Растрёпанный ветрами

Ночи редко бывали спокойными, но с момента переезда в посёлок Антон немного расслабился и стал спать по ночам — ночные ссоры родителей прекратились. Да и, вообще, они почти не говорили. Только по бытовым вещам, и вот, по поводу того, что с Антоном произошло на днях. Он и правда отвык просыпаться от криков. К хорошему быстро привыкаешь. Расплываешься в нём как в неге, нежишься, пока тебя с корнями, которые ты уже успел пустить в счастье, не вырывают и земля из-под твоих ног не пропадает. И это всегда больно. Вот и сейчас, больно и мерзко, аж до кома в горле. Антон уже давным давно смирился с тем, что когда-то они, всё-таки, разведутся, но где-то внутри, одиннадцатилетний он всё ещё в ужасе смотрит на очередную ссору и летящие к его босым ногам осколки посуды. Он на ватных ногах поднялся с кровати — как всегда, матерится только мать, отец только повышает голос. Но может ли от этого даже в теории стать легче? Тихо крадётся до комнаты Оли, по совместительству гостиной. Как им не противно спать вместе? Как они не хотят друг другу задушить голыми руками? В их глазах столько ненависти, их словах столько ярости и чистейшего презрения, что Антон, наверное, даже хочет, чтобы их как пары больше не существовало. На одной территории — никакой, пожалуйста, близости. На всю Олину комнату играет телевизор — сборник советских мультиков, а сама она спит, как убитая. Петров сверлит взглядом спящую сестру, до боли закусив губу, надеясь, что она не проснется и не услышит того, что происходит. На часах два часа ночи — ему скоро в школу вставать. Всё снова повторяется. Становится дурно. Мерзко, воздуха перестаёт хватать, а по спине ползёт липкий страх. Он не может отвести взгляда от сестры, боясь, что только он посмотрит на что нибудь ещё — она сразу проснется, и ей будет также страшно, как и Антону сейчас. Но он только дрожащими руками сделал мультики погромче, перемотал на начало, чтобы они играли дольше. Лишь бы Оля ничего не услышала. Он даже не вслушивался в суть ссоры — понятно же, из-за чего всё это происходит снова. Тема не могла поменяться: безопасность, почему мы скачем с места на место, почему ты такой безответственный, почему ты такой, если бы не дети... Если бы не дети, мать, возможно, была бы счастливее с другим человеком, но по факту того, что она всё ещё остаётся там, где ей постоянно угрожает опасность из-за него и Оли, и ему бы быть за это благодарным, заставляет Антона кое-как сглотнуть ком из мерзких иголок. Он медленно выходит из гостиной, прикрывая дверь настолько тихо, насколько может: идёт медленно по коридору, стараясь не скрипеть старыми половицами. Ноги липнут к полу, подкашиваются, и Антона заносит по узкому проходу туда-сюда. Он хватается пальцами за подранные обои, и медленно высовывает голову в арку, соединяющую второй небольшой коридор, в котором и находится маленькая скромная кухня. Растрёпанная мать, с злыми глазами. Тайга снова горит и ревёт, осыпаясь пеплом. Такой же разъяренный отец, с провалами под глазами — он не спал сутки, и вот, снова скандал. Он смотрит на Карину исподлобья, терпит всё, что ей придет в голову: — Из-за тебя, — Она тычет пальцем в его сторону, туда же сплевывает яд. — Я никогда не смогу стать счастливой. — Да что ты такое говоришь? — Отец не выдерживает и снова повышает голос. — А как же квартира в центре Москвы? А как же шуба норковая? Как же всё, что я тебе дал? Как же то, что ты в сорок лет выглядишь на двадцать? Как же наши дети? — Лучше бы я не рожала их от тебя, — Она размазывает тушь по лицу. — Лучше бы их не было. Ни тебя, ни детей. Она что-то говорила ещё, но что — Антон слушать дальше не стал. Да неужели, та самая шарманка, ещё с Воронежа? Лучше бы этих детей не было? Лучше бы Антона с Олей не было? Да, в принципе, лучше бы Антона не было. Лучше бы Антон умер ещё маленьким. Он, возможно, тогда и умер, когда всё это произошло