Растрёпанный ветрами

Антон прокручивал в голове произошедшее ещё очень долго. Пока шёл домой, пока обедал, пока делал уроки и зависал в компьютере — всё было как-то слишком странно. И почему все его жесты и взгляды резко стали так понятны? Что, таки читать научился? Он и понимал Рому, и одновременно... Вообще нет. Он не понимал, не принимал его поступков, того, что он вообще собирался сделать с Семёном (это была не эмпатия, ага, ещё чего, а банальная человеческая адекватность и вдумчивость), не понимал, как можно в принципе быть ограниченным быдлом. Но он понимал, что Рома от него хочет. Как общается глазами, что говорит, не раскрывая рта — и, на самом деле, это могло правда сыграть на руку. Он и простой вроде, как пить дать, простецкий дурачок с мусорным мешком в голове и вечно содранными руками об чью-то физиономию, и вроде, сука, сложный такой: с жестоким равнодушием в глазах и острым языком. Антон не мог объяснить, что за чувства вызывал в нём Рома. Он сидел за компьютером. По ушам долбили любимые Ideя Fix, перед глазами чёлка, запястье ныло и тянуло мерзкой истомой. Сидел, и по полочкам распределял свои мысли, бесцельно щёлкая мышкой по всем открытым вкладкам в браузере. Конечно, он его раздражал. До колкости в пальцах, до скрипа в зубах раздражал — с ним хотелось драться на равных, хоть Антон драться и не любит, и не должен в принципе. Он ему не нравился, в друзья он ему ни за что не хотел бы набиваться — ну да, окунуться в конформизм и серость, стать таким же дурачком, бухать, курить и заниматься криминалом, вообще не то, к чему Петров тяготел. Ну и всё, а что ещё сказать? Антон поджал губы. Но почему-то было интересно. Любопытно, но страшно. Почему то к Роме тянуло, но не как к чему-то хорошему, а как к чему-то, что определенно нанесёт вред. Чем больше запрещаешь, чем больше тебя отталкивают от этого, тем больше хочется. Хотелось с ним играться, но по-злому: выводить на эмоции, смотреть, как он слетает, как глаза горят яростью, и по-тупому наслаждаться. Анализировать его поведение, то, как меняется его лицо, как расправляются плечи, в попытке показаться намного больше и припугнуть. Хотя куда уж больше? Антон чувствовал себя гадко, но тем не менее, стыда за это не ощущал. Он ненавидел играть людьми, ненавидел в принципе брать ответственность за чьи-то там переживания и эмоции (кроме Оли, разумеется), особенно касающиеся него, но с Ромой, почему-то, хотелось быть настоящей сукой. Такой прям, чтобы у него зубы скрипели от одного его упоминания. Чтобы вид его вызывал не желание поглумиться, или напомнить, что Полину трогать нельзя, что выделяться нельзя, что говорить надо проще, а точно такой же страх, какой он вызывал у самого Антона. Хотелось пакостить. Мозолить глаза. До последнего играть в идиотскую игру, которую Рома начал сам — и выиграть. И самое странное, а то и страшное, что такой азарт Антон чувствует впервые. Но страх этот не заставлял отступить — наоборот. Наверное, впервые за всю свою жизнь, Петров выбрал не встать на месте в ступоре, а бить первым. И ему это, что до ужасного странно, нравилось.

***

— Ну как же мы без ёлки?! — Канючила Оля и маялась. Металась по всему коридору, пока мать подавала Антону гирлянды, наспех купленные в каком-то городском магазине отцом. Антон держался на стуле уверенно, но почему-то ему вечно казалось, что он сейчас с него кубарем полетит, стоит ему привстать на цыпочки и начать вешать гирлянду. Мама тяжело вздыхала, потому что Олина душераздирающая тирада ей уже порядком так надоела. Она распутывала гирлянду, срезала этикетки, а Оля металась туда-сюда, и Антон, хоть и не видел её, прекрасно чувствовал, как она шлёпает по ковру босыми ногами и даже мог понять, какое у нее лицо. Вот это её лицо, когда что-то идёт не по её желаниям: капризно нахмуренные брови и выпяченная нижняя губа. — Оля, — Мать утёрла лицо и опустила руки на колени. — Я двести раз тебе сказала, — Оля на это лишь расстроенно замычала. — Что нет у нас возможности сейчас ёлку поставить. Вон, цветок мишурой обвяжем, и дело с концом. — Тогда это не Новый Год! — Топнула ногой Оля. — А фигня какая-то! — А ну-ка! — Встрепенулась мать. — К нам же тогда даже Дед Мороз не придет! — Антон на это тихо усмехнулся, цепляя провод на карниз. — Куда ему подарки класть останется? — Дед Мороз не из-за ёлки приходит, — Ответил ей Антон, не сдерживая улыбку. — А из-за хорошего поведения. — Мне Настя сказала, — Оля покрутилась, упала на диван, и, распластавшись на нём, принялась грустно ковырять мандарин.