто он сам себе врёт. Что-то недоговаривает. Но Оля восхищённо хлопает глазами. И понимает ведь, больше взрослых. Школа встречает Антона мерзким комом в желудке, Олю — предвкушением, да таким, что её даже начало чуть потряхивать. Петров повёл сестру по ступенькам, игнорируя детей вокруг, ни на кого не смотря. Только в пол, в расчищенные ступеньки, на облупившуюся плитку на них, только не на людей вокруг. Петровы вошли в школу, щеки закололо от того, как внутри тепло. Антон повёл Олю в раздевалку, помогает ей аккуратно снять пуховик и глазами запоминает, где, в случае чего, висит её куртка. Расписание возле входа гласит: уроки у четвертого «А» класса на втором этаже, в двадцать шестом кабинете. Антон решительно выдыхает через нос. Всё ещё не смотрит вокруг, только на Олю. — Ну что, — Он улыбается, сестра улыбается ему в ответ. — Готова получать новые знания? — Конечно, конечно! — Тогда в путь. Помнишь, как зовут твою учительницу? — Наталья... Наталья Васильевна! — Оля поднимает указательный палец, показывая этим жестом то, как серьезно она настроена на учёбу. — Вот, молодец. — У нас так учительницу музыки в Воронеже звали, — Оля побежала по лестнице. И чем дальше она уходила, тем тревожнее становилось Антону. Тем сильнее он чувствовал, как колкие взгляды детей впиваются ему в спину, тем мрачнее и гуще становился школьный воздух вокруг. — Запомнить несложно. Когда Антон передавал Олю Наталье Васильевне, она, конечно, приветливо улыбалась. Гладила Олю по голове, и когда забирала её в класс, смотрела на него... Скорее шокированно. Это она ещё его проколотый язык не видела. Антон на её реакцию только нервно посмеялся внутри. Оля скрылась в кабинете, помахав брату рукой, а его покинули любые жизненные силы, стоило ей уйти из поля зрения. Рядом с Олей будто всегда защитное поле — с ней, кажется, всё ни по чем. Ни родительские перепалки, ни злые школьники, ничего, что могло бы подкосить ментальное состояние Антона. Стоит ей уйти, как он сразу чувствует себя маленьким, слабым, зажатым, и совсем ни на что не способным. В школе пахнет остаточным морозом, пылью, едой из столовой, и враждебностью. Своим принципам Антон изменять не стал, ни в коем случае не начал смотреть на кого-то. Шёл на третий этаж, воткнув в уши наушники, смотрел только в залакированный пол. Звериный кодекс: убегай от опасности, пока можешь. Перед глазами всплыл нужный кабинет — двести четвёртый. Рядом с ним кучковались подростки, вполне возможно, его одноклассники, и Антон растерял всякое самообладание, когда его заметили любопытные незнакомые глаза. Его начало немного потряхивать, когда из толпы выплыла девушка. Соберись, давай же! Красивая такая. Сразу видно, возможно, староста. С аккуратной косой из светлых волос, идеально выглаженной рубашкой, спокойным макияжем, но, почему-то, до ужаса ехидными глазами. От этого Антона и начало потряхивать — она изучала его не самый идеальный вид, блин, он, всё-таки, забыл вчера погладить кофту. В зрачках, почти как у его мамы, плясали огоньки, совсем не добрые, неинтересные. Опасные, заставляющие поёжиться от накатившего холода. Девушка ведёт аккуратной бровью, пальцем с аккуратно накрашенным ногтем, показывает на уши, призывая Антона снять наушники. Он нехотя слушается: срывает их с себя одним движением, оставляя болтаться из кармана вниз. — А ты кто? — Вопрос такой простой, но почему-то застаёт Петрова врасплох. Девушка складывает руки на груди. Антон слепнет от её блеска для губ с блестками, едва ли не щурится. От неё пахнет клубникой. Не приторной, наоборот, немного кислой, и Антон невольно принюхивается сильнее. Пудра, лак для волос, стиральный порошок — от неё будто веет