впервые. Просто всё ещё, почему-то, не до конца. Петров тихо усмехнулся себе под нос — он себя не видел, но знал, что глаза его пылают. От злости, от обиды, не за себя — за Олю. А она-то, что сделала? Антон не самый лучший брат, друг, человек, и сын тем более — но Оля что? Оля светится на солнце, Оля смеётся перезвоном колокольчиков и весенней капелью, она нежная, маленькая и просто не может заслужить таких слов. Насколько сильно нужно разочароваться во всём, чтобы говорить такое о самом светлом, что есть на свете? Неужели, Антону ещё есть куда стремиться? В этой квартире полно пустоты и отвращения. Липкого, склизского и ползущего с пальцев ног до макушки по всему высокому силуэту Антона. Он развернулся и ушёл назад также медленно и беззвучно, как и пришёл — на автомате проверил, спит ли Оля, мазнул убитым взглядом по её спящему телу — спит, и хорошо. Хорошо, что она не услышала этого второй раз. В первый раз это слишком сильно ударило по ней — больше она даже не плакала из-за ссор. На глазах Антона, по вине самых ему родных людей, ломается то, чего нет цены. В голове туман, в глотке сидит истерическая усмешка. Абсурд всего, что происходит, снова на пике. Антон слишком спокоен, будто этого он и ждал — тревога отпустила, страх отступил, оставив только ватное бессилие и злость. Все соседи давно спят, ни у кого ни гирляндочки не горит. На него светит только уличный тусклый фонарь, но это не мешает ему делать то, что полагается после всего, что произошло. Он спокойно открывает шкаф в столе — достаёт то, чем делает себе легче. Отодвигает черный напульсник на левой руке. Боль. Искры. По запястью вниз капает тепло, комнату обволакивает мерзкий запах металла. Ноги сводит блаженной судорогой — отпустило. Стало легче. Антон всё-таки не сдерживает истерического смешка в голос. Всё повторяется из раза в раз, система, уроборос — да ничего в его блядской жизни не меняется, кроме того, где он занимается подобными вещами, на которые даже не было мысли ставить табу. Он посмеялся над Ромой, который — верить не верить дело второе — по рассказам Алисы промышлял тем же самым, а сейчас наглухо перебинтовывает запястье. Натягивает напульсник обратно, носком вытирает капли на полу. Будто ничего и не произошло. Ложится на ледяную простынь. Окно всё-таки лучше открыть. Долго сверлит взглядом потолок, думая обо всём, что произошло. Ничего нового.

***

Утренние последствия долго ждать не заставили. К уже отступающей тупой боли в теле прибавилось жжение в руке. Он проспал часа четыре в общей сложности — глаза было открыть сложнее, чем когда-либо. Будильник бил по ушам, мать, зашедшая в комнату, как ни в чём не бывало, потребовала проснуться и пойти на кухню, мол, Оля уже завтракает. Ты правда приготовила ей завтрак? Погрела гренки, полила сгущенкой, сделала ей чай, как она любит, с четырьмя кубиками сахара? И забыла то, что говорила ночью? По Оле было видно, что она ничего не слышала, и знать не знает, почему Антону так паршиво. Он снова пошёл вместе с ней в школу, снова пришёл на первый урок, снова поздоровался с Полиной, сел с ней за парту, снова открыл тетрадь, снова снова снова. Он снова не видит ядовито снующего по его силуэту взгляда — ни одного, ни второго, менее заинтересованного. За то огромная тушка Семёна по какой-то причине сидит совсем одна. Антон за это непродолжительное время в школе уже привык к тому, что они всегда втроём. Как типичная шайка хулиганов из мультиков — высокий лидер, дурачок пониже, и совсем идиот, побольше остальных. Видеть Семёна одного было непривычно, и даже странно. Что, его не взяли уроки прогуливать? Какая жалость. — Антон, — Мягко подала голос Полина, и Петров встрепенулся, отлепив усталый взгляд от Семёна на соседнем ряду. — На тебе лица нет. Не выспался? Антон прыснул. Ну, это ещё мягко сказано, «не выспался». Произошедшее за ночь зажгло под рубашкой— он отмахнулся, чувствуя, как