— Что если ёлки нет — он не придёт. — Глупости твоя Настя говорит, — Мама заботливо поправила Оле растрепавшуюся чёлку. — Вот к ней он и не придёт, раз такая умная. — А давайте ёлку срубим?! — Оля взбудораженно подпрыгнула на диване, и Антон от такого заявления чуть правда не слетел со стула. — Ну, туда, где бабушка жила! К дому тому! У папы же есть топор, я помню! — Ты вообще видела, какие там ёлки? — Антон покачал головой. — Если бы сверху квартира была, она бы её с нашего этажа пробила. — Не все же ёлки такого размера... — В этом лесу, все. Они старше меня, тебя, да даже мамы с папой. А то и в принципе всех вместе взятых в этом посёлке, — Антон принял с маминых рук ещё одну гирлянду и принялся вешать её на другую сторону карниза. — Когда ты успел стать таким же занудным, как взрослые? — Обижено проворчала Оля. — Я не занудный, — Осадил сестру Антон. — Я просто реалист. — Антон, — Мать, пока не поздно, решила прервать, пусть и шуточную, но всё ещё перебранку. — Как в школе дела? Антон задумался. А как у него в школе дела? Уже почти закончилась вторая неделя его пребывания в этой школе, и пока, на удивление, всё идёт... Как-то слишком спокойно. Он проводит время только с Полиной, и, на удивление, ему никто пока не докучает. Он даже Алису с тех пор так ни разу и не увидел, и уже успел позабыть о том, что она существует: странная такая и безбашенная. Ни в ВКонтакте не появляется в сети, ни в школе не маячит ярким пожаром перед глазами. Он также уже неделю не видел Семёна, а Рома и Бяша мелькали в поле его зрения совсем ненавязчиво — их то не было, то Антон был слишком занят, чтобы даже обратить внимание на то, что на него кто-то там смотрит. Наверное, они прогуливали, потому что на этой неделе заболела Лилия Павловна, и пока единственного человека, кто мог бы приструнить это фантастическое дуо нет, они, наверное, думают, что вольны делать всё, что в их больные бошки придёт. Антон даже пару раз видел их под школьными окнами, узнал по дебильной Бяшиной причёске и кожанке Ромы: они курили так, будто это вообще обычное дело, и в школьном дворе табак это обычная тема. Даже Смирнова не отпускает комментариев по поводу его внешнего вида, лишь возле зеркала крутится, и поучает свой змеиный клубок из одноклассниц, в границах которого Полина уже давно не появлялась. Что не могло не радовать. Как-то всё... Ну слишком спокойно. Слишком. Не значит ли это, что ему снова придется напрягаться, и каждый день цепляться с Ромой по пустяку и без? Снова быть под прицелом разъяренных глаз? Антон мельком взглянул на календарь, оставшийся здесь ещё от предыдущих жильцов: пятнадцатое декабря. А приехали они сюда в самом начале месяца. Быстро как-то время летит. — Да всё нормально, — Задумчиво протянул Петров и спрыгнул со стула. — Ничего не происходит. — Тебя не обижают? — Мать недоверчиво сщурила глаза, на что Антон невесело фыркнул. — Что за формулировка? — Он скрестил руки на груди. Оля всё так же обиженно ковыряла мандарины и поглощала их с не особым энтузиазмом. Они Антону тоже уже надоели. — «Обижают». Мне не десять, — Он смахнул чёлку с глаз. — Никто меня и не обижал. — Разумеется, — Она всплеснула руками. — А твое раскрашенное лицо — это шуточки. Это они так тебя к себе расположили, что ли? Дружбу предложили? — Не начинай, — Отмахнулся Антон. — Почему ты их защищаешь? — Мать попыталась заглянуть Петрову в глаза, но он это пресёк и отвернулся к окну, теребя только повешенную гирлянду. — Они тебя запугивают? — Я не защищаю их, — Антон пожал плечами. — Делать мне нечего, защищать кого-то. И уж тем более под кого-то там стелиться и выполнять их приказы. — Тогда в чём дело? Что за нервы, стоит нам с отцом об этом заговорить? — Да потому что я сам, — Антон нарочито четко выделил это слово и тыкнул пальцем себе в грудь. — Прекрасно с этим справляюсь. И вообще, прошло уже почти две недели, чего дальше это обсасывать и делать вид, что я бедный и несчастный? — Он подождал ответа от матери, но она ничего не ответила. Лишь отвела взгляд в окно, о чём-то усиленно думая. Антон тяжело вздохнул, и развернулся к маме. — Ещё где гирлянды вешать? — Осталось на кухне и в твоей комнате повесить, — Она подняла на него поникший взгляд. — Мы интересуемся этим не для того, чтобы тебя затюкать, — Это было произнесено тише, чем все остальное. — А для того, чтобы ты был в безопасности. Антон поджал губы. Да естественно он понимает, что за него переживают. Что его любят, что он здесь нужен, что ни один родитель не хочет потерять своего ребёнка. Но откреститься от чувства стыда за то, что с этим разбирается не только он сам, но ещё и кто-то, вообще