Растрёпанный ветрами

Осознание того, насколько всё плохо пришло с ошарашенным взглядом мамы. Антон кое-как доковылял со школы домой, чуть не заблудившись в посёлке, с больной головой и саднящим носом. Он съел горсти две снега, лишь бы избавиться от мерзкого привкуса крови на языке, но она продолжала течь по губам и по гортани, от чего он кашлял, словно глубоко больной старик. — Антон! — Мама подлетела к Антону, закрыв себе рот рукой, давя вскрик испуга глубоко в груди. — Антон, что с тобой?! Кто это сделал? Она стряхивала с него снег, бралась нежными руками за лицо: вертела туда-сюда, рассматривая всё, что сделали с её сыном. Антон лишь шмыгал носом, ощущая мерзкие прилипшие капли крови к ноздрям и щекам. Хотелось разгрызть лопнувшую от удара губу ещё больше, но он держался молодцом, даже языком не трогал. — Я спрашиваю, — Мать повысила голос, и Петров на это только болезненно сщурился. Ему ещё и в ухо прилетело. — Что произошло?! — Мам, — Сиплым голосом кое-как выдавил Антон. Взял её тонкие запястья своими обледенелыми пальцами с разводами крови под ногтями и прокашлялся. — Все нормально. — Нормально?! — Возмутилась Карина, за шкирку таща Антона в ванную. — Как я должна реагировать на то, что мой ребёнок в первый же день школы приходит избитый? Из-за угла коридора показалась встревоженная Оля. — Мам? — Она метнула перепуганный взгляд со спины Антона, склонившегося над раковиной, на мать. — Мам, что с Тошей? Он было открыл рот, чтобы успокоить сестру, сказать ей, что всё хорошо, что беспокоиться не стоит, но его опередила мать: — Оля, — Строго отозвалась мама, снимая с Антона очки. — Иди в свою комнату. — Но... — Живо! Оля засеменила босыми ногами в свою комнату, и на Петрова напал очередной приступ раздражения и злости, направленный на мать. Он смывал водой с лица кровь, отмывал её с волос и пытался остыть, хоть и только пришёл с мороза. Лицо горело все равно. — Ты зачем так с Олей разговариваешь? — Антон сплюнул остатки крови и эти слова в раковину, даже не смотря на мать: наблюдал за тем, как она расплывается на кафеле, и как эти слова доходят до мамы. — Она же напугана. Я мог бы ей всё объяснить. — Ты можешь помолчать? — Карина шуршала медикаментами: пластырями и перекисью водорода. — Не тебе рассказывать мне, как говорить с Олей. — Ну да, конечно, — Злобно прыснул Петров. — Не мне, так кто же тебе донесёт, как с ней общаться? — Антон, — Строго отрезала она. — Прекрати немедленно. Фитиль бомбы замедленного действия уже был зажжён, но тем не менее Антон был настолько вымотан сегодняшним мерзотным днём, что сил на перепалку с матерью попросту не осталось. Он осел на край раковины, позволял маме лить окисляющуюся перекись на ссадины. И только сейчас Петров понял, как ему больно. Лицо было смято, будто разогретый пластилин: нос болел где-то слева, ухо посередине, губа саднила ниже, чем находилась на самом деле. Всё смешалось в одно болючее марево, с шипением перекиси и липнущей к содранной коже щеки ваты. Тело болело невероятно. Ребра ныли от одного простого вздоха — Антон принял решение дышать совсем неглубоко, сбито, моментами, когда боль немного отпускала. — Ты объяснишь мне, в чём дело? — Устало выдохнула мать. Зелёный лес её глаз застекленел, замер, был на грани от клинической смерти. Сама она была бледной, и без очков её лицо, белые губы, лишенные красок скулы, казалось обычным листом бумаги. И снова укол совести. Петров поджал губы, зашипел: губа разбита. — Я не знаю, как преподнести тебе эту информацию, — Засипел Антон. — Просто... Повздорил с одним парнем. Ничего такого, — Он сбито выдохнул, отцепил, оказывается, больной — кажется, именно ей он двинул Пятифанову — рукой мокрые волосы от лица. — Обычные разборки. — Каким парнем? Он твой одноклассник? — Мамины глаза начали тлеть. Она начинала заводиться снова. — Нет... Да, — Шмыгнул носом Антон. Сейчас врать не к чему. — Это обычное дело. Я ведь уже дрался. — Да, вот только тебе было девять, и это была детская перепалка, не более, — Мама выглядела возмущенной до мозга костей: бегала взглядом по побитому лицу Петрова, мимика стала нервной, движения дерганными, рваными. — Это из-за твоего стиля, да? — Меня изначально бить не собирались, — Антон повёл больным плечом, поморщился. — Просто я начал давать отпор, и... Не понравилось ему это, в общем. Карина поджала бледные губы. — Да ладно, мам, — Он отлип от раковины, положил уже отогретые руки на мамины плечи. — Я уже разобрался. Врать не к чему, да? На самом деле Антон прекрасно знал, что ничерта это не конец: это только пролог к бесконечной истории с вечными перепалками, жгучей злостью, холодной войной и, возможно, последствиями хуже, чем просто даже не самый серьезный мордобой. В каких бы отношениях Петров не был со своими родителями, совершенно не хотелось, чтобы они рвали на себе волосы, не позволяли себе выдохнуть, когда отправляют сына в школу. Антон знает, что так и будет, если он даст слабину. Знает, что мама поднимет на уши всю школу, знает, что папа будет ругаться с директором, даже позовёт обидчиков поговорить с ним лично. Что бы ни произошло, Антон — всё ещё их ребёнок, даже если он одевается так, как им не хотелось бы, и слушает то, что, по их мнению, пагубно влияет на его ментальное здоровье. — Они больше не тронут, — Петров говорил эту очевидную ложь, даже не смотря матери в глаза. Слишком было стыдно. — Даже если и тронут, то только словами, а я что, маленький, и не могу им чётко и ясно объяснить, куда им стоит идти? Мама