туго бинт и напульсник перетягивает рану. — Немного, — Петров поёжился, натянул рукава кофты по самые пальцы. — Всю ночь в интернете просидел. — Нельзя так, — Полина разочарованно покачала головой. — А я вчера совсем умаялась, пока с тобой бегала по лесу. Почти сразу как уроки сделала — уснула. — Это хорошо, — Антон мягко улыбнулся. Хотел бы и он вчера сразу после странного интернетного сеанса и диалога с Алисой вырубиться, и не просыпаться. В принципе не просыпаться. Урок прошёл тихо, совсем меланхолично, под стать настроению Антона. Никуда спешить не хотелось, не хотелось ничего, кроме крепкого сна и спокойствия. За окном снова мело. У Оли, когда они зашли в школу, забавно таял снег на чёлке — он капал ей на нос и она фыркала, раздражалась, и причитала о том, как хочет, чтобы зима скорее кончилась. Антон тоже хотел бы, чтобы зимы не было совсем. Уже даже Новый Год не приносит никакой радости — тогда какой от неё прок? Только холодно и всё белым-бело. Скука смертная. С появлением Полины в жизни, наушников стало меньше. Не то чтобы он променял музыку, которая всегда была рядом — нет, просто, к Полине, одной из немногих, кого он знает, он имел банальное уважение, и даже не надевал наушники, когда она находилась рядом. С ней было приятно разговаривать, иногда даже приятнее и более практично, чем слушать музыку и бесцельно шататься по коридорам. Тем не менее, Полине нужно было заскочить к учителю скрипки на перемене — взять какие-то ноты, которые она забыла на прошлом занятии в его кабинете. Антон отпустил её легко, и даже с каким-то облегчением — сейчас-то время для музыки и найдется. Хорошего по-немножку. Кому как не ему это знать? Стоило ему отвернуться от Полины, уже скрывшейся в толпе школьников, как перед ним вырос тот, кого он ожидал увидеть даже меньше Ромы. — У-у, — Протянул блядский Семён, и Антон с трудом подавил рвотный рефлекс от вони изо рта напротив. — Ваще не учимся на ошибках, а, Антошка? Антон твёрдо решил проигнорировать нежелательную стычку — ему и своих проблем, в лице всё ещё не объявившегося Пятифанова, который, конечно же, не поскупится на то, чтобы испортить ему день ещё больше, и родителей, вновь устраивающих дебоши на кухне ночью, вполне хватает. Он даже плечом не собирался его толкать — лишь сунул руки в карманы и попытался пройти, и попытка побега была пресечена толстой рукой на плече, вернувшей его на место. — Отвали, — Процедил Антон, не смотря на Семёна. Ещё чуть-чуть, и его вырвет прямо на него, настолько неухоженно и грязно выглядел и ощущался Бабурин. — Не, — Самодовольно отрезал Семён. — Те за школой мало было, а, педрила? Мало спрашиваю? — Да что ж вы все такие приставучие-то, — Антон закатил глаза и вновь попытался вырваться — хватка стала сильнее. — Съеби от меня. — Чё ты к Полинке-то лезешь? Те Ромыч непонятно чтоль донёс, чтоб ты её ручонками своими пидорскими не трогал? Ещё с первого дня в голове Антона нарисовался вполне закономерный и логичный портрет Семёна: третий лишний, в телеге пятое колесо, никому не нужный и мало кем уважаемый. Во время драки Рома как-то слишком грубо его осадил, и непонятно, сделал ли он это из своей личной неприязни или из-за того, что, как настоящий пацан, хотел разобраться лично. Только чего он свою свору туда привёл в таком случае — вообще неясно. Тем не менее, Семён казался кем-то вроде Антона в любой компании — козёл отпущения, но несмотря на то, что они, в естестве своём, вполне похожи, Петров вообще не чувствует к нему никакой жалости. Антон откинул чёлку с глаз, раздражённо выдохнул. — Тебе-то какое дело? Ты с ней связан как-то? Семён глупо похлопал маленькими глазками-пуговками. Казалось, некоторые прыщи на его лице были больше, чем совсем ничего не говорящие пустышки-хрусталики. — Чё? — Ну, это тебе она нужна? Или Роме? Понятно же, что не тебе, — Антон с силой сбросил с себя чужую руку. — Перед кем тогда строишься