к этому не причастный, так ещё и в сердцах переживает, у Антона не получается. И не получится. За него и так решали все его проблемы до этого: сколько раз мама ходила в школу ещё в Москве, для того чтобы разобраться, почему это над Антоном издеваются за его очки и худобу? Сколько раз папа разговаривал с его обидчиками? И сколько раз его потом папенькиным сыночком дразнили? И даже тогда, в глубоком детстве, когда Оля только-только ходить научилась, а Антон читать — ему было стыдно. Стыд, на самом деле, преследует его всю сознательную жизнь, поэтому, он бегает от него так, как может, и иногда ведёт себя не совсем правильно, в попытках сбежать от себя и того, что его жрёт. Он должен разбираться со всем сам, иначе не достоин зваться мужчиной, не достоин уважения от общества, от самого себя, и даже Полины он не достоин, которая является единственным человеком, который в принципе его понимает, при таком раскладе, раз он такой нытик, неспособный сам со своими переживаниями рассчитаться. Он сам. По-другому — стыдно. — Я знаю, — Антон взял синюю гирлянду с дивана. — Я вас не виню. Но просто, правда, — Он умоляюще взглянул на мать. — Я сам. И ушёл из Олиной комнаты в свою, вешать гирлянду и поддерживать новогоднее настроение, которого и так нет.

***

Вся эта новогодняя суета Антону вообще не вкатывала. Нравились только гирлянды на окнах — он, бывало, на уроках, считал интервалы между переключением цветов, и это хоть как-то занимало, когда совсем скучно было. В школе почти на каждом окне висела мишура, вырезанные из бумаги снежинки и распечатанные на принтере санки, ёлочки, зайчики и всё в этом духе — Антона в какой-то из дней даже запрягли всё это вырезать, потому что кое кто, а именно Полина Морозова, совсем не умеет держать язык за зубами. Она проболталась о том, что Антон — художник, и очень аккуратен во всём, даже почерк у него чуть ли не каллиграфичный, так что, следующие несколько дней ему пришлось вырезать кучу снежинок и мысленно ругать Полину за распространение такой информации. Хорошо, что хоть плакат не заставили рисовать, как в прошлой школе. Но что-то в этом всё же было. Во всей этой новогодней атмосфере. Осталось ли это из детства, или просто посёлок в какой-то момент начал веять не скукой, а уютом — Антон не знает, но ближе к каникулам он уже почти полностью втянулся во всё, что было связано с Новым Годом. И ёлку в школе помогал украшать, и приносил Полине мандарины, и даже не противился, когда она начинала трепетно нахваливать всю эту атмосферу праздника. Дома ёлки всё так же не было, но ему было как-то всё равно. И несмотря на заваленную контрольными неделю, в школе было легко. Учителя часто уходили, или их класс забирали на какие-то мероприятия: Антон не напрягался вовсе, и это не могло не радовать. Вот только Рому и Бяшу он стал видеть гораздо чаще. Лилия Павловна вышла с больничного также неожиданно, как и ушла на него — и стоило Антону заметить её высокий строгий пучок в толпе, то где-то неподалёку он сразу цеплял уже почти наизусть выученные два силуэта. И, правды ради, Антон порой начинал смотреть на них, в основном на Рому, первый. Чтобы быть готовым отразить любую атаку, но этого не происходило. То ли он поводов не давал, то ли они тоже заняты были и не хотели себе праздник портить — но Петрова всё, в принципе, устраивало, хоть язык порой и чесался высказать что-то едкое в сторону Ромы. Он, кажется, превращается в того, кого презирал. Это не может не пугать. Так как Полина начала ходить на дополнительные уроки математики, на ней стало выживать чуть проще. Личный решебник у Антона всегда был, как бы то ни звучало, под рукой: Морозова всегда ему помогала, когда логарифмы были слишком замудренными. Поэтому, он даже на математике расслабился. За окном было ещё темно: мело как в последний раз, снег налипал на окна, и бумажные фигурки на стекле сливались с фоном в одно белоснежное мессиво. Весь класс походил больше на царство сонных мух: кто-то досыпал прямо на парте, кто-то пытался проснуться, путём разговоров, кто-то дописывал домашнее задание по математике: ничего необычного. Всем хотелось уйти на каникулы настолько быстро, насколько это возможно — Антон не исключение. Но на собственном опыте убедившись, насколько быстротечно время, он не сильно убивался по тому, что осталась целая неделя с хвостиком до каникул. Два раза моргнёшь — уже бенгальский огонь зажигаешь и шампанское выписываешь с горелой бумажкой в бокале. — Не знаю, — Тяжело вздохнула Ирина Сергеевна, открывая журнал, как всегда делала в начале урока. — Стоит ли вас