Растрёпанный ветрами

Остаток дня проходил мирно, но Антон всё ещё не отошёл от отвратительного чувства несправедливости и недосказанности. Он всё-таки встретился с Олей, когда у неё кончились уроки: обсудил с ней то, что все девочки в классе похвалили её бантики и рюкзак, удивились её цвету волос, почти белому. Узнал имена её новых подружек: Эля и Настя, освежил в памяти, как умножать в столбик. А о себе умолчал, сказал, что всё ещё ни с кем не познакомился. Ну, так-то да, он всего-то два имени знает. А ещё знает то, что ему здесь не рады. Это было ясно ещё до того, как он переступил школьный порог. Он старался не попадаться шайке Пятифанова на глаза, хоть и видел, как они шлялись по коридорам, пару раз замечал их под окнами, курящими сигареты. Антон был готов к чему угодно после произошедшего, готов был отразить удар, укусить сильнее, проткнуть взглядом больнее, готов был сделать что угодно. Но на самом деле этого вообще не хотелось: хотелось уже прийти домой, выпить горячего чаю и засесть в ВКонтакте, отдохнуть от мерзкой реальности. Сбежать в интернет, к таким же, как он, поделиться на форуме недавними рисунками, сделать что угодно, чтобы прийти в себя и оттаять от ярости, поглотившей его почти полностью. — Привет, — Нежный голос заставил Антона поубавить музыку в наушниках, поднять голову и оторопеть: та самая хорошенькая девочка с умными глазами. Серьезно? Она? Пришла, и первая заговорила с Антоном? Он похлопал ресницами, стушевался. Девушка была и правда очень красивая, с аккуратными чертами лица, будто её долго и терпеливо мягкими мазками акварели намечал какой-то художник. Её глаза переливались манящей, ласковой синевой, без примеси холода. Чёрное море в штиль: спокойное, синее и мягкое. Смоляные волосы, плавно опадающие на худые плечики, на которых был полосатый свитер по размеру; юбка, чуть длиннее, чем у Смирновой, колготки, и аккуратные лаковые туфли, поблескивающие в бледном школьном освещении. Она источала ягодный запах, и Антон незаметно вдохнул его сильнее: ежевика. Отчётливая и сладкая, но ненавязчивая, а очень даже приятная. — Привет, — Антон попытался приветливо улыбнулся, но улыбка вышла слишком неловкой. — Хотела тебе сказать... Не обращай внимания на Семёна, — Она обернулась в сторону, где стояли все трое: гортанно ржали, что-то рассматривая в кнопочном телефоне Бабурина, демонстрируя утонченный профиль. — И на остальных. Себе дороже. — Я уже понял, — Петров окончательно снял с себя наушники, грустно улыбнулся. — Особенно Рому Пятифанова, — Девушка поджала губы и вернула взгляд на Антона. — Он может наговорить гадостей. Или натворить. Просто не слушай его. Значит, Рома. Всё сказанное милой незнакомкой Антон уже прочувствовал на себе за все последние четыре часа в школе. Гадости, как выразилась девушка, Антон слышал далеко не впервые, но от Пятифанова слышать их было слишком... слишком так, будто эти гадости могут вылиться во что-то намного большее, и без сомнений угрожающее жизни. Слишком правдиво, что ли. Слишком реально. — Н-да, — Задумчиво протянул Петров, горько усмехнувшись. — Но мне всё равно на то, что они говорят. За себя я постоять могу, и это их уверенность уж точно пошатнет. Девушка улыбнулась облегчённо. — Это замечательно. Я рада, что тебя таким не сломить, — Она протянула ухоженную руку вперёд, для надлежащего приветствия. — Меня, кстати, Полина зовут. Вот здесь Антон протянул руку в ответ даже не задумываясь: с Полиной общаться было в разы приятнее, чем с эпотажной Смирновой, с этими её гадкими нарцисстичными замашками. Эти две личности не подлежали никакому сравнению, уж слишком они были разные. Петров пожал аккуратно нежные девчачьи пальцы своими, и отозвался такой же радушной улыбкой. — Мне нужно представляться? — Я и так всё знаю. Ну, как всё, — Она неловко и быстро накрутила блестящую прядь волос на палец. В этом жесте было столько очарования, что Антон даже улыбнулся сильнее. — Только то, что тебя зовут Петров Антон. Не сильно много, да? Петров Антон на очевидную самоиронию новой знакомой скромно похихикал. Они общались всего минут пять, не больше, но Антон уже чувствовал, как к нему возвращаются силы. Среди