идеальностью. Поверх идеальной рубашки накинута розовая кофта, на ногах капроновые колготки без единой затяжки; юбка карандаш и модные ботиночки. В ушах небольшие кольца-серьги, на дорогой сумке обвес из трёх симпатичных клубничек. Она высокая, но не выше Антона, тем не менее, он чувствовал, как на него буквально смотрела свысока, от чего было неуютно вдвойне. — Я новенький, — Наконец подал он голос. А голос будто не его: дрожащий, осиплый, слишком тихий. — В десятый «В». Девушка оборачивается на толпу подружек, с интересом рассматривающих Антона. Они перешептываются, хихикают. Ну вот, началось. — Ой, правда? — Девушка цепляет на его лице нервозность: Антон чувствует её внутренний триумф и ёжится. Этого она и хотела, по ней просто видно. — Получается, к нам, да, девочки? Они послушно кивают, хихикают, и только сейчас из толпы девчонок Антон цепляет внимательный взгляд — вовсе не насмешливый. Глубокий, немного сочувствующий, и ласковый. Петров тушуется, переминается с ноги на ногу, под взглядом пронзительных синих глаз, печально прикрытых длинными ресницами. — Я, конечно, ничего не хочу говорить, — Девушка перед ним вскидывает руки, мол, ничего такого. — Но... Ты откуда такой вылез? Антон хмурится. — Какой «такой»? — С приветом, — Кажется, пару раз Антон моргнёт, и из её рта польется яд. Ничего доброго в этом диалоге нет, не было, и, вряд-ли будет. — Это что за стиль? — Девушка кратко усмехнулась, оглядела его с ног до головы. — Готы? — Нет. Эмо. Девочки позади неё заходятся звонким смехом, одна та, хорошенькая, с длинными волосами, молчит, поглядывая на Антона. Очень аккуратно, совсем немного: как будто стесняется смотреть в открытую. — Ты из города? — Девушка театрально утирает выступившие слёзы. — Или из этих, которые по посёлку шатаются и всем жить не дают? — Я из города, — Сердце пропустило взволнованный удар. Тут что, есть кто-то, совсем как я? — А ты чего смеёшься? — Антон выдохнул волнение со следующими колкими словами: — Я что-то смешное делаю? Или как? — Нет, нет, — Какой же явный сарказм. Как же Антон раздражён. — Просто, у нас такого почти нет в посёлке. Все приличные. — А я что, неприличный? — Кать, вообще-то, так сейчас модно, — Подаёт голос девочка, стоявшая рядом с... значит, Катей. — Челкастые мальчики прикольные. Ох, зря она это сказала. Эта Катя зыркнула на неё так, будто она её мать оскорбила. Антону в моменте стало приятно: он знал, что симпатичный, а его неформальный внешний вид заставлял многих девочек, которые выходят за пределы реальной жизни, в интернет, на него смотреть. Но Антону не то чтобы было сильно интересно со всеми ними общаться, что они могут понять в эмо-культуре, кроме смазливого лица и ранимой натуры? — Кузнецова, — Катя осаждает одноклассницу приказным тоном. — Может, помолчишь? Я с тобой не говорила. Кузнецова сзади притихла, опустила взгляд в свои балетки. — Что ты хочешь от меня? — Антон раздражённо сдул чёлку с глаз. — Лучше бы помогла в школе сориентироваться. Она возмущенно и нарочито медленно хлопает накрашенными ресницами и поправляет сумку с клубничками на плече. — Ещё чего. Что-то ты больно смело разговариваешь, Петров, — Когда Антон слышит свою фамилию, ёжится и внезапно замерзает. Будто мороз проник в здание и решил его съесть живьём. — Меньше болтай. — Так ты уже знаешь меня? — Для непросвященных, — Катя подошла ближе, и очень, очень вальяжно протянула аккуратную ладонь Антону. — Я староста. Екатерина Смирнова. Всё знаю заранее. Антон руку в ответ не протягивает. Смотрит, как хотелось бы, также едко, как Катя смотрела на него до этого. И Петров прекрасно знает, что этим он её очень сильно осадил: её взгляд стал менее змеиным, больше