не выглядела спокойной. Её аккуратные брови изломились и бросили морщинку на лбу, а сама она смотрела встревоженно, напуганно, совсем не так, как Антону хотелось бы. Она явно не верила в эту чушь. — Если тебе будет легче, — Он вздохнул, надел очки обратно. Хорошо, что целы. — Я ему тоже двинул. — Нет, Антон, — Карина покачала головой. — Мне не стало легче. Моего ребёнка избили, — Она рвано выдохнула, наверняка больно закусила губу. — Как мне отпустить тебя в школу завтра? Как мне в принципе пускать тебя туда после этого? Я уже жалею, что не послушала тебя насчёт домашнего обучения. В голове пронесся голос. — Как знаешь, — Рома сплёвывает отвратительный кровавый сгусток рядом с Антоном. Спасибо, что не на лицо. — Бывай, педовочка. Ещё сочтёмся. Попробуй только в школе завтра не явиться, как увижу — горло перережу. Нет. Игра уже началась. Антон просто не может не прийти в школу завтра — он не при смерти, значит имеет право появиться там. Вернее, он должен там появиться. Иначе прослывет трусом, или Рома выполнит сказанное. Горло перережет. — Нет, мам, — Антон заглянул ей в лицо. — Я не могу не пойти. — Это ещё почему? — Мама скептически оглядела Антона, как никогда рвущегося в школу. Это было правда странно для неё, видеть, как её сын, ещё неделю назад ползающий на коленях и умоляющий сойтись на домашнем обучении, говорит что он не может не пойти. — Пойдёшь разукрашенный, да? И сверху получишь? Антон сглотнул, прикрыл глаза. Как же хочется уснуть и не проснуться. — Завтра у меня входной тест по математике, — Петров снова лжёт, хотя он того совсем не хотел. Но жизнь просто не даёт ему выбора. — Учительница попросила прийти обязательно, это важно... Мам, ты понимаешь? Карина огорчённо приложила ладонь к бледной щеке. — С отцом решим этот вопрос, — Она мазнула взглядом по сыну. — Рубашку снимай. Она вся в крови. Антон глянул вниз: воротник был изляпан багровыми разводами. И принялся расстёгивать пуговицы путающимися пальцами.

***

— ...И пришёл домой вот такой: полумертвый, очки набекрень, с кровью на лице, никакущий, — Антон следил за тем, как из-за угла выглядывает Оля, которой наказали не высовываться. — И ты считаешь, что его нужно вести в школу? Отец задумчиво огладил густую бороду с проседью. Петров невольно вспомнил, как она колется, и как Антон, ещё совсем маленьким, завороженно её трогал. Он в детстве мечтал быть как папа: быть таким же сильным, высоким, богатым. Чтобы у него была самая красивая на свете жена, совсем как мама, чтобы борода была густая. Сейчас подражать взрослым не хочется. Ни капли. — Карина, — Отец выдохнул и поднял усталый взгляд на жену. — Антон — взрослый парень. У каждого бывают проблемы со сверстниками в его возрасте. — Он перевёл на Антона внимательный взгляд. — Говоришь, ты его в ответ ударил? — Да, — Петров нервно поправил напульсник на руке. — Как? — Ну... Так как-то, — Антон неопределённо махнул рукой. — Но у него лопнула губа. Я разбил её. — Ты знаешь, что я против рукоприкладства в любом его проявлении, — Отец сложил руки в замок. После работы, находящейся аж за посёлком, почему-то в этот раз ни Олю, ни Антона, не посвятили в то, чем занят папа, он был вымотан. Конечно, ему хотелось бы закончить это дело как можно скорее, особенно если знать, что оно, так-то, яйца выеденного не стоит. Подумаешь, драка. Отец Антона — человек, если списать то, что он влез в криминал, весьма мудрый и начитанный. Матом не ругается, выражается лишь чистым литературным русским: никаких слов паразитов, никаких «а, ну, эм». Всегда только слаженная речь. У человека, не работавшего над своим поведением, никогда не могло бы сформироваться такого говора. — Но, раз это было необходимо, — Он утёр лицо, закивал головой. — То я считаю, что всё в порядке вещей. — Борь, — Встряла мама. — Посмотри на него. Он же весь синий! Антон машинально коснулся саднящего носа. Он слегка распух, стал фиолетово-красным. Повёл кончики пальцев ниже — ощупал пластырь на щеке. — Я в юношестве тоже дрался, — Отец встал с кресла, хлопнув себя по коленям. Вытянулся в огромную, тяжёлую фигуру. — Это сравнимо процессу инициации, просто в мире людей, в основном в мужском кругу. Если жизни Антона ничего не угрожает, — Борис оглядел сына, сидящего смирно на диване. — То я не вижу причин наседать на него. Не хочет идти, чувствует опасность — пожалуйста, пусть остаётся дома, мы разберёмся. Если он в состоянии разрешить этот конфликт сам, а он в состоянии — пусть идёт в школу. — Это не... — Карина, — Раздражённо выплюнул отец.— Всё, делай, как считаешь нужным. Я своё мнение высказал. После этих слов он удалился в спальню. Антон краем глаза заметил, как обратно в комнату шмыгнула Оля, и едва не прыснул от того, как она быстро спряталась. Мать смотрела на Антона печально, почти безысходно. Обстановка в семье была гнетущая, и Петров даже удивлён, что на почве его драки не возникло скандала мирового масштаба, что не могло не радовать. День без ругани за стенкой — хороший день, и этим всё объясняется. — Хорошо, — Выдохнула она сдавленно. — Можешь идти в школу. Только не смей опять приходить вот таким... Расписным. Не смей больше драться. — Да не буду, — Антон встал: от такого редкого движения закружилась больная голова. — Я же сказал, всё улажено. — Иди спать. Ничего не болит? — Нет, — Отозвался Петров. На самом деле, всё еще как болело: ныл нос, горело ухо и щека. Мать помолчала, а потом на выдохе прошептала: — Спокойной ночи. — Ага. И тебе. Антон ушёл в комнату. Больше