сейчас? Дружков твоих я здесь не вижу. Семён со злости начал краснеть. Наливаться, как спелый помидор. Губы-ниточки злобно поджались, и он схватил Антона за воротник рубашки, мазнув по его подбородку массивной печаткой. Вокруг них стали медленно собираться школьники, желая посмотреть на драку. — Ты чё, сука приезжая, за кого меня принимаешь? Да я— — Эу, — Спина взмокла от одного лишь возгласа позади: Семён поднял голову и взгляд его смягчился, стал послушным, покладистым, как у нашкодившего щенка. Долго думать, кто это, не пришлось: конечно, это был Рома. Явился ко второму уроку, что было, так-то, честью для него. Антон его не видел, но знал, что он плывёт по коридору развязной походкой, и перед ним волнами расступаются школьники. Боятся, уважают, вот только чего там уважать — Антон понятия не имеет. — Сёма, — Стальной голос почти под ухом: Антон продолжал делать вид, что его не слышит. — Ты нахуй это разводишь щас? Семён отпустил Петрова, и здесь от взгляда друг на друга уже было не обойтись. От Ромы веяло холодом, ясно ведь, он только с мороза пришел: но ни нос, ни щёки у него красными не были. Как всегда — стальное равнодушие на лице, ни один мускул не дрогает. Пятифанов мазнул беглым взглядом по Антону и вернул его к Семёну. — Ну? — Да я... Я подумал... Ну, тебя пока нет, кто-то же должен его приструнивать, — Бабурин стушевался, опустил некогда наглые злые глаза в пол. — Он вообще-то с Полинкой— — Да хуй я ложил, — Рома повёл плечами, делая вид, что ему всё равно на публике, но Антона он всё-таки одарил злым взглядом. — Ты себя главным почувствовал, или чё? Тебе право давали что ли вольничать? — Но— — Мы, по-моему, договорились, что это мои дела. Я вас вожу просто как зрителей, чтоб вы на дебила посмотрели и научились тому, как себя вести не надо, чтоб в ебло не хватать из раза в раз, — Рома подошёл ближе к Семёну, вытеснив Антона и заставив его прильнуть к стене. — Или ты тоже всё-таки дебил? — Нет, нет, я— — Нет, Сёма, — Рома покачал головой. — Дебил ты, блять. Самый настоящий. Антон чуть было не присвистнул от происходящего. Ему было смешно, даже хорошо от того, как сильно Семёна опускают в глазах окружающих, и делает это его лидер, предводитель, пусть его Антон и не уважает. Ни капли. — Ну, если ты тупой что пиздец, — Рома выпрямился, и возвысился над Семёном, над Антоном, над всей толпой позади: Петров слабо дрогнул. — После школы можем побазарить. Чтобы ты в чужие дела больше не лез. Хочешь, а? — Ром, ну чё ты, — Семён замотал головой, и Антон на этот трусливый жест даже прыснул. — Ну чё ты, я ж из добрых побуждений... — Какие нахуй добрые побуждения, еблан? — Рома повысил голос. — Я тебе, скотине, ещё когда в шестом классе тебя от одноклассников отбил, чтобы они тебя ногами не забили после уроков, сказал, что мои дела — это мои, блять, дела. И ты, как тупой поросёнок, со слезами хрюкал, и чуть ли не на шею мне бросался, Ромыч, спасибо, я всё, что угодно сделаю! — Пятифанов приблизился к лицу Семёна, грубо чеканя каждое слово. — После уроков за школой, свинья. Учить тебя буду жизни. И пошёл дальше, грубо толкнув Бабурина плечом. За ним почти незаметно пролетел Бяша, мазнув разочарованным взглядом по Семёну и скрывшись в толпе. Антон тоже не стал долго задерживаться в этой атмосфере. Хотелось что-то съязвить напоследок, но он, наверное, показался бы дураком. Прежде всего самому себе. Так что, одарив разбитого Бабурина, у которого в глазах блестели слёзы, он пошёл в сторону кабинета музыки. Лучше дождаться Полину там, чтобы не вляпаться во что-нибудь ещё. Но это было хорошо. Было хорошо для собственного эго посмотреть на то, как хотя бы одного из обидчиков наказывают, особенно не последний для этого обидчика человек. Ощущение того, что всё в этом мире несправедливо не только по отношению к Антону заставляло победно улыбнуться. Если он страдает — пусть и остальные получают по заслугам.