озадаченным, и, даже, до странного мягким. Но, тем не менее, она виду так и не подала. Стойко держится. Она убрала руку резким жестом, ни на сантиметр не сдвинувшись с места. — Буду знать, — Сардонически ответил Антон, наблюдая за тем, как Катя поджимает губы в ядовитой улыбке. — Хам. Ну, супер. Он только вошёл в школу, и уже нашел себе неприятеля. С другой стороны, мило улыбаться и терпеть всё, что ему скажут, Антон не собирался вовсе. Он тихий и скромный, но не размазня и тряпка. Звенит звонок: коридор мигом пустеет, и напыщенная, но всё ещё не подающая виду Смирнова, с подружками заходит в класс. Последней заходит та девочка, взгляд которой Антону показался самым вдумчивым. Она снова одаривает его секундной переглядкой, и исчезает в кабинете. Следом, хоть и нехотя, на ватных ногах заходит Антон. Литература — первый урок. Петрову литература нравится, но не та, что преподают в школе. Сдался ему этот «Куст Сирени»? Ему больше импонирует что-то трагичное, с глубинным смыслом, желательно про любовь. Что-то, над чем можно подумать не только на уроке, но ещё и вне школы, прокручивая сюжеты в голове. Антон был бы рад на литературу не ходить вовсе — но, это его первый день в школе, так ещё и ведёт её его новый классный руководитель. Было бы идиотизмом и, банальным неуважением, если бы он всё-таки не явился. Антон идёт по третьему ряду, примечая место, на котором явно никто не сидит. Бросает рюкзак на второе сидение и прячется от взглядов, которые, как бы того они не скрывали, на Петрова пялятся не без интереса. Шепчутся, переглядываются, смеются. Он опускается на последнюю парту, заставляя себя ни на кого не смотреть. Лилия Павловна — новая классная руководительница Петрова — вошла в кабинет, стуча невысокими каблуками, что моментально спасает Антона. Его новые одноклассники переключили всё внимание на неё. Она поправила вязаную шаль на плечах, осмотрела класс, и зацепила глазами Петрова, который от осознания того, что он снова станет центром внимания, чуть ли не заскулил от безысходности. — Доброе утро, — Холодно и строго чеканит она. Тон такой же, как у Кати, разве что менее издевательский и высокомерный. — Садитесь. Антон про себя молится. — Перед началом занятия, должна познакомить вас с вашим новым одноклассником, — Лилия Павловна из-под очков взглянула на Антона, призывая встать. У Антона вся кровь стынет в жилах, когда он понимает, что на него смотрят почти сорок озадаченных глаз. Снова. Чуть ли не в мысли его лезут, так липко трогают его тело взглядом, каждую складку на кофте, шнурки на кедах, даже штангу в языке, которая, вообще-то, даже не видна, каким-то образом замечают. Не то чтобы Петров вообще не любит внимание. Он его очень даже жалует, иначе бы не выбрал такую яркую субкультуру, как свою отдушину и сущность. Но хорошего по-немножку, и когда внимание такое пристальное и нежеланное именно сейчас, даже Антону становится вообще нехорошо. — Антон Петров, — Лилия Павловна деловито поправляет очки, краем глаза косясь на журнал. Уже забыла его имя? Неделю назад же только знакомились, когда Антон учебники забирал. Нелепость. Никто ничего не отвечает. Они и не должны, иначе было бы либо как в начальной школе, либо очень неприятно. Взгляды такие зыбкие: кто-то смотреть стесняется, кто-то пялится в открытую, изучающе. Это Антон ещё совсем скромно и скрытно оделся, никаких ярких цветов, и даже подведённых глаз. Сдержанный школьный образ, ничего необыкновенного, кроме ремням с заклёпками и его длинной чёлки. Три знакомых взгляда Петров вычисляет сразу: Катя, некая Кузнецова, и девушка, которая вызывает у него все больше интереса. Не из-за внешности, ладно, из-за неё тоже, а из-за того, как