терзать, за неделю до каникул... — Давайте не будем ничего делать? — Антон уже по-немногу стал выучивать имена одноклассников, и, вот этого парня он выучил очень хорошо. Он очень часто болтал на уроках, и звали его Димой — запомнить такого персонажа было крайне несложно. По классу раздался одобрительный гул, а на Диму упал строгий взгляд из-под очков. — А давайте без давайте? — Она строго оглядела его, а потом вернула взгляд в журнал. — Перекличку проведём, и я подумаю, что с вами делать. Ирина Сергеевна начала перекличку, и взгляд её замылился на том месте, где стояла фамилия Семёна, почти в самом начале списка. Она окинула взглядом класс, и, не найдя Бабурина глазами, чем-то сильно озадачилась. — Пятифанов, — Она окликнула Рому, который почти спал на парте. Антону это не могло не показаться забавным. — А ну-ка, проснись! Почему-то он в этом момент показался совсем не опасным. Будто это и не он вовсе неделю назад заставил Антона плеваться кровью. Ангел воплоти. Обычный парень, без ножа в кармане. Он поднял голову, и Ирина Сергеевна громко вздохнула и разочарованно прикрыла глаза. — Где друг твой? — Какой ещё друг? Игорь, вообще-то, тут, — Рома толкнул Бяшу плечом, и тот улыбнулся, демонстрируя отсутствие верхних зубов. Антон всё ещё не мог смириться с мыслью о том, что Бяшу, вообще-то, зовут Игорем. Он, конечно, замечал, что он исправно откликается на своё имя, но то, что зовут его всё же не Бяшей, всё время вводило Петрова в какой-то дичайший диссонанс. — Нужен мне твой Игорь? — Бяша на это обиженно отвернулся в окно. — Бабурин Семён где? Рома на эти слова усмехнулся, откинулся на стул и покачнулся назад. Упади, пожалуйста, будет смешно, — ядовито подумал Антон. И шарахнулся своих же мыслей. — Не друг он мне, — Уверенно, но как-то слишком горько и напряжённо выдал Рома. — Так, знакомый. — А что же случилось? Такие друзья были, за уши друг от друга не оторвешь, — Удивлённо спросила Ирина Сергеевна. — Вы не поймёте. Антон перевёл взгляд на Полину, которая пожала плечами. Они обсуждали с ней резкую пропажу Семёна, но что этому предшествовало, Петров не рассказал: ни про стычку в коридоре, ни про общение глазами в раздевалке. Сошлись они на том, что он, наверное, заболел, но Антон-то знал, что скорее всего он отсиживается дома потому, что с огромным фингалом под глазом ходить стыдно. — Мне и не надо, — Ирина Сергеевна недоверчиво сщурила глаза. — Мне надо знать, где он пропадает. Он уже две контрольные пропустил. — Мне по чём знать? — Рома невинно пожал плечами и покрутил ручку в пальцах, показывая максимальное равнодушие. — Болеет, может. Мне ваще побоку, где он там. И чё с ним, мне тоже всё равно. Внезапно в голову Антона закрались не самые светлые и приятные мысли: а вдруг случилось что-то, в разы хуже обычной драки? То, насколько Рома не отдаёт отчёт своим действиям, и как легко он может расправиться с чужим здоровьем, а то и жизнью, пугало и заставляло правда поверить в то, что с Семёном случилось что-то куда страшнее, чем обещанный «мужской разговор». Рома странный. Он ведёт себя как дикий зверь — живёт по понятиям, постоянно приходит с новыми синяками и ссадинами на лице. Вечно окутанный табачным дымом и опасностью — как бы Антону не нравилось пререкаться с ним, грань должна была быть, особенно после того, как он оставил ему рану на шее ножом, вряд ли умышленно, но всё же. Как легко ему было пинать его в ребра, не чувствуя никакой жалости и угрызений совести. Рома грубый, и, иногда кажется, даже сумасшедший, больной ублюдок без царя в голове. И, если бы до него когда-то дошёл бы слушок о том, что Рома лишил жизни кого-то, или в будущем, когда им будет за двадцать, его посадят за тяжкие телесные — он бы не удивился. Тело покрылось мурашками, когда Антон задумался о том, что Бабурин, возможно, уже лежит едва не освежеванный где-то возле реки, в лесу, и его даже начало подташнивать. Так ли нужен ему этот секундный адреналин от перебранок и колкостей в его сторону? Так ли нужен этот анализ местной гопоты, чтобы потешить свое нонконформистское эго? А что если это правда может стоить ему жизни? — Антон, — Полина выдернула Петрова из потока тревожных мыслей, загородив собой силуэт Ромы, который уже минуты две что-то писал у себя в тетради. Да он даже ручку держит слишком сильно и грубо, что вообще может заставить думать о том, что он — не юный маньяк? — Ты чего? — Она помахала рукой перед глазами Антона, и он даже дёрнулся от того, насколько быстро он вернулся обратно на землю. — Полин, — Он быстро заморгал, не сводя глаз с Полины. — Я хочу поговорить.