***

Антон всегда ненавидел уроки физкультуры, особенно по той причине, что он всегда оставался последним в командных играх и никогда никем не выбирался. Это всегда обижало его не на шутку. Он и правда далеко не спортивный — тощий и высокий, его только если в баскетбол, но и там вряд-ли. У него совсем нет мышечной массы. Пробежит пару метров — и выдохнется. А ещё Антону совсем не по нраву переодеваться перед кучей других парней, которые вполне могут засмеять его за то, что он больше походит на дистрофика, нежели чем их сверстника. Он заходил в раздевалку в своих мыслях, ни на кого не смотря, хотя вокруг был шум и гам. Главное было не подавать виду, не заставлять себя хоронить свою спортивную карьеру в этой школе раньше времени. Хотя уже совсем хотелось. Снимая рубашку он мельком оглядел последствия прошлой ночи под напульсником — он не снимает их почти никогда, и дело не в позорном вымещении боли на собственном теле. Нравится ему. Антон ненавидит стереотипы о том, что эмо — нытики, которые только и делают, что размазывают тушь по лицу и режут руки, но почему то сам так делает. Туше. Было неприятно холодно, в раздевалке хоть и было открыто небольшое окошко (через которое конечно же нельзя сбежать и никто так никогда не делал), но запах подростковых гормонов и пота все равно висел в воздухе и делал ещё хуже. Антон был повёрнут лицом к стене, стараясь не смотреть ни на кого и не давать кому-то делать тоже самое по отношению к нему же. Но что-то царапало голую спину. Он вполне мог догадаться, что это было. Что считало его выпирающие позвонки и ребра, но эмоцию разобрать не мог. И только поэтому пришлось повернуться на три четверти, чтобы понять, что происходит. Сталь в глазах Ромы подергивалась весельем, но никаких бликов, даже от искусственного освещения, все ещё не было. Рома смотрел на него с насмешкой, с отвратительнейшей ухмылкой оценивал его форму, в очередной раз, видимо, гордясь тем, какой он весь из себя силач и насколько лучше его форма. Антон кинул такой же оценивающий взгляд на Рому, стоящего без футболки, и к своему ужасу стушевался. Хотел показаться увереннее, мол, чего радуешься, все равно в лицо выхватил, но как маленькая девочка растерялся и в итоге развернулся. У Ромы тело было точно таким же, как и лицо. Точёное, грубое, с острыми мазками мышц и россыпью синих вен под кожей. С его стороны этот жест был неприемлемым — показалось, что он испугался оппонента, но Антон, почему-то, просто не мог смотреть дальше и делать вид, что всё идёт так, как оно и должно быть, ведь что-то определённо было не так. Он приложил руку к теплой щеке. Почему-то было стыдно. Когда он все же переоделся, то поспешил выйти из раздевалки. Проталкиваясь через в шутку борющихся одноклассников, он последний раз мазнул взглядом по уже одетому Роме и столкнулся с ним взглядами. И взгляд его больше не был насмешливым. Времени разбираться в том, что он этим взглядом хотел сказать — он что, на него смотрел? — не было. Хотелось просто выйти из холодной и одновременно душной раздевалки и прийти в себя. Ну и почему он вообще растерялся? Неужели все-таки даёт слабину и собирается проиграть? Что было ещё хуже и давило на него сильнее — затравленный взгляд Семёна. Он, поджав губы-ниточки, кажется, ненавидел Антона больше, чем он сам себя, или чем тот же самый Рома. Бабурин выглядел подавленным, растерявшим былую наглость и «величие», и, возможно, представлял, как он убивает Антона голыми руками. Бьёт его по лицу не счесть какой раз, смотри, мол, твоя вина, что меня отчехвостят сегодня за школой. Но школа, особенно старшие классы, всегда была жестокой, а Антон привык адаптироваться под любые условие, поэтому, отвечал ему глазами настолько равнодушно и незаинтересованно, что сам пугался того, насколько он не чувствует никакого сожаления. — Сегодня у нас эстафета, — Пузатый