она смотрит. Даже сейчас. Антон не уверен, смотрит ли она так именно на него, или просто, её будничный взгляд такой внимающий, такой располагающий к себе и умный, что он сам всё никак не может прекратить играть с ней в гляделки? Представление прервалось внезапно, практически перебило Лилию Павловну: только она хотела продолжить речь, как дверь открылась, и в класс буквально ввалились три человека, сопровождая своё появление громким гомоном. — Безобразие, — Лилия Павловна оскорбленно глянула на трёх парней, уже по-хозяйски вошедших внутрь. — Ни стука, ничего. Просто, ввалились, и были таковы! Бабурин, Пятифанов, Будаев! Что это за дела?! Они лишь неловко повернулись на учительницу, видимо, только сейчас её заметив. — Ой, Лилия Павловна, на, — Зазвучал какой-то по-странному блеющий голос, а вот это вот гаденькое «на» резануло слух. Антон тяжко вздохнул, мысленно мирясь с местным контингентом. — Мы подумали, что вас нет. — Будаев, — Лилия Павловна пустила острые молнии из глаз, и Антон даже почувствовал то напряжение, что от неё исходило, хотя сидел он на предпоследней парте. — Будешь паясничать — прямо сейчас из класса вылетишь. Вместе с Бабуриным и Пятифановым в обнимку. Бабурин и Пятифанов — видимо, это были всё-таки они, только Антон не был уверен, кто из них кто — загоготали, и разошлись по местам: кто бы то ни был из них сел с Будаевым, а второй направился, к ужасу Петрова, к его месту. И только сейчас неизвестный, крупного телосложения и рубцами на мясистых щеках, увидел то, что в классе есть кто-то ещё, кроме привычных ему лиц. Он опешил, разглядывая Антона, как инопланетянина. Ну, посмотрит — и свалит, наивно подумал Петров, но был не прав. Лицо нового одноклассника из озадаченного превратилось в злое, почти презрительное; на потрескавшихся губах всплыла кривая усмешка, и он, сжав лямку брошенного на плечо рюкзака, вальяжно облокотился на парту позади, очевидно, плевав на то, что там кто-то сидит. Помолчав с секунду, скрипящим голосом заговорил: — А это ещё чё такое? — Антон бросил на него не читаемый взгляд из-под очков. — Чё за пидорство на моей парте? — Бабурин! — Лилия Павловна повысила голос, оглушительно стукнула указкой. Вот и познакомились, отлично. Бабурин, Пятифанов, Будаев и Смирнова — фантастическая четвёрка, которая Антону, кажется, жизни не даст в этой школе. Он упаднически застонал про себя, перебирая все возможные варианты развития событий. Сглотнуть, промолчать, как это было в Омске? Плюнуть ещё большим ядом, как в Смирнову? Антон был не самым низким парнем, наоборот, даже высоким: вытянутым и стройным, с длинными пальцами и тонкими запястьями, вот только драк у него было всего-ничего. Может, на кого-то он и мог надавить, но точно не на Бабурина. Он выглядел раза в три больше, хотя Петров не уверен, был ли он выше. За счёт массы тела и силы в нем было, наверняка, ощутимо больше, чем в Антоне, и эти мысли заставили больно укусить губу. Драться Петров не любил все равно, значит, придётся давить интеллектом и аурой.        Слова Лилии Павловны дугой обогнули Бабурина, и тот даже бровью не повёл. — Встань, — Грозно отчеканил парень, на что Антон только поморщился. — Ты чё, глухой, очкарик?! Старое детское прозвище Петрова не напугало вообще. Он кинул взгляд вглубь класса, и, что было неудивительно: все снова пялились на них. Из глазеющей, хихикающей шепчущей толпы, на него смотрели болотные глаза. Как у него самого, только на три тона темнее: стальные, совсем равнодушные. Никаких эмоций, никаких смешинок, как у его соседа по парте, лишь не читаемое выражение, без толики мотива. На Антона напала липкая паника, было уже не до угара над краснеющим над ним