***

— Нет, ты что? — Полина твёрдо помотала головой. — Я же говорю, что знаю его больше, чем хорошо. Петров нервно жевал край рукава, натянутого по самые пальцы. Казалось, перемены, да что уж там перемены, целых часов разговоров не хватит, чтобы переубедить Антона в том, что Рома не настолько чокнутый. — И полностью уверена, что он не... — Да, уверена, — Она кивнула и серьёзно посмотрела на Антона. — Ну не может он человека жизни лишить. Он не монстр. Петров неверяще замотал головой. — Тогда почему он... Такой... — Какой «такой»? — Не знаю, пугающий, что ли, — Он пожал плечами. — Вокруг него будто постоянно опасность. Полина пожала губы. Задумалась. По её плечам скатились идеально гладкие волосы — а глаза наполнились вдумчивой тоской. Без драмы, без лишних эмоций: но Антон отчётливо читал в синих глазах сдержанную грусть. — Потому что вырос таким, — Она произнесла это тихо, настолько, что Антону даже пришлось наклониться, чтобы услышать её. — То, как он живёт... Другим вырасти просто невозможно. Съешь или будь съеденным, знаешь такое? Антон неуютно повёл плечом. Конечно, знает. Вот только он всегда как раз был жертвой, был съеденным, и сталкиваться с полной своей противоположностью Петрову было невыносимо. От того так и интересно было от Ромы, потому что то он не отражал Антона ни в чём. Ни одна его черта не была на него похожа — он всегда на тон грубее, на оттенок грязнее и темнее, на шаг шире, на взгляд острее. Хотелось изучить. Полностью, только ради своего рокочущего любопытства и сравнения. Не приближаться ближе, чем на десять шагов, не говорить больше, чем сейчас, а то есть, не говорить совсем. Не давать победить, не давать запугать до конца — понять, какие вообще мотивы могут быть у человека с такими размытыми границами дозволенного, что может быть причиной, на самом деле, показательно девиантного поведения, почему-то в современных реалиях принятого до уровня обычной мужской гендерной социализации. Антону хотелось посмотреть на то, кем был бы он сам, если бы бы отрешённым придурком. — Мы с дедушкой всегда помогали ему, — Полина была серьёзной, и Антон не мог не перенять её настроения. Из нервных подёргиваний ногой он собрался в неприступный комок из вдумчивости, внимая каждое слово подруги. — Если нужна была еда, укрытие, да даже деньги — ничто никогда не жалели. Я плакала, когда... Она резко поджала губы, испугалась своих же слов. Кажется, вновь проронила то, чего говорить не стоило, но было уже поздно. — Нельзя это говорить, — Она виновато опустила взгляд. — Но я белугой ревела, когда его папа умер. Папа умер? Внезапно Антону стало видно всё чуть яснее. Что-то внутри ёкнуло по-больному. Внезапно представился Рома: размыто, нечётко и грубо, теряющий близкого. Отрешённый и подавленный, картинка в голове Антона совсем не вязалась с тем, что он видит и слышит: мат перемат, безбашенные весёлые зрачки, разбитые костяшки, громкий смех. Их с Бяшей было слышно метров за десять: топот, гоготание во всю глотку, шум и гам, нависающий над ними двумя. Но какой Рома, когда один? Неужто правда — сложный? Трагичный и серьёзный, выживший с трудом, и ощетинившийся слишком рано? Повзрослевший, навскидку, лет в одиннадцать, и огрубевший тогда же? Прокуривший ещё не сломавшийся голос годам к двенадцати, познавший всю подноготную этого чёрствого мира? — И он плакал, — Полина взялась за прядь своих волос, успокаивающе поглаживая её. — И плакал он последний раз, только когда мы расстались. Я больше не видела ни слёз, ни чего-то, что можно было бы назвать «слабостью» от него. Слабостью. Никакой слабости от стального Пятифанова. Ему что, тоже стыдно? — И я, на самом деле, до сих пор себя виню порой, — Она нервно улыбнулась. — Бывает, сяду вечером, за ноты, — Синий взгляд метнулся в потресканный потолок. — И думаю о том, что будь я рядом — он хотя бы спал бы нормально. Иногда всё-таки думаю, что могла бы потерпеть, пока ему не станет легче. — Полин... — Что я зря бросила его в... — Антон к своему ужасу заметил то, чего видеть никогда не хотел: как блестят глаза Полины. Не по-хорошему, а по-ужасному больно, слезами. — В такой момент. Я знаю, что ему плохо, — Она не моргала, боясь, что всё-таки расплачется. — Знаю, что он нуждается в поддержке. Я рада, что с ним Бяша, что я хоть на кого-то могу