всего на свете сейчас хотелось покоя, и ни о чем не думать. Распластаться на прохладных простынях, расслабить тело, а главное, даже не прокручивать в голове этот отвратный день. Петрову хотелось просто закрыть глаза, забыться, и сделать вид, что ни его, ни реальности. Даже компьютер подождёт. Просто, пожалуйста, оставьте его в покое. Но отключиться, как бы того ни хотелось, не получилось: в голове рассеянной, смазанной вереницей неслись образы всего произошедшего. Слепящая боль, ярость, бьющая ключом, вкус крови. Хрустящий снег и удары, выбивающие из лёгких воздух, блеск стали в глазах. Антон готов поклясться: он прекрасно слышал, как с этими проблесками раскрывался нож-бабочка в чужих руках. Антон был зол. Невероятно зол. Как же сильно хотелось показать Роме, где его место: дать ещё раз по роже, да так, чтобы точёный нос ушел в сторону. Влево, вправо, неважно, просто чтобы ему было больно. Чтобы волчий оскал превратился в искривлённую в агонии пасть, чтобы саднило, чтобы кровь текла в горло. Хотелось мести. Хотелось крови и жалобных пустых глаз. — Тоша? Детский шёпот прервал поток злых мыслей: Антон в темноте поднялся на локтях, уставился в дверной проём, из которого тянулась полоса тусклого света. — Оль? — Петров утёр лицо рукой, сел на кровати. — Ты чего не спишь? Оля вошла в комнату, предварительно тихо-тихо закрыв дверь. В комнате было темно, хоть глаз выколи, были только небольшие лунные лучи, выбивающиеся из тонких штор, но и они сильно не помогали. Она села на край кровати: Антон почувствовал, как матрас едва прогнулся под сестрой, которая почти ничего не весит. Кошмар приснился? Родители ругаются, а Антон, идиот, не слышит, копаясь в кровавых сценах в своей голове? Она молчала. Петров тоже молчал, боясь спугнуть её, и лишь потянулся кончиками пальцев до её худого плеча. — Что с тобой произошло? — Вопрос такой тихий, произнесённый робким шёпотом, дал Антону увесистый подзатыльник. Он сглотнул нервно, пытаясь найти хоть одно оправдание своему избитому лицу. Оля прекрасно видела, как он плюёт в раковину кровь, как насторожена и напугана была мать, как строг и холоден был отец. Скрывать и придумывать сказки уже не получится — Оля уже не малышка, чтобы верить в очевидный бред. — Тебе не стоит переживать, — Также скомканно прошептал Антон, притягивая сестру к себе, в тёплые объятия. — Такое случается. — Ты это имел ввиду, когда говорил, что ты не понравишься новым одноклассникам? Антон кратко прыснул. Было не смешно, вообще ни капли. — Не совсем. Оля молчала, почти даже не шевелилась. Она была напугана. Весь вечер, стоило Антону заявиться на пороге с кровью на лице, она провела в немой панике. Внезапно под больные рёбра кольнуло горьким стыдом: как же он неправильно поступил, когда не успокоил её сразу. Когда послушал мать, наказавшую ей сидеть в комнате и не общаться с братом. Всё это не имело никакого смысла, если Оля была напугана. — Почему они побили тебя? — Еле слышно шептала она, а Антон корил себя за всё, что произошло. На место злости встал сводящий скулы стыд. — Они не били меня, — Петров покачал головой, приглаживая мягкие волосы сестры ласково, так, насколько он мог. — Я просто защищался, и пару раз выхватил. Но... — Он осёкся на секунду, размышляя, стоит ли говорить то, что говорил ему отец. — Папа сказал, это «процесс инициации». Помнишь, бабушка рассказывала, как в сказках? Оля кратко кивнула. — У парней всё... Скажем, так же. Я уже всё решил, — В комнате было темно, но Антон чувствовал, где находятся её глаза, которые наверняка снова смотрели взросло, все понимающе, без укора и осуждения. Хотелось сделать так, чтобы она никогда не столкнулась с тем, с чем столкнулся Петров. Хотелось её защитить, хотелось дать ей всё и даже больше — Антон чувствует прямую обязанность именно перед Олей быть сильным, несгибаемым и надёжным старшим братом. Это ему объяснили ещё в детстве, когда ему впервые дали подержать сестру на руках: Антону самому было всего шесть лет, было так страшно держать этот комочек света, хоть мама и была на подстраховке. Страшно было, что этот комочек света рано или поздно погаснет, исчезнет, и Петров не сможет её уберечь. — Веришь мне? — Антон провёл рукой по расстрепанным косичкам. Оля не откликалась, лишь шумно дышала, молчала. — Оль? — Я так испугалась за тебя, Тош, — Просипела она, шмыгая носом. — Я понимаю, — Как же было стыдно, что Оля застала его в таком виде. Стыд буквально жрал его целиком. Терминальная пауза. — Прости меня. Они помолчали ещё немного. Сердце болезненно ныло за то, что доверие Оли, вероятно, пошатнулось. Антон никогда не позволял себе ломаться перед сестрой, никогда не казался перед ней слабым. Ответственность, лежащая на нём, заботила его намного больше, чем что либо, заставляющее его сломаться. Он был на грани, он готов был свихнуться, плакать, держался на божьем слове — но никогда не давал Оле понять, что о ней больше некому заботиться. Никогда. — Всё нормально, — Оля тяжело вздохнула. — Я просто... Я не хочу, чтобы тебе было больно, Тош... — Мне не больно, — Антон выдавил из себя улыбку, всё равно не видную почти в кромешной темноте. — Тот парень драться не умеет. Даже ты больнее бьёшь. Оля тихо и совсем кратко усмехнулась. — Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Антон слабо улыбнулся, провёл рукой по мягким волосам. — Не будет такого, — Он тыкнул её в бок, чтобы Оля развеселились: она на это тихо пискнула. — Веришь? Оля скрипнула кроватью, бросилась Антону на шею. — Верю.