Бабуриным. Был только звериный страх за свою шкуру, потому что в тех глазах не отражались даже блики трещащих ламп. Скрывали ли их ресницы, или были ли они совершенно пустыми, Антон сказать не мог, потому что смотреть в открытую просто боялся. — Бабурин, угомонись! — Гаркнула Лилия Павловна. — Сядь с Петровым, и прекрати срывать мне урок! — Да ни в жизнь, — Недовольно плюнул Бабурин и приземлился на парту позади Антона. Как же легко заводятся конформисты и простые, туполобые люди. Реагировать на занятое место так — даже не то, что стыдно; дико, и всё тут. Антон даже оборачиваться не стал, слыша позади себя сжатое ворчание. Глаза на две парты дальше всё ещё были воткнуты в Петрова, всё ещё не читались мотивы взгляда, всё ещё Антона потряхивало от страха за свою шкуру. Его изучали: ползали по чертам лица, по линзам очков, по наспех застегнутой рубашке, по значкам на рюкзаке рядом. Идентификация, процесс завершён. В глазах что-то блеснуло, и, к своему ужасу, Антон заметил в этом блеске угрозу. Или ему показалось? — Ещё раз ты сорвёшь мне урок, Семён, — чеканила Лилия Павловна, проговаривая каждое слово так чётко, чтобы заплывшие жиром уши уловили всю информацию. — С бабушкой будешь топтаться в кабинете директора, ты понял меня? Семён не веряще посмеялся. — Ага, конечно. — Не паясничай! — Лилия Павловна с тяжелым сердцем выдохнула, с сочувствием посмотрела на Антона. Петров понимающе кивнул. Глаза всё-таки отстали, отвернулись к своему месту. Но легче не стало.

***

Антон по звонку вышел из кабинета, смешавшись с толпой. Ни с кем говорить он желания не имел, он уже сделал все нужные выводы насчёт своих новых одноклассников. Он даже знакомиться ни с кем не спешил: печально известных Семёна и Кати ему уже хватило. Он медленно шагал по лакированному полу, наблюдая за плывущими по поверхности шнурками. В голове все мысли словно исчезли: думать было не о чем, а главное, не за чем. Единственное, что крутилось в голове — сходить и проверить, как чувствует себя Оля. Но было рано, прошёл всего один урок, вряд ли она физически успела бы завести с кем-то знакомство. Только если на уроке, и то, вряд-ли. Оля очень трепетно относилась к учёбе: ей нравилось узнавать что-то новое, все уроки она делала исправно, и ничего ниже четверки в жизни не получала. И Антон, честно, ей гордился. Подумав об этом всём, он ласково улыбнулся Оле, которой даже рядом не было. Внезапное давящее тепло на плече заставило Антона резко обернуться. Перед ним стояла святая троица: Бабурин, Будаев, и Пятифанов, вот только уже без того неразборчивого взгляда. Всё стало ясно в ту же секунду, когда он мельком осмотрел его с ног до головы: ему сейчас прилетит. Словесно, или сразу в лицо — неважно. — Ну чё, Антон-Гандон, — Рядом заржал Будаев, стоило Семёну произнести уже давным-давно заезженную шутку, от которой хотелось только глаза закатить. — Как делишки? — А ты зачем интересуешься? — Не без тряски в голосе сипло отозвался Антон, поворачиваясь к троице всем телом. — Да так, — Семён гадко улыбнулся. — Спросить хотим. За жизнь, за, например, — Он потянулся к чёлке Антона, и тот резко отпрянул. — стилёк твой. — Руки, — Злобно выплюнул Петров. — Не трогай меня. Пятифанов заинтересованно дёрнул бровью. — А ты смело базаришь, — Хриплый голос заставил Антона незаметно сжать кулаки: впиться в ладони короткими ногтями. — Дохера смело, чё-то. Пятифанов недобро оскалился, вышел вперёд: если только на уроке Петров предположил, что главный у них Семён — уж больно он смело и безнаказанно ведёт себя — то сейчас вопросов насчёт главы не осталось. Это точно был Пятифанов. Он был выше Будаева и Бабурина, немного выше самого Антона: с широкими