положиться, он даже порой говорит мне, как Рома себя чувствует, но я до сих пор иногда обижаюсь, и просто не могу заставить себя подойти к нему. И внутри что-то треснуло, когда Полина, не сдержавшись, опустила голову и тихо всхлипнула. Антон, хоть и обладающий неплохими навыками в утешении, здесь растерялся. Он не знал, что нужно сделать, и в принципе, почему-то было невыносимо со всего, что он услышал, и он ещё не решил до конца — это от того, что Рома, кажется, вообще не тот, кем его рисовал Антон в своей голове, или от того, что Полина винит себя во всём, что не попадя? Да как она вообще может быть виновата, а главное, в чём? В том, что выбрала себя? В том, что решила не играть в альтруизм, и не мучить, ни себя, ни Рому? Прежде чем Антон успел коснуться плеча Полины, чтобы обратить на себя внимание, она вскинула голову. В её глазах застыли слёзы, как льдинки обрамляющие океан её зрачков — она быстро стёрла тыльной стороной ладони всё-таки сбежавшие вниз дорожки и неровно выдохнула, пытаясь прийти в себя. — А знаешь, что самое плохое? Петров всё же коснулся её плеч, совсем аккуратно, невесомо, и взглянул ей в глаза, настолько понимающе, насколько мог. — Что от всего этого страдаешь ещё и ты. Земля повернулась на триста шестьдесят градусов под ногами и ушла из-под них тут же. Кажется, всё то, что он годами выстраивал — независимость, скрытность и нежелание впутывать в свои переживания других людей, трещит по швам прямо сейчас. В какой-то из вселенных он мог бы смириться хотя бы с тем, что в его проблемы вмешиваются родители: правды ради, на то они и родители, чтобы приходить Антону на помощь тогда, когда это требуется. Но чтобы Полина, которая за две недели стала не на шутку дорога сердцу, винила себя в том, что у Антона из-за неё проблемы... Он нервно вздохнул, издал полусмешок, полу кривой выдох, и отошёл назад. Хотелось вскинуть руки, хотелось сдаться. Убежать. Всё снова рушится. — Нет, — Он агрессивно замотал головой, чувствуя, как глаза наполняются тревогой. — Нет-нет, уж ты в этом не виновата. — Антон, я прекрасно знаю, что... — Послушай меня, — Антон оборвал её на полуслове. — Я хочу, чтобы ты кое что поняла, — Полина недоверчиво взглянула на него, обхватывая себя руками. — Ты ни в чём не виновата. — Но... — Я серьёзно: ни в чём. Я знать не знаю, что там случилось у вас с Ромой, и выяснять я это не буду, — Антон тараторил, чувствуя, как паника накрывает его с головой. — Только если ты захочешь рассказать мне всё, я буду рядом, я послушаю, но как... Да как ты можешь быть виновата в том, что выбрала себя? Полина казалась настолько разбитой, что Антону становилось всё хуже и совестнее с каждой секундой. Не вини себя, не вини, из-за меня и моих проблем уж точно, ни за что. — Ты же тоже человек, — Он прервался лишь на секунду, чтобы сделать неровный вдох. — Ты же тоже имеешь право на счастье, при всём при том, какой ты человек... Мы знаем друг друга всего две недели, но я хочу сказать, что до тебя я не встречал никого, кто мог бы настолько точно понять меня и все мои увлечения... — Антон... — И... — Он жадно глотнул воздух, подойдя к Полине ближе. — У меня всё в порядке. Он нервно повёл плечом, выпрямился по струнке, даже натянул неловкую улыбку: но дрожащие руки выдавали всю беспомощность его положения. — Я не страдаю, — Антон закивал в подтверждение своим словам. — И никогда не буду, особенно из-за того, что Рома хочет меня прикончить. Знаешь, сколько раз такое было? — Могу представить, — Полина встревоженно оглядела Антона. — В нашем обществе не любят тех, кто выделяется. — Именно, Полина, — Он щёлкнул пальцами, ловя её на слове. — Так что, Господи, пожалуйста, даже не думай винить себя в том, что у меня проблемы. У меня их даже нет. Никакие это вовсе и не проблемы. Я справлялся всю жизнь, справлюсь и сейчас. Попытка успокоиться не увенчалась успехом, даже если Полина и прислушалась к Антону и его потоку несвязных оправданий, это не делало лучше ни на йоту. Просто потому что она уже посчитала себя виноватой. Додумалась же, додумалась винить себя в том, в чём Антон виноват сам. — Легко сказать, — Полина невесело усмехнулась, но заметно успокоилась. — Но, раз ты так говоришь... Её взгляд внимательно прошёлся по дёрганному силуэту Петрова — он спрятал тремор рук в карманы кофты, стараясь