***

Утро встретило дикой болью. Казалось, что болело всё, что вообще было у Антона. Умываться было сродни какой-то средневековой пытке, особенно когда мама меняла пластырь на щеке на новый — он прилип и доставил такую противную боль, что Петрова пару раз даже передёрнуло от омерзения. Оля выглядела более бодрой, чем вчера, более спокойной, чем ночью — болтала ногами под бубнящий телевизор, хрустела гренками, а Антону есть даже не хотелось. В животе был ком волнения. Приличный такой, замещающий желудок и половину кишечника — заполняющий внутренности и разум. Он знал, что не поддастся на любые провокации Ромы, ни сегодня, ни завтра, ведь, лучше лежать, чем стоять на коленях. Лучше он примет любые удары, ударит в ответ, больно укусит словами, чем извинится, даже под дулом пистолета. Но тем не менее, тревожность по поводу всего лишь второго школьного дня зудела под кожей, шипела перекисью на поджившей за ночь губе, кусала за щеки морозом просёлочной дороги. Школа не стала приветливее, чем вчера. Антон снова отвёл Олю в кабинет, пряча от её классной руководительницы лицо. Если бы она заметила то, насколько он разукрашенный — вряд ли можно было бы избежать вопросов. Он, конечно, пытался закрыть лицо волосами, как мог, прятал его, отворачивался, но все равно ловил ещё более косые взгляды, чем вчера. Чем ближе он был к кабинету физики, в котором должен был быть урок, тем встревоженней сердце пропускало удары. В наушниках кто-то убил Лору Палмер, вокруг — уже довольно знакомые лица, но тех самых трёх, самых ненавистных, Антон не замечал. Они сейчас выделялись бы резкими пятнами с рваными краями, что было бы странно для Петрова из того же Воронежа — обычно, таких как Семёна, Рому и Бяшу он никогда не замечал, они не заставляли его прокручивать кучу путей, по которым он мог бы пойти в диалоге с ними, они не заставляли лицо и тело болеть так, как после тридцатой попытки суицида. Сейчас же, для Петрова из малюсенького ПГТ, замечать их стало реальностью. Он так же не замечал Полину, не чувствовал запаха ежевики. И нет, конечно же, Антон не стал бы разрывать только завязавшуюся дружбу, по одной лишь прихоти Пятифанова. Прекратить дружбу с Полиной — обречь себя на одинокие скитания по школе, ведь первый он знакомиться не хотел и не собирался, не в его интересах. А Полину, похоже, единственную не оттолкнуло то, что Антон отличается от других — мыслями, образом и взглядами. Ей наоборот стало интересно, наоборот интерес был разогрет донельзя, и упускать такую дружбу, тоже самое, что и быть законченным дураком. — Это кто тебя так раскрасил? — Сквозь наушники Антон услышал надрывный смех. Следом за смехом он увидел Смирнову — всё ещё вылизанную донельзя, каждый локон в её высоком хвосте был закручен до тошноты идеально, и пахло всё также: клубникой, пудрой и лаком для волос, вместе с тем кислотой от её напыщенного писклявого смеха. — А что, интересно? — Петров невесело усмехнулся, не желая продолжать диалог, но Катя не отступала. — Я могу предположить, — Она похлопала длинными ресницами. — Но не знаю, вдруг тебя это заденет? — Тебя волнуют чужие чувства? Удивила, — Антон выкрутил музыку погромче. Он правда не хочет говорить. — ...На Пятифанова упал? Услышав знакомую фамилию сквозь наушники, он выгнул бровь, уткнувши взгляд в Катю. Она выглядела такой довольной, когда осознала, что ткнула туда, куда и собиралась. Явно внутренне торжествует. — Что? — Переспросил Антон. — Выткни свои затычки из ушей, с тобой разговаривают, — Почти словами Ромы заговорила. У Антона задёргался глаз. — Я сказала, что ты, наверное, на Пятифанова упал? Или тебя одиннадцатиклассники после школы выловили? — Причём тут... — Да ну, — Катя закатила глаза. — Хочешь сказать, я не права? Права же. Только признавать этого не хотелось. Не хотелось, чтобы эта змея вообще что-то знала об Антоне, кроме того, что его Антоном Петровым зовут. Даже отчество хотелось от неё скрыть, не то, что такие детали жизни, до которых она пыталась докопаться. — А какая разница? Что-то от этого поменяется? — Антон развёл руками. — Или ты это обсмеять хочешь? — Хочу, — Не стала отпираться Смирнова. — Я просто знала, что так будет. Так это Ромочка тебя покромсал? Ромочка. У Антона на зубах заскрипел в помине отсутствующий там блеск для губ, только от того, как же сладко и омерзительно это прощебетала Катя. Он даже задумался на мгновение, не брат ли они с сестрой, Смирнова и Пятифанов — уж больно они любят липнуть к Антону почём зря. — Отстань, — Тихо рявкнул Петров. — Нет, не отстану, — Она подошла поближе, и Антон едва держался, чтобы не сказать ей чего грубее — она же, всё-таки, девушка. А девушек обижать нельзя, никогда, и ни при каких обстоятельствах. Какими бы они ни были... — Колись, Петров, — Смирнова заглянула в избитое лицо, а её подружки позади восхищённо расхохотались. — Кто тебя обидел, м? — Да отвали от