физрук захлопнул журнал и выпустил стальной свисток изо рта. — Челночный бег, бег с препятствиями, бег с мячом — потом также обратно, и передаём эстафету союзнику. Всё как обычно, впрочем. Ясно? По залу раздалось гулкое одобрительное эхо. — Замечательно. Давайте, сами выбирайте себе лидеров команд и набирайте состав. Вверх взлетела аккуратная худенькая ручка — Антон покосился вправо и увидел, как Смирнова, гордо задрав нос, и улыбнувшись на одобрение физрука, вышла вперёд. И, о, как же, блять, неудивительно, следом за ней вышел Рома. И как же сильно Петров молился, чтобы ни за что не попасть к нему в команду... Шеренга стремительно пустела — Катя бесилась, когда Рома забирал себе, по всей видимости, самых сильных одноклассников. Но она первее всех забрала Полину, не дав ни единого шанса Пятифанову контактировать с ней. К счастью это или к сожалению — Антон не знает, но сожалеть здесь явно будет только Рома. Ведь любой контакт с объектом обожания — уже хорошо, так ведь? Когда остались только Антон и та самая Кузнецова — он напрягся со всех сил. Было снова обидно и неприятно, прямо как в детстве, что он остался один из парней. Никому не нужный и явно не вселяющий никаких надежд на победу. — Тц, — Громко цокнула Смирнова. — Давай, Кузнецова, я вижу, как ты мне глазки строишь. Стоило Кузнецовой покинуть шеренгу — Антон обессиленно закрыл глаза. Вот он и приплыл. — Пиздец, всё, проебали, — Рома также обессиленно хлопнул себя по лицу. Ясно было, что ни он, ни Антон тем более этого неизбежного контакта не хотят. От этого ещё хуже стало. — Пятифанов! — Раздался гулкий бас, но Рома на него даже не отреагировал. — Десять приседаний! И пока Пятифанов приседал, Антон на трясущихся ногах плёлся в команду. Что странно, даже Бабурин в их команду не попал — его забрала Катя, наверное, от безысходности, когда поняла, что Рома не возьмёт его в команду ни за какие гроши. — Чё стоишь? — Ни разу не запыханный Рома встал и агрессивно махнул на Антона головой. — Пиздуй в конец линии. — Почему это в конец? — Искренне поинтересовался Антон, не сдвинувшись с места. — Ты блять права решил покачать сейчас? — Вспыхнул Рома. — Потому что у них в конце Лиза стоит, а она самая дохлая и бегать не умеет, а ты хоть длиной ног своих ебанных вывезешь. Хоть фора будет. Ты же весишь килограммов на пять больше чем она, а она меньше пальца моего на ноге. — Ромыч, тем не менее, ты нормально так отлетел когда он тебе по морде дал, на, — Антон с неприкрытым удивлением зыркнул на Бяшу, который также незаметно как и обычно появился в их поле зрения. — Ты давай не пизди, слышишь, — Рома сунул руки в карманы. — Неждануть и я могу. Антон несдержанно прыснул. — Я сказал съебись с глаз моих нахуй, я тебя даже видеть здесь не хочу, — Рома резанул взглядом по Петрову, но он непоколебимо остался на месте. — Как непрофессионально. В каждого участника команды нужно верить, иначе так дух падает. — У отца твоего на твою мать падает блять, — Пятифанов был настолько зол, что казалось ещё чуть-чуть, и у него из всех щелей повалит пар. Ну конечно! Сегодня прихвостень подвёл, на литературе спросили, так ещё и ебаный Антон Петров в команду попал... Что же делать то, напасть-то какая, ну? Антон дёрнул бровью и в очередной раз разочаровался в Пятифанове: шутить про родителей — верх идиотизма, он таких в Аське банит как делать нефиг. — О, ну это же так по-пацански, про маму шутить, — Антон едко усмехнулся. — А кто сказал, что я шучу? — Рома резко стал намного спокойнее, и когда Антон чуть потерял бдительность от такой неожиданной реакции, вновь разъяренно прошипел. — Съебал. Бесить Рому сейчас — всё равно что на быка с красной тряпкой бросаться. Нет никакой гарантии того, что пока физрук расставляет инвентарь, он ему лицо не разобьёт. Поэтому Антон ретировался туда, куда ему сказали, в самый конец линии. И этот