его немногочисленных знакомых из школы номер семьдесят, Полина казалась одной той, кто мог бы стать настоящим другом, кем-то, с кем можно провести школьные будни с лёгкостью, и не сойти с ума. Это не могло не радовать. — Ты откуда? — Она присела на скамью рядом, с интересом разглядывая Антона. — Я... — Петров тяжело выдохнул. Откуда он? Да много откуда. Он уже давно забыл, где его настоящий дом. В Москве? В Вологде? Или, всё-таки в Омске? — Я из Воронежа приехал. — В наш посёлок? Из Воронежа? — Она удивлённо округлила синие глаза, и Антон удручённо кивнул. — А как так-то? — У отца здесь работа, — Петров повёл плечом, будучи вообще не счастливым от того факта, что он уже врёт Полине. Врать нехорошо — но этим он занимается уже очень долго, врёт всем вокруг, уже в вынужденную защиту семьи, ни в коем разе не в выгоду. — Пришлось переехать сюда. Я сам не сильно рад тому, что теперь живу в посёлке. Здесь тесно и будто все поголовно пялятся. — Но тем не менее, — Возразила Полина. — Здесь очень красиво. Таёжные леса — самые красивые в России, ты знал? Они просторные и величественные. Так что, на твоём месте, я бы не сильно расстраивалась. Ты, я вижу, человек творческий, тебе и правда пойдет такая обстановка на пользу, я верю, — Девушка озадаченно оглядела его с ног до головы. — А ты... Антон немного занервничал, хоть и знал, что от Полины оскорблений, подлостей и издёвок ждать не пришлось бы. Защитная реакция: только он хотел вытащить иголочки, не сильно острые, не так, чтобы проткнуть, только для Полины такие щадящие, как та быстро замотала головой. — Ты не подумай, — Она помахала рукой, отгоняя наваждение Антона от них обоих. — Мне просто... Очень интересно. Я только слышала о таких ребятах, как ты, в интернете. У меня он редко есть, но всё-таки порой выйти в сеть удаётся. Мне нравился твой образ, он весьма... — Полина бросила задумчивый взгляд в потолок. — Эксцентричный, что ли. Петров расслабился. Было в её тоне что-то такое, что заставляло ей верить. Отпускать себя, ни в коем случае не грубить: Полина была нежной, как тихая мелодия. Антон с таким не встречался, он любит хардкор и музыку с потаённой трагедией. В ней же трагедии не было: только умиротворение, деликатность и весеннее тепло. Не сильно палящее, но замёрзнуть рядом с ней было довольно тяжело, даже если того сильно-сильно захотеть. — Спасибо, — Антон подавил смущённую улыбку. — Я — эмо. Стараюсь сильно в глаза не бросаться, первый день, как никак, — Он неопределенно повёл плечами. — Не хотелось бы иметь явных проблем. Не хотелось бы, однако, Антон уже их имеет. Целых две: Пятифанов и Смирнова. Полина понимающе кивнула. — Эмо... Что-то слышала, — Полина задумалась. — Год ещё назад: дедушка новости смотрел, и там был репортаж об их... вашем стиле и идеологии. Антон с усмешкой вспомнил тот день, когда этот репортаж крутили по первому каналу. Мама тогда позвала его к экрану, мол, полюбуйся, как со стороны выглядишь. Не сказать, что тогда он был в восторге, но сейчас это вспоминать было попросту забавно. С тех пор всё стало терпимее, но явно не в этом посёлке. Антон нехотя помрачнел. — Я рада, что наконец смогла найти здесь кого-то... Яркого такого. Здесь все одинаковые, — Ласковое море глаз Полины наполнилось спокойной грустью. — Ты — как акварель на черновом холсте. Интересно смотреть. Приятно. Антон улыбнулся, но в тот же миг улыбка расплылась и превратилась в поджатые в тихом ужасе губы. Полина это заметила, и обернулась туда, куда смотрел Петров, тоже спотыкаясь взглядом о не самую радостную картину. Их жрали взглядом. Обоих, целиком, разрывая кожные покровы и мышечные ткани, хрустя осколками костей. Пятифанов в конце коридора выглядел настолько угрожающе, что умиротворение покинуло Антона ледяной волной, оставив мёрзнуть. — О нет, — Разочарованно протянула Полина. — Вот блин. Рома играл желваками и не спускал хищного, не сулящего ничего хорошего, взгляда с Петрова и Полины. Тем не менее, весёлым Семёну и Будаеву было не до Антона, и уж тем более не до Полины. Они что-то резво обсуждали, пока Антон с каждой мучительной секундой всё больше чувствовал себя в клетке со зверем, пока смотрел в болотные