меня, — Антон злобно зыркнул на опешившую Катю. — Тебе заняться нечем? — Ну я же... — Кать, — Знакомый голос окликнул Смирнову, от чего она, и Антон синхронно обернулись: там стояла Полина, чему Петров обрадовался ни на шутку. — Ты чего к нему пристала? — Ой, — Катя едко улыбнулась, и Антон словил взгляд Полины, только сейчас заметившей его состояние. — Полиночка, да я просто разбиралась, что случилось с нашим дорогим новеньким! Она без спроса подлетела к Петрову слишком близко, и сжала его щеки в пальцах, демонстрируя Полине увечья на носу и губе. Антон сразу же отпрянул, ты почему моё лицо вообще трогаешь? — Антон? — Неуверенно, даже испуганно, сказала Полина, подходя к нему ближе. — Что с тобой случилось? — Твой ненаглядный постарался, сто процентов, — Довольная реакцией Антона и Полины, Катя скрестила руки на груди, звеня при этом клубничным обвесом на сумке. — Собак на цепи держат так-то, а ты его раз — и отпустила. Теперь он руки распускает и бедных новеньких пугает. Ненаглядный? Голова начала медленно закипать — уже не от злости на Смирнову, а от того, что отношения между Полиной и Ромой становились всё туманнее. Очевидно, Роме она небезразлична — но что между ними? Вряд-ли односторонняя симпатия, ведь безнадежно влюбленного Пятифанова в Полину просто так не назвали бы её ненаглядным. В мозгах закрутились шестерёнки. Они встречаются? — Я же просила прекратить, — Даже не смотря на Смирнову отрезала Полина, испуганно рассматривая лицо Антона. — Он не мой ненаглядный. — Быстро ты оправилась, — Брызнула ядом Катя, дёргая тонкой бровью. — Только недавно... — Может, ты замолчишь? — Полина наконец повернулась на Смирнову. Казалось, между ними летали молнии. Не такие уж они и подружки, как показалось сначала, когда Полина стояла в компании девочек возле Кати. Антон недобро смерил Смирнову взглядом, но та даже не дрогнула. Не отошла, но замолчала, поджав губы в блеске в сконфуженной, но не сломленной улыбке. — Вот видишь, Петров, — Она кивнула в сторону Полины. — Как друзей теряют. — Не подруга ты мне, Катя, — Полина разочарованно усмехнулась. — Не поступают так друзья. — Как? Не говорят о правде? — Не ворошат прошлое, — Полина опустила взгляд в пол, и после перевела его на Антона. — Пошли, Антон. — Пошли, Антон, — Передразнила Морозову Катя, и состроила щенячьи глазки. — От одного к другому скачешь — смотреть тошно. — Замолчи уже, — Раздражённо, сквозь зубы, прошипела Полина, ведя Антона за рукав в класс. А он пребывал в шоке. Не то чтобы он никогда не видел подобных школьных перепалок, это дело обыденное, он даже в семидесяти процентах случаев был их центром. Больше шокировала тема перебранки: что же связывает Рому и Полину? Антон не стал спрашивать, когда Полина села рядом с ним. Она задумчиво пролистывала тетрадь, накручивала прядь на палец — явно была озадачена словами Кати. Но и молчать Петров тоже не стал, это, просто напросто, неприлично. — Ты в порядке? — Он нарушил неоднородную тишину, разбавляемую гулом из коридора. Полина подняла взгляд на Антона, выдавливая из себя вымученную улыбку. — Да, все в порядке, — Она отмахнулась, но по её выражению лица Антон вполне мог сделать вывод, что она вот-вот расплачется. — Ты уверена? Не обращай ты на неё внимание. Она просто завистливая змеюка, не более. — Мы с Ромой раньше встречались, — Резко выпалила Полина, корпусом поворачиваясь к Петрову. Он уставился на неё, но после одёрнул себя. Это было и правда неожиданно. Такая нежная, утончённая девушка, как Полина, с... С ним? Антон усмехнулся не веряще, но она лишь в доказательство своих слов кивнула. — Для полноты картины ты должен это знать. Мы встречались до десятого класса. Ещё и вместе всё детство провели, знаешь, детская симпатия, крепкая дружба, всё в этом духе... — Глаза её наполнились ещё большей грустью. — Но... Она поджала губы, снова что-то умолчала. — Мне невыносимо стало, понимаешь, Антон? — Антон кивнул, подбадривая подругу. — Всё это... Было не для меня. Она отвела взгляд в окно, Петров невольно тоже засмотрелся на снегопад, усилившийся с того момента, когда они с Олей шли в школу. Антона пробрала дрожь — сквозь щелочки в окне тянулся колючий морозный воздух. — Когда я сказала, что он может натворить гадостей, я не имела ввиду, что он плохой, — Полина не смотрела на Антона: она считывала взглядом каждую пролетающую мимо нее снежинку. Было ли ей стыдно признаваться в этом всем? — Никто не плохой. Нельзя делить всё на чёрное и белое. И он не плохой тем более. Она всё-таки перевела взгляд обратно на Петрова, и почему-то глаза её казались не по годам взрослыми. Будто она и не ровесница Антона, а старше его лет на десять, а то и двадцать. И в словах её было столько зрелости и здравости, даже Антон так не может, хотя он довольно красноречив и умён. Она не ненавидит Рому, хотя знает все его стороны. Или, не хотя? Может, поэтому она делает