урок физкультуры был пыткой похлеще уроков с волейболом и всеми этими играми с мячами. Антон смотрел, как все его одноклассники пробегают один быстрее другого, как Рома блестяще выполняет бег, как Бяша хорошо ведёт мяч, как Полина в соседней команде легко бегает среди препятствий, и всё больше понимал, что чем ближе его очередь — тем хуже ему становится. Рома стоял сзади него, и Петров, не оборачиваясь, чувствовал, как напряжённо он дышит. Как сомневается в том, что ему сегодня придется разбираться не только с Семёном, но ещё и с тупой белобрысой педовкой. Когда бежал предпоследний перед Антоном человек, его парализовало неожиданным страхом: сзади, прямо на ухо, протянули максимально холодное и угрожающее: — Смотри в патлах своих сальных не запутайся и не разъебись. Проебём — твоя вина будет. Петров предпочёл сделать вид, что он ничего не услышал. И вот, он стоит первым. Ему передаёт эстафету какая-то девочка — кажется, её зовут Маша — и думать уже времени нет. Он бежит правильно, не задумываясь ни о чем, даже о том, что слабость в ногах на обратном пути так и просит к себе внимания. Он пытается прибежать быстрее Лизы Кузнецовой, не ради команды, уж тем более не ради Ромы, который ему шею свернёт за обычный урок физкультуры — а только ради себя. Ради того, чтобы хотя бы себе доказать, что он не такой уж и безнадёжный. С мячом было сложнее: он выскальзывал из рук, постоянно пытался сбежать то влево, то вправо, и Антон пару раз почти потерял его, но в итоге смог довести его до конца. Обратно бежать было уже намного легче — та же тактика, та же техника, и, наверное, радоваться тому, что он обыграл маленькую худую девчонку — неправильно, но внутри, когда он уже подбегал к команде, он ликовал. В соседней команде улыбалась Полина, даже несмотря на то, что они, можно сказать, проигрывают. Она была рада за Антона: светилась лаской и ни в коем случае не токсичным лицемерием. И добежать до конца стало легче. Было даже легче дать Роме пять, чтобы он побежал дальше, поймать задумчивый взгляд Бяши на себе, и остальных в команде. Съели, да? Будете знать, как сомневаться во мне. Победа в эстафете стала одной из самых приятных побед за последнее время в принципе.

***

Антон ничего не ждал, никаких слов поддержки, кроме Полины, конечно. Они ему не нужны были. Хватало только того, что взгляд Ромы поутих — он больше не был злым и максимально досрочно разочарованным. Он вернул свою обычную невозмутимость, прикрытую ресницами — вообще никаких эмоций, даже позитивных. Бесчувственный сухарь, хоть извинился бы за то, что сомневался в Антоне. Хотя, Рома совсем не тот человек, от которого он ждал извинений. Может быть он их хотел, но ждать того, чего никогда не случится — бред, забирающий нервные клетки. Так как у Антона, конечно, уроков намного больше, чем у Оли, которая уже уехала домой, он собирался, чтобы вернуться туда тоже, хоть того и совсем не хотелось. События этой ночи всё ещё били по ушам, той же интонацией: максимально холодной и, на самом деле, правда его обижающей. Он попрощался с Полиной, которая осталась на дополнительное занятие по математике, нехотя надел куртку, краем глаза увидел Рому и Бяшу. Но не сразу заметил то, что они окружили Семёна. Сняв наушники и сделав вид, что ищет что-то в телефоне, Антон прислушался к тому, что происходит в другом конце раздевалки — ну не мог он просто уйти, не посмотрев на этот поток скабрезностей. — Чё, зассал, на? — Еле слышно подстебнул Семёна Бяша. — Да пацаны, реально бабушка домой зовёт, завтра разберёмся, ну чё вы? — Слова Бабурина Антон еле разобрал, потому что он говорил совсем тихо и затравленно. — Не пизди, — Рома уже говорил громче, потому что голос его был в принципе устойчивее и увереннее. — На работе твоя бабка, в столовке через дорогу полы моет. Ты, сука, даже не пытайся обмануть. Даже педовка не