плечами, резкими чертами лица, портретными, вызывающими чувство опасности. Петров в миг почувствовал себя загнанным зайцем. — Послушай-ка сюда, — Пятифанов подошёл ближе, сверкнул глазами: блики покатились по мрачным глазам, словно по стальному лезвию ножа. — Разговаривай чуть учтивее, ага? И мы даже спишем с тебя то, что ты выглядишь, как разукрашенная девка. Будет чуть полегче. Начинается. Антон нервно сглотнул. И ещё раз: он не размазня. Он облизнул пересохшие губы, зло зыркнул на Пятифанова. — А с чего это я с вами должен «учтиво» разговаривать? — Петров поморщился от запаха сигарет, отступил назад. — Вы мне кто? Товарищи? Я вас не знаю, и разговаривать буду так, как мне вздумается. У всех троих в глазах сверкнула злая искорка: они переглянулись, и Пятифанов улыбнулся только шире, совсем не пытаясь свой оскал сделать радушным. Он знал, что вгоняет Петрова в немую панику, чем активно пользовался. — Чё с тобой? — Пятифанов кивнул, закусил губу изнутри, демонстрируя свое раздражение. — Ты откуда такой смелый взялся, Антошка? — Тон был ровным, даже железным, без толики неуверенности. — Где разговаривать учился? — Какая разница? — Антон скептично усмехнулся. — Там, куда тебе не попасть. Он потупил взгляд в опешевшего Пятифанова, и, подумал, что вышел победителем, медленно развернулся и продолжил путь до кабинета. Только вот, шёл он недолго, даже не секунду: под ноги упала подножка, и он с эхом шлёпнулся на пол. — Мы не договорили, педовка, — Антон сглотнул ярость и кровь с прокушенной губы. — Встань. Больше с Пятифановым они на равных не были. Тот возвышался величественно, и Петров уже даже пожалел обо всем сказанном ранее, потому что в некогда мрачном взгляде теперь плясали огоньки. Интерес разжегся до масштабов неплохого такого пожара, и в нем пылал Антон, вместе со своим «кривым базаром» и прежней уверенностью. Антон поднялся, устремил взгляд в глаза напротив. Ему было страшно только потому, что он не знал, чего ожидать от человека, глаза которого сверкают, как стальной нож. Людей Антон читает легко, он приловчился за все те школы, что он поменял: он знает порядка ста пятидесяти людей, и почти все они пустые до невозможности. Кожаные мешки с органами и ничего не понимающими глазками-пуговками, действующие только по предрассудкам и установкам, данными им такими же ничего не смыслящими пустышками. Почти все такие. Антон редко встречает тех, кого прочитать сложно. И порядком отвык от того, что к кому-то нельзя залезть в душу одним лишь взглядом. Но вот сейчас, пялясь в болотные, мутные от колкого раздражения глаза, Антон с ужасом осознает, что разучился читать. — Если ты не понял, — Он почти шепчет, подходит к уху Антона, и с силой сдавливает его плечо. — Я говорю тебе угомониться. В последний, блять, раз, предупреждаю, — Сжимает пальцы ещё сильнее. — А то будешь свои же зубы руками по полу собирать. И толкает Антона назад одним движением руки, взглядом призывая свою шайку двинуться за ним. По венам течёт адреналин, и только сейчас Петров заметил то, насколько сильно его трясет. Обида и злость захлёстывает его с головой, на ладонях уже образовались болючие кровоподтёки от ногтей; ноги ватные, стучат зубы — с ним уже давно не происходило чего-то настолько унизительного. Смешки, тычки, подножки, едкие комментарии и бойкоты никогда не заставляли чувствовать Антона настолько сильную, наваливающуюся лавиной ярость, как сейчас. Он даже не обернулся назад, лишь подождал, пока шаги сзади завернут налево. Поднял свой рюкзак, сглотнул жгучую злость: она обожгла гортань и от этого у Антона едва не выступили слёзы. Язык у него и правда злой. И он умеет им пользоваться так, как нужно. Просто не сейчас.