скидку на его поведение? — Но мы не пара. Антон помолчал, тупя взгляд в аккуратные цифры в своей тетради. — Это такая позиция... — Начал он, пытаясь сформулировать свои мысли как можно правильнее. — Хорошая. Я впервые вижу кого-то, кто не ненавидит своих бывших после расставания. Полина мягко усмехнулась. — У меня нет причин его ненавидеть. Я знаю его с начальной школы, всё о нём знаю, я знаю, почему он такой. Полина сказала это таким тоном, что Антон впервые за эти пару дней задумался о настоящих мотивах Ромы. Что бы ни случилось, терпеть его он не станет — он больше не из тех, кто молча принимает удары, хоть и предпочитает избегать любых конфликтов. Но почему тогда глаза у Ромы пустые? Как дно тарелки — плоское и бесформенное, ничего не попишешь. Он что, маскируется? Прячет настоящее нутро глубоко внутри, и позволяет прикоснуться к нему только избранным? — Хоть мы и в натянутых отношениях, и больше не разговариваем, по моей инициативе, я не стану для него врагом. Никогда. Приглушённый звонок из коридора прерывает монолог Полины. Она скомканно улыбается, и с тем, как одноклассники заходили в класс, она становилась менее грустной. — Давай, разберёмся с этими логарифмами, — Хихикнула Полина, и Антон, поддерживая её, улыбнулся.

***

Три урока проходили более чем спокойно. Антон больше не поднимал эту тему, не культурно как-то, ворошить прошлое, да ещё и такое значимое. И Полина больше не была грустной — задыхаясь рассказывала о том, как ей нравится музыка, и как она с удовольствием послушала бы то, что слушает Антон. Он на это смущённо прятал глаза в кеды. Полина слишком нежная, слишком каждый изгиб её тела и лица был наполнен Шубертом, чтобы проникнуться тяжёлой музыкой Антона. — Я как-нибудь дам тебе послушать. Ну, как найду что-то менее тяжёлое... — Антон, — Полина нахмурила брови. — Я понимаю, но то, что я играю на скрипке — не значит, что я не могу выдержать что-то, тяжелее или более отличное от классики. — Я о тебе беспокоюсь, — Антон улыбнулся и выставил руки вперёд в жесте защиты. — Вот уж не надо, — Фыркнула она, а после устремила взгляд куда-то вдаль. Полина стала серьёзной, внимательной, и совсем немного опечаленной: она глазами следила за кем-то вдали, а после разочарованно вздохнула. — Только к четвертым урокам ходить и умеют. Антон тоже обернулся, и к своему огромному спектру эмоций, от страха, до ликующей победы, заметил Бяшу, Рому и Семёна, плетущихся по коридору. Их не было три урока — Антон уже и думать забыл о том, что, вообще-то, ему горло перережут, если он не появится в школе. Он криво улыбнулся, и отвёл взгляд, не в силах смотреть на три ссутуленных тела. — Антон, — Полина обернулась на него, виновато осматривая его лицо. — Так это они были? Твоё лицо... — Ну, у Кати дедукция, конечно, ни прибавить, ни отнять, — Он усмехнулся. — Да. Полина поджала губы. Видно было, как ей стыдно за то, что она вчера умолчала такую важную деталь. — Прости, что не предупредила, — Она дотронулась плеча Антона, — Я не думала, что он... — Ты ведь здесь не причем, — Он поспешил успокоить Полину. — Да и, если честно, — Стараясь не показаться слишком самовлюблённым и несгибаемым, а то было бы нереалистично, он спокойно улыбнулся. — Дерётся он будто с одолжением. — Но лицо у тебя прям как палитра. Яркое... Антон усмехнулся. — А какой художник без красок? — Полина на эти слова совсем изменилась в лице: в глазах вспыхнул огонёк интереса. — Ты рисуешь? — Да, я даже в художественную школу хотел пойти, — Антон неловко пожал плечами. — Но из-за переезда не вышло. — Антон, — Она восхищённо помогала головой. — Ты один из самых интересных людей, которых я когда либо встречала. Здесь все такие скучные, а ты — как глоток свежего воздуха! — Да ладно тебе... Может, здесь есть кто-то интересный, просто ты об этом не в курсе. — Кто? — Она нахмурилась. — Девочки с нашего класса? Они хорошие, но поговорить с ними толком не о чем. Они все с Катей дружат. Полина задумалась. — Хотя... Та девочка с одиннадцатого класса, с её друзьями... — Какая девочка? — Алиса, — Полина отмахнулась так, будто это совсем неважно. — Она тоже яркая. Её легко можно в толпе увидеть, — Антон после этих слов окинул толпу школьников в коридоре, но никого примечательного не увидел. — Но их компания дурной славой пользуется в нашем посёлке... Антон хмыкнул. Знает он такие компании. Он никогда не стремился стать их частью, наоборот, обходил стороной. Для застенчивого интроверта такие друзья — смертный приговор. Со стороны наблюдать, делать выводы, пометки в голове, как они ведут себя, что делают обычно, кроме распития алкоголя — хорошо, но быть их частью — совсем не для Антона. Пару раз он гулял в таких компаниях, проще говоря, в эмо-сходках — там ему язык прокололи. Но больше он там не появлялся. — Какой такой «славой»? Полина поморщилась. — Громкие они. Они в основном не в самом посёлке