создать впечатление полностью спокойного человека, что, видимо, не совсем работало. Ноги подкашивались и всё вокруг теряло краски. — Ты в порядке? Антон кивнул. Он в полнейшем порядке, только что-то изнутри его жрёт и не давится. И голова кружится. — Извини, что так расклеилась, — Полина вытерла остатки слёз с щек и тоскливо улыбнулась. — Я люблю его. Но совсем не как парня. И это нас двоих убивает. Да-да, убивает, убивает, успокойся, блять, Антон, тема уже закрыта, что ты трясешься-то так? — И... Антон? — Взгляд Полины посерьёзнел слишком сильно, утратил любые личные переживания и всё внимание перевёл на Антона. — Точно всё нормально? Почему-то всё было холодным. Настолько, что Антону стало резко морозно, да так, что зубы застучали. Полина выглядела размытой. Как бы он не фокусировал свой взгляд на ней, всё вокруг расплывалось переливчатыми речками, её аккуратный тончайший силуэт тёк во все разные стороны. А в ушах звенело — и ничего слышно не было, кроме навязчивых мыслей о том, что он недостаточно скрывается. Возможно, быть эмо ему совсем не подходит. Возможно, он слишком закрытый и избитый для такой яркой субкультуры — он ни за что не может показать то, что чувствует сейчас. В горле жглась тошнота, голова шла кругом — в какой-то момент, Антон вообще перестал понимать, что происходит, и едва слышал хоть что-то вокруг, кроме стука своего сердца, разогнавшегося до предела. И ноги перестали держать совсем. Но всё ещё —

помощь не нужна.

Не нужна, и ничего не попишешь. Перед глазами возились два, три, а то и пять силуэтов — они двоились в глазах, что-то безустанно галдели всеми голосами на свете, но Антон, хоть и очень старался, вообще не мог ничего разобрать. Кто-то его держал за торс, не давая лежать на полу — почему-то отвратительно пахло сигаретами, и его едва не вывернуло прямо на пол. И зачем ему помогают? Если помощь не нужна?

***

Он пришёл в себя только когда в нос ударило что-то ещё более отвратительное, чем тот странный запах табака, который так и не удалось идентифицировать. К своему огромному сожалению, и, ещё не сформировавшимуся в размытом сознании, стыду, Антона все-таки вывернуло, благо, не на себя — на кафельный пол. В глазах всё плыло, и помутненое сознание не давало даже взгляд на чем-то сфокусировать. — Ну что это такое, — Он был без очков и едва видел происходящее — но перед ним крутилась тучная женщина в белом халате. — Не едят с утра, да в принципе не едят, а потом в обмороки падают! Антон сплюнул мерзкий вкус горечи на языке. — Хотя бы в себя пришёл, — Она помотала головой, — А ну-ка, Пятифанов, — В этот момент Антон похолодел и чуть было вновь не отключился. Какой ещё Пятифанов? Что он тут делает? Антон чуть было не начал паниковать вновь, но женщина подняла его голову на себя, разглядывая его лицо и не давая отключиться. — Неси-ка ведро с водой, — Скомандовала она. — И поживее, а то зрелище не из приятных. Может ему всё-таки послышалось, и сказали не Пятифанов, а что-то другое? Мало ли, кто там стоял — может, чья фамилия с его созвучна? Иначе просто в голове не укладывалось присутствие Ромы в этом помещении. Дверь скрипнула, и Антон всё-таки повернул голову в её сторону. Там, возле стены, стояла отрешенная Полина. Без очков он едва узнал её, но её полосатый свитер выбивался из почти идеально-больничной атмосферы. Долго думать не пришлось — он был в медпункте. А что случилось — он знать не знает. Но лицо Морозовой было бледным, почти как плитка позади — лишь её темные аккуратные брови и яркие ресницы обрамляли бесформенное из-за отсутствия очков лицо, эмоцию на котором было все равно не видно. Он хотел было что-то сказать, но правую руку обдало холодом, и он несдержанно дёрнулся. — Сиди, не дёргайся, — Женщина закатила его рукав и поставила руку на койку.