глаза вдали. — Не обращай внимания, — Полина поспешила успокоить Антона, но игра была уже начата. Если он в клетке с разъяренным хищником, то занимает позицию в пищевой цепи на порядок ниже. Но у каждого зверя есть свой способ выжить, иначе, зачем они существуют? Не каждое живое существо — всего-лишь пропитание голодным зверям. И Антон не пушечное мясо, как ни крути. Собираешься играть, а, Рома? — Он не смотрит так только на некоторых людей. Например на Бяшу. Ты главное не ведись, — Полина понизила тон, чтобы Рома вдали их точно не услышал. — Я уже понял, — Догадаться было нетрудно, что Бяша — это Будаев. Они, по всей видимости, прям лучшие подружки. — Но приятного в том, что он, видимо, представляет, как убивает меня, мало. Полина выглядела растерянной, будто что-то недоговаривала. Вот только что? И снова эта недосказанность, выбивающая Антона из колеи. Она о Пятифанове что-то знала, и это была тайна, покрытая мраком. Но с другой стороны, не всё же ей выкладывать прямо сейчас? Петров сглотнул, кое-как отвёл взгляд от Ромы, а тот продолжил смотреть. И глаза его резали нежную кожу. Звонок развеял все мысли, как рой пчел жужжащих в голове. Пятифанов вдали нехотя отклеился от холодной стены и проследовал в кабинет мрачной тенью: Антон видел это краем глаза, пока заставлял себя не продолжать играть в эти гляделки. — У нас математика, — Полина взяла хорошенькую сумку со скамейки и глянула в сторону кабинета. — Моей соседки по парте нет, она на соревнованиях по волейболу. Хочешь сесть со мной? Ты ведь один, а вдвоём с математикой бороться гораздо легче. Напряжение отпустило Петрова, и он встал за Полиной следом. — Конечно. Не люблю математику. — Я тоже, — Она захихикала чуть нервно, явно думая о не самых лучших отношениях с предметом. — Но вдвоём мы справимся.

***

На приятное удивление Антона, учительница математики была адекватной и материал подносила так, как должна была: интересно. Узнала у него за его успехи и пообещала на следующем уроке дать небольшое тестирование, чтобы выявить уровень его знаний и найти к новому ученику подход. Полина объяснила, что Ирина Сергеевна делает так всегда, и Петров даже расслабился. Вряд-ли с этим предметом у него будут явные проблемы. За урок о новой знакомой он узнал многое: то, что фамилия её — Морозова, живёт она с дедушкой вглуби посёлка. Играет на скрипке и гитаре, мечтает переехать в город, и очень любит Франца Шуберта. Антон даже в какой-то момент постыдился. Ему никогда не было неловко за свой музыкальный вкус, но Полина была настолько утонченной, вежливой и учтивой, что он задумался о том, не послушать бы и ему классики? Расширить горизонт, эмо ведь не запрещено слушать что-то, кроме эмокора. Полина пообещала, что однажды покажет Антону, как звучит Шуберт, и Антон охотно согласился. Только вот расслабиться до конца не получалось всё равно. Он то и дело натыкался на самый холодный и неприветливый взгляд, который ему вообще доводилось чувствовать на себе. И смотрели на него преимущественно тогда, когда Антон был занят: решал примеры, списывал значения с доски, активно размышлял над логарифмами. Но холодная сталь зрачков Пятифанова холодила кожу, и Петрову было зябко, неуютно. Уроки кончились в три часа дня, и несмотря на время, улица уже медленно погружалась во мрак. Полина не могла провести с Антоном чуть больше времени — по понедельникам, средам и субботам у неё скрипка. Поэтому, тепло распрощавшись с новой, уже можно было сказать — настолько они приятно провели время вместе — подругой, он вышел за пределы школы, захрустев блестящем в пасмурном закатном небом снегом. Наушники в уши, что-то ненавязчивое в них — скорее зарубежные Panic! At The Disco, или Taking Back Sunday, чтобы о тексте не думать. День был, признаться, насыщенным. Но в купе неприятных событий в лице Смирновой, Бабурина и Пятифанова, всё же оставалось что-то, о чём Антон не жалел ни капли. С Полиной было хорошо общаться, и он даже не чувствовал неловкости, точно также, как и она: по ней видно было, что общение с таким же творческим и тонкой душевной организации человеком ей даётся с приятной лёгкостью. Ослепительный свист в ушах перекрыл даже