гуляют. Ближе к центру. — Они что, вандалы? Или как? — Ну, не совсем... Мне дедушка говорил, что много раз видел, как они по посёлку бегают, когда на рынок ездил. Да и в школе их имена всегда на слуху... Теперь хотелось увидеть эту Алису воочию. Что же там за вандалка такая, так ещё и девчонка? Всё неформальные девочки, которых Антон знал были в основном тихими и скромными, да и парни, отличающиеся стилем, никогда не привлекали к своему поведению внимания. Кроме панков. Панки всегда создавали вокруг себя плотную ауру шума и гама. — Теперь я хочу узнать, что это за Алиса такая, — Антон усмехнулся, увидев настороженный взгляд Полины. — Нет, я не буду одним из них. Я слишком... домашний для вандализма. — Алису трудно не заметить, — Полина пожала плечами. — У нее волосы рыжие. Яркие такие. Она будто всегда горит. Мне нравится смотреть на неё издалека, ведь она как и ты, тоже не похожа на остальных. Только вот, общаться я с ней... Не сильно горю желанием. Я тоже домашняя. Почему-то Антон в этом не сомневался. В школьном коридоре было людно и шумно — под ногами путались пятиклассники, играющие в салочки, туда-сюда ходили модные старшеклассницы, но чего Петров сторожился, так это того, что его всё-таки выловит Рома. Вообще, он ведь ради этого в школу и пришел. Не для драки, а для того, чтобы ему глаза помозолить. Посмотреть на него с прищуром, как видишь, не зассал, так что, расскажешь, что там у педиков на уме? Дать понять, что он ничуть не струсил, и не струсит и дальше, ведь Антон проигрывать не хочет и не собирается. Они с Полиной говорили ещё долго — до самого конца большой перемены. И как же сильно хотелось продлить эти несчастные двадцать минут перед уроком истории, ведь слушать чистую и аккуратную речь Полины было куда приятнее, чем нудные революционные времена. Но урок всё-таки наступил, и вместе с ним случилось то, что разожгло в Антоне азарт, пик удовольствия самого заядлого садомазохиста — мрачный взгляд Пятифанова. Он не отводил от него взгляда, пока шёл к своему месту. На точёной челюсти играли желваки, ресницы чуть дергались от напряжения и того, как он держится, чтобы не вломить в довольную рожу Антона прямо сейчас, на уроке. В нем же играло такое чувство, что он победил, или, как минимум, ошарашил Рому своим поведением и стойкостью. У диких зайцев пугливый нрав, но сильные лапы с длинными когтями. Один-два, Рома.

***

— Можно выйти? — Антон уловил еле видный кивок из-под очков старого историка, больше проходившего на мудрого филина, и поспешил выйти из класса. Нет, история это правда самая что ни на есть убойная хрень. В самом плохом смысле. Петров наверное никогда настолько сильно не хотел спать, как на этом уроке. То ли это метель за окном, то ли чуть ли не дикторский голос Валентина Ивановича, или скрежет ручек в классе — неважно, спать хотелось невероятно. Ещё и время тянулось как назло медленно. Оно и правда единица субъективная. Антон медленно прошагивал по коридору до туалета — даже наушники не надел. Слушал только свои тихие шаги и приглушенные голоса из соседних классов, завывающий ветер и собственное размеренное, почти сонное дыхание. Почему-то именно сейчас все казалось ненастоящим, наверное, потому что сильно хотелось спать. Завернув за угол Антон совсем раззевался — в этой части школы было очень темно. Лампочки перегорели, наверное. И даже шаги сзади не заставили проснуться: было так всё равно и лениво даже думать о том, кто это семенил быстрым шагом за ним.. Может, это кто-то тоже вышел, и тоже направляется в туалет? Или просто бесцельно гуляет по школе, пытаясь не уснуть, также, как Антон? — Э, педовка, — Волосы на затылке колыхнулись и чуть ли не покрылись тонким инеем — стальной голос с нотками раздражения заставил проснуться быстрее будильника по утрам. Антон обернулся, стараясь не терять самообладание ни на секунду — смерил Рому, пересекающего расстояние между ними широким шагом, равнодушным взглядом и спрятал подрагивающие пальцы в карманы. — Как ебло твоё? — Почти сплюнул он, и когда подошёл ближе, не остановился — начал впечатывать Антона в стену. — Ничему не научило? — А твоё как? — В темном школьном коридоре, будучи загнанным в угол, Антону его положение казалось совсем безнадежным. Он приложился головой об стену сзади, когда впечатался в неё, и громко зашипел. — Не язви, ты не в том положении сейчас, — Петров едва видел его лицо — чувствовал только запах сигарет и какого-то неприлично дешёвого одеколона. — Ты типа совсем отбитый? Без инстинкта самосохранения, или чё нахуй? Антон прыснул. — Заметь, я ничего тебе не сказал и не сделал за сегодня. — Да ну нахуй, — Рома оскалился. — Я на ровном месте тебя трогать бы не стал. Шевели мозгами, Петров, чё ты сделал такого, за что щас пизды выхватишь? Подсказка, ты за это уже получил. В спертом школьном воздухе висела ярость и отвратительная тревожность, в перемешку