сбежал, и не сбегает, когда с него спрашивают, а ты чё? Ты совсем берега попутал? Я тебя, ублюдка, насквозь знаю, абсолютно всего. Вообще-то, у меня имя есть. И никакая я не педовка. Антон еле слышно прыснул. Рома вообще знает значение слова «педовка»? Что-то не похож он на тру эмаря, чтобы такими словечками разбрасываться. — Я с тобой собирался просто по-мужски поговорить, я тебя даже пиздить не собирался, — Рома сменил тон на более безразличный, такой, каким он говорил с Антоном возле туалета, когда порезал его. — Но теперь у меня кулаки чешутся тебе ебло твоё жирное в сало раскрошить. — Семён, ты последнее время совсем в ахуевозе, братка, — Цокнул языком Бяша. — Ромыч, почему он вообще всё ещё с нами таскается? Он как крыса уже раз десятый поступает, на. Помнишь, чё в ноябре было? Как этот пидор нас классухе спалил на низухе, потому что мы его не позвали? — Да мы-то с тобой ровные ребята, Бяш, — Тяжело вздохнул Рома. — Людям шансы даём. Думаешь, почему Петров ещё не два метра под землёй находится? В коробочке такой деревянной? Кончать пора верить в лучшее, в этом мире все ебанаты и предатели. — Да я ничё такого не сделал! — Взвизгнул Семён. — Я же наоборот, как лучше хотел! — Срал я на твои желания, — Рома, кажется, сплюнул на пол, несмотря на то, что находился в помещении. Как же неряшливо и некультурно. — Давай. Куртку можешь не надевать, всё равно пизды выхватывать будешь. Пошли во дворы. — Не пойду... — Я сказал, резче, во дворы! — А с другой стороны, Ромыч, — Задумчиво протянул Бяша. — Чё такого-то? Ну припугнул он эмочку, и чё, на? Рома замолчал, по звуку взял рюкзак с пола. — Я тебе уже, придурку, сто раз объяснял, что у меня личное. Никто к Полине не имеет отношения, кроме меня и Петрова. Он не должен спрашивать с моего оппонента за мою девчонку. Бяша тоже замолчал. — Шевелитесь, — Рома двинулся в сторону выхода. — Попробуешь сбежать, свинтус, я тебя вообще покалечу так, что ты ссать и срать под себя будешь. Я, ес чо, знаю, где ты живёшь. Семён ему ничего не ответил. Каково это, идти туда, где тебя в очень большой вероятностью будут бить? Наверное, нехорошо. Антона хотя бы врасплох застают, он к этому не готовится. Но как к этому можно подготовиться? Он настолько озадачился услышанным диалогом, что забыл спрятаться в вешалках с куртками, чтобы его не заметили. Было бы очень нехорошо и, возможно, даже фатально, если бы кто-то из них заметил, что Антон подслушивал. Но Семён, которого буквально толкал на выход Бяша, его не заметил, как и второй. Но Рома, доставая сигарету из кожанки, зачем-то обернулся в ту сторону, где в ступоре остановился Антон. Глаза Пятифанова читаются, оказывается, только в определённых случаях. Обычно, они ничего толком и не выражают — но сейчас, Антон большими такими, печатными буквами, в болотных зрачках, прочёл: Могила. Ни слова, вообще никому. А потом, с тем, как Рома сщурил глаза, всплыло следующее: И будешь жить. Антон ему ничего не ответил: ни глазами, ни жестами, но почувствовал себя так, будто за ним теперь будут следить и карать его за проступки ещё сильнее. — Ромыч, на! — Крикнул Бяша уже из глубины коридора. — Ты там чё? — Иду! — Крикнул в ответ Рома, не сводя взгляда с Антона. Он постоял ещё немного, и тихо так, почти бесшумно протянул: — Ни слова, вообще никому. Антона будто поддых ударили. Как же точно он понял то, что имел ввиду Рома, даже не прося его озвучить свои мысли. Только прочитав эти четыре слова в его глазах. Он рвано закивал, и Рома, вновь не выражая никаких эмоций, кроме напряжения, натянутого между ними, как струна, двинулся из раздевалки прочь. И что-то странное повисло в голове и в принципе внутри Антона, после того, как Пятифанов ушёл. Ощущение такое, будто он понимает его лучше, чем думалось до этого. Будто он не то, что предсказуемый, а просто... Просто Антон его понимает. Почему-то.