выкрученную на максимум музыку: Антон сначала подумал, что это не ему, ну, мало ли что, и даже шага не замедлил. Но повторный свист всё же заставил обернуться, и к своему ужасу распознать в наступающем мраке уже знакомые лица. Не сильно далеко от него Рома махнул рукой, призывая подойти, остановиться, что угодно сделать, только не сбегать. И Антон, хоть и не желающий продолжать общение с этой шайкой хоть каким-то образом, даже не снимая наушников, остановился, позволяя мокрому снегу прилипнуть к чёлке. Все трое шли размеренно, ненавязчиво, быстрее, блять, у меня времени на вас нет, зло подумал Антон. И только они подошли, к морозному воздуху прибавился отвратительный сигаретный дым. Рома и Бяша курили дешёвые сигареты. — Затычки из ушей выткни, ебло, — Прохрипел Семён, кивая на запутанный провод, присоединенный к кнопочному телефону в кармане. — Зачем? — Устало выдохнул пар Антон. — А потому что сейчас с тобой говорить будут, — Рома затянулся последний раз и кинул бычок в подтаявший под тлеющим огоньком снег. — Давай, снимай. Петров раздражённо выткнул наушники и спрятал их в карман куртки. — Чего вам? — Ты либо реально тупой, на, — Отозвался Бяша, демонстрируя отсутствие двух верхних зубов. Совершенно не удивительная картина. — Либо притворяешься. Антон лениво поморгал, всем видом стараясь создать вид до того невозмутимый, чтобы им стало неловко. Но его снова потряхивало. — Давай сразу, — Рома сунул руки в карманы спортивных штанов. — Хотя, если честно, после сегодняшнего, я уверен, что нихуя ты сразу не поймешь. — Что вам нужно? — По словам отчеканил Антон, чувствуя, как закипает. Рома подошёл близко, обдал лицо, заколотое морозом, остатками табачного дыма. — Не трожь Полинку. Не говори с ней, — Антон на эти слова только любопытно вскинул брови. — Даже не смотри на неё. Усёк? Если да, сочтёмся на этом, Антошка. Вот. Вот оно. За что можно укусить больнее, за что можно зацепиться когтями, в клочья разорвать, распотрошить. Антон улыбнулся своим злым мыслям, сбросил чёлку с лица, и, не удержавшись, прыснул, от переполняющих его эмоций. — С какого такого перепуга? Ромкины глаза блеснули раздражением. — Я тебе ещё что-то пояснять должен, задроч? — Уж будь добр. На плечо снова легла жилистая ладонь с сорванными мозолями, наверняка от мороза совсем ледяная. Но Антон уже настолько разгорячён, настолько раздразнён и переполнен ядом, что холодная рука на его плече чуть ли не шкварчала от перепада температур. — Ты не услышал? — Рома заиграл желваками раздражённо, выпрямился во весь рост и вскинул подбородок. Они были почти одного роста, сантиметров пять-шесть разница, и Антон поступил его примеру, щурясь недобро. — Я тебе, ушлёпку, пояснять ничего не должен, не хочу, и не буду. Сказано — сделано, рот раззевать и строить из себя хер знает кого — вообще не по твоей части. — Я и не строю никого, было бы перед кем, — Петров ликующе улыбнулся, наблюдая за тем, как Рома теряет самообладание, как цепь, на которой он сидит, звенит, норовит разойтись. Злость лилась через край, Антон чувствовал, как она стекает по его потрескавшихся губам с завидной лёгкостью. — Давай по твоим правилам: я, так-то, тоже не обязан делать того, что не хочу. — Это ты к чему клонишь, пидор? — А может я хочу с ней общаться? Антона слепит резкая тупая боль — его нежданули. Очки врезаются в переносицу и Петров хватается за сандящую щёку, отклоняется назад, начинает загнанно дышать. Слетел-таки. Рома бьёт ещё раз, проезжается сбитыми костяшками по челюсти, видно, что не в полную силу, но ощутимо больно. Антон нехотя падает на снег, не удержавшись на ногах, и делает сам собой напрашивающийся вывод: Пятифанов тоже пустышка, самая настоящая. Его глаза горят яростью, почерк в его взгляде становится ясным, почти печатным, настолько непринужденно Антон пробегается зрачками по всему, что на Роме написано. Пустой, никаких мотивов, кроме идиотизма и желания махать кулаками — ёбаный мушкетёр, строенный кавалер Полины. Наверное, это она и опустила в их разговоре: то, что Рому интересует ещё и она сама, кроме Бяши, который, кстати, даже не дрогнул, когда его друг въехал Антону по лицу. — Хочешь ещё? — Рома