с внутренним нервным смехом Антона. Он криво улыбнулся, отвернулся от Ромы и упёрся взглядом в пол, перебирая совсем немногочисленные варианты, за что же он сейчас выхватит пизды. Как не оригинально. — Когда я сказала, что он может натворить гадостей, я не имела ввиду, что он плохой, — Полина не смотрела на Антона: она считывала взглядом каждую пролетающую мимо нее снежинку. Было ли ей стыдно признаваться в этом всем? — Никто не плохой. Нельзя делить всё на чёрное и белое. И он не плохой. В самом деле? Совсем-совсем неплохой? Именно поэтому зажимает ничего не сделавшего ему Петрова в школьном коридоре, явно угрожая? — Чё лыбишься? Весело? О, да, мне тоже, не ебаться как, — Рома дёрнулся ближе, и Антон закатил глаза. — Чего надо? Настолько хочется поквитаться, что в туалет за мной побежал? — Рядом с головой в стену впечаталась грубая ладонь — Антон еле увернулся, чтобы она не проехалась по его лицу. — Побежал — громкое слово. Просто, ты по-хорошему не понимаешь, ещё и шкеришься от меня сегодня целый день. — Делать мне нечего, прятаться от тебя, — Антон криво улыбнулся. — Как видишь, даже в школу явился, хотя мог забить и дома остаться. Не шкерюсь. Было бы от кого... Они были знакомы всего день, но куда давить, чтобы стало неприятно и больно, Петров уже знал: на его значимость, и на то, что Полина не принадлежит одному ему. В темноте взгляд Ромы помутнел от злости, но он не ударил Антона, как ожидалось. Он лишь оскалился, обдал лицо напротив табачным воздухом, и потянулся к чему-то в кармане. Земля ушла из-под ног следующим мгновением: здесь было уже не до шуток, не до препираний и язвительных перебранок. Это не глаза Ромы блеснули сталью, как оно было обычно: в маленьком ноже-бабочке сверкнула еле достающая в темный коридор лампа. Антон сглотнул, так громко, что уши заложило: слюна стала сухой, вязкой, сердце стучало в горле. Это больше не шутки, почему-то Петров не сомневается, что человек, подобный Роме, вполне может перерезать ему горло. Даже в школьном коридоре. Даже если на другой камере видно, как они заходили в этот пролёт вместе. — Смотри, — Почти шепнул Рома, профессионально покрутив ножик в руке. — Как думаешь, Петров, — Он самодовольно взглянул на лезвие. — Чё это? — Я, по-твоему, совсем идиот? — Антон крупно вздрогнул всем телом, когда ледяное лезвие ножа аккуратно прикоснулось к одной из артерий, в истерике гоняющей кровь. — Убери. — Ты ж не прячешься от меня, — Лезвие стало давить чуть сильнее: Рома с этим стал наглее, придавил коленом его ногу к стене, чтобы он не двигался. — Не боишься, — Он задумчиво оглядел Антона, который всеми силами старался не смотреть вниз: выдерживал почти стойкий зрительный контакт. — Так чё на очко-то присел? — Я говорю, — Антон сглотнул и почувствовал, как лезвие заходило под кадыком. Стало холодно, просто смертельно — пальцы окоченели, стекла очков почти запотели и покрылись инеем. — Убери. Нож. — Отъебись от неё, — Рома склонил голову, заглянул Антону в лицо, считывая каждую его эмоцию. — Тогда подумаю. — Не нужен ты ей, — Даже не подумав сплюнул Петров, но Рома не поменялся в лице: все также хладнокровно, с садистским удовольствием наблюдал за тем, как Антон борется за почти ускользающую жизнь. Одно неверное движение — и из шеи хлынет фонтан, окрасит бледно-зеленую стену позади в багровые пятна, и Рома, наверное, даже не шелохнется. — Смирись уже. — А ты всё знаешь у нас, да, педовка? — Пятифанов криво улыбнулся. — Прям всё-всё? И в чужие отношения ты любишь влезть, да, пидор? — Да мне ваши отношения в хер не впились, — Антон, кажется, ощутил, как кожа слегка надрезалась, но, скорее всего, это ему показалось. — Отъебись от меня, от неё, от всех отъебись. Не тронь меня, я не прекращу с ней общаться, только потому что ты, ревнивый мудак, не позволяешь говорить с кем-то, кроме те— Звон в ушах и жгучая расплывающаяся боль— ему прилетело в ухо. — Не-а. Не знаешь ты ничего, Антошка, — Рома закачал головой, наигранно расстроился. — Научил бы тебя кто базар свой фильтровать, ходил бы целочкой. Ты пиздишь дохуя, потому и принимай как данное то, что мне ничего не стоит сейчас надавить на нож чуть сильнее и оставить тебя тут подыхать, как последнее животное, сечёшь, Петров? Внезапно уже нагревшееся лезвие отстало от шеи. Дышать стало легче. — Но ты чёт даже того, чтобы в тюрягу загреметь, не стоишь. Антон не стал ничего отвечать: лишь проследил мутным взглядом за тем, как Рома неспеша отдаляется, шаркая по полу потрёпанными кроссовками. Он приложил руку к месту, где был нож: неприятно липко и мокро, и в полумраке, на выдохе коридора пришло скользкое, мерзкое такое осознание: — Мудак... Он всё-таки его порезал. Антон застонал тихо и откинулся назад. Всё ещё не закончилось, и закончится вряд-ли скоро. Инициация может занимать день, а может и месяц — но выберется ли Антон из неё живым — уже дело вторичное.