нависает над ним тяжёлой тенью, хватает его взмошкие волосы на затылке, поднимая на себя. — Ты ещё хочешь общаться с ней? Антон плюёт кровь из прокушенной щеки на снег, упаднически смотрит в горящие глаза напротив. — Ты пытаешься из меня желание общаться с ней выбить? — Петров усмехается, чувствуя, как саднит щека. Не успевает договорить, и следующий удар впечатывает его голову в землю. Антон не понимает: это снег хрустит, или его нос? Лицу становится тепло, и дрожащей рукой проведя по носу, он понимает, что из него льётся кровь. Рома смахивает с кулака алые капли, пачкая ими снег. — Рома, — Сзади подаёт голос развеселившийся Семён. — Дай-ка мне, я пару раз ему переебу. Минус на минус даст плюс, может, бошка заработает. — Не пизди под руку, — Злобно отмахивается Пятифанов, возвышаясь над распластавшимся Антоном, загораживая собой закатное солнце. Становится темно, голос сипнет, это Петров чувствует, даже ничего не говоря. — Алё, мудло, — Он наклоняется к Антону ближе. — Не отключайся, я с тобой ещё не закончил, педовка. Сзади Бяша чиркает зажигалкой, поджигает ещё одну сигарету. Тебе, может, ещё попкорна дать, ебанат? Погрызёшь, а, ой, тебе же толком нечем, — сглатывает Антон вместе с кровью. Вкус металла мерзко наполняет рот, и он облизывает разбитую губу, пытаясь прийти в себя. Глаза не фокусируются ни на чём: ни на выточенном резкими линиями холодном лице Ромы, ни на темнеющем небе. Сами по себе закатываются, и Антон прилагает уйму усилий, чтобы не отключиться на снегу. — Ало, — Почти кричит Пятифанов ему в лицо, и Антон болезненно морщится. — В себя прийди, утырок блять! — Прекрати орать, — Злобно выплёвывает Петров с кровью, почти задыхаясь. — Отъебись от меня. — Ой ты батюшки, зубы решил показать? — Мозолистые пальцы снова впиваются в волосы на затылке. — Сказать нечего, мудак? Только не пла— Все силы Антона уходят именно на этот неопределенный удар: Рома наотмашь падает рядом, громко выругивается, но сразу поднимается. Из-за боли в носу и закатывающихся глаз он даже определить не может, доставил ли он Пятифанову хоть какой-то урон, или он упал скорее от неожиданности. Но, размытым взглядом, он всё-таки цепляет то, как Рома вытирает рукавом кожанки кривую струйку крови из нижней губы. Глаза загнанные, почти бешеные: Антон, кажется, перешёл черту. Но ему ли сейчас думать о чьих-то там чувствах, кроме своих? Голова раскалывается, от вкуса крови мутит и во все стороны бросает, хочется взять горсть снега и промыть язык, чтобы избавиться от отвратительного металла на зубах и языке. Над ним что-то грозно выкрикивают, и, это, кажется, не Рома. Бяша и Семён кричат что-то нечленораздельное, и что именно, Антон понять не может. Папа говорил, что на морозе спать нельзя. Замёрзнешь насмерть. Пересилив себя, Петров оторвал голову от промятого под ним снега и мазнул взглядом по ошарашенному Ромкиному силуэту. Он явно не ожидал такого отпора, и озверевшим псом сверлил Антона взглядом, плюясь кровью. Один-один, мудак. — По тебе и не скажешь, что ты вообще можешь драться, — Прошипел Рома, но почему-то именно эти слова прозвучали для Антона куда громче, чем они были на самом деле. — Что вы, педики, ещё скрываете? — Я не знаю, — Уже порядком заебавшись от этой, казалось, вечной перепалки, огрызается Антон. — Лучше ты мне расскажи. Удар в ребра, в ноги — Петров тихо стонет. Силы покидают его, он сгинается пополам. Ни ярости, ни злости, больше нет, только молящее отстань, хватит. Его пинают ещё пару раз и затихают: сквозь рёв сердца и звон в ушах Антон слышит загнанное дыхание сверху. Снег приятно холодит саднящую щёку, и Петров устало закрывает глаза. — Встань. — Отъебись, — Выдыхает Петров, не желая даже смотреть наверх. — Как знаешь, — Рома сплёвывает отвратительный кровавый сгусток рядом с Антоном. Спасибо, что не на лицо. — Бывай, педовочка. Ещё сочтёмся. Попробуй только в школе завтра не явиться, как увижу — горло перережу. Звук хрустящего снега, стремительно отдаляющийся от него, сообщил о том, что все трое ушли, оставив его умирать на снегу. Каркающие вороны на затянутом почти черными тучами небе — Антон не иронично думал, что умирает. Лучше и не придумаешь.