— И руку не напрягай. Он опустил взгляд вниз — вокруг его руки обматывали ручной тонометр. В панике Петров подумал, а на какой руке было то, что взрослым видеть нельзя? И когда понял, что это совсем не та рука, и ничего на ней нет — стало чуть легче. С него стянули напульсник и небрежно бросили в сторону. — Не говорите... — Антон испугался собственного голоса: сиплого и скрипящего, откашлялся и продолжил: — Не говорите родителям... Нельзя им этого знать. Узнают — придется оправдываться, но они же упёртые. Упрямые, их хлебом не корми — они все равно докопаются до сути. — Да ну?! — Возмутилась медсестра, качая воздух в тонометр и очень недовольно смотря на Антона. — Если ты сам не в состоянии есть перед занятиями, то пусть тебя мама с ложечки кормит. — Но... — Языком не чеши почём зря, — Она взглянула на цифры, которые выдавал тонометр и тяжело вздохнула. — У тебя, вон, давление шестьдесят два на сорок восемь, доволен? Петров ничего ей не ответил, и лишь сбито выдохнул. Ему было очень плохо — в горле всё ещё стоял тугой ком тошноты, голова кружилась от любого ей движения. Тело было такое ватное, что казалось, что это не его тело вовсе — чье-то другое, и он только со стороны наблюдает и кое-как за ниточки его дёргает, чтобы оно хоть как-то шевелилось. Глаза закрывались сами по себе: безумно сильно хотелось спать. Но дверь снова скрипнула, и несмотря на головокружение, туда Антон просто не мог посмотреть. Пятифанов. Собственной персоной. С не читаемым выражением лица. Рядом с Полиной. Сердце пропустило глухой удар — вопросов было столько, сколько не было никогда. Зачем он здесь? Почему? Почему именно он, а не кто-то другой? Почему так непринужденно, так ещё и медсестре помогает? Без очков было совсем не видно, и половину обзора закрывала растрепанная во все стороны чёлка, и что на этот раз ему мог сказать Рома глазами, Антон понять не смог, как бы не пытался. — Вот, тёть Валь, — Он быстро мазнул взглядом по мертвенно бледному Антону и передал медсестре ведро. — Там тряпка ещё. Но техничка сказала её потом выбросить. Ей и так кабзда уже. Самое то блевотину вытирать. Тётя Валя что-то пробормотала себе под нос и принялась вытирать желтое пятно с кафеля. Сознание было всё ещё туманнее некуда, такое же ощущение у Антона было, когда он впервые попробовал алкоголь. В горле жгло, а голова кружилась — только вот сейчас весело не было от слова совсем. Стыдно было, но не так, как могло бы, наверное, в силу того, что Антон почти спал. Или снова отключался, но уже более мирно. — Я вот одного не понимаю, — Подала голос медсестра, выжимая грязную тряпку. Антона снова затошнило. — Вы все взрослые такие, важные ходите. Вон, тряпок на себя понацеплял, ремень какой-то стальной, волосы как девочка отрастил, — Она выпрямилась и кинула тряпку в ведро. — А ответственности за себя вообще никакой не несёте. И за здоровье своё — тоже не беспокоитесь. Антон стыдливо промолчал. — Вы на нас давайте не гоните, — Возмутился Рома. Почему-то его голос по ушам резал сильнее обычного. — Мы с Морозовой хотя бы есть умеем. И как чучело не одеваемся. — Пятифанов, — Грозно обратилась к нему тётя Валя. — Не тебе это говорить, — Она выбросила грязные перчатки в мусорку и взяла ведро. — То нос у нас сломан, то рука, то ушибы, то ладони все разбиты и писать больно, «отпустите пожалуйста, тёть Валь». Ты вообще самый частый гость тут, я из-за тебя почти не отдыхаю. Рома тоже промолчал. Антон не знал, стыдливо ли, но больше он ничего не говорил. — Тут сидите, не давайте ему вставать. Отключится — ничего не делайте, главное, чтобы не ударился. А то он и так головешкой своей приложился, — Так вот, чего она так болит. Антон коснулся саднящего лба. — А то минус на минус в этом случае плюса не даст. Я за классной руководительницей и в столовую, за чаем сладким. У вас сейчас что за урок? — Английский, — Тихо ответила Полина. — К Ирине Алексеевной тоже зайду, за вас словечко замолвлю, чтоб не ругалась. А ты, — Тётя Валя повернулась к Антону и пригрозила ему пальцем. — Чтоб не вставал. И вышла из кабинета, так же скрипнула дверью. В следующее мгновение повисла, наверное, самая неловкая тишина в жизни Антона. Рома и Полина стояли совсем рядом, но по разным стенкам. Куда они оба смотрели, Петров не видел, так как очков он своих не нашёл. Главное, чтобы они не разбились, а то разобьётся следом сам Антон. И, как назло, сейчас видимо шёл урок, поэтому вся школа молчала вместе с ними тремя. И Рома с Полиной могли бы уйти на английский, но почему-то покорно стояли, прочно держа языки за зубами. — И что было? — Тихо спросил Антон, не выдержав бьющей по ушам и смущающей до ужаса тишины. — Что вообще случилось? Полина тяжело вздохнула, видимо, готовясь начать рассказ. — Да свалился ты на Полинку, как мешок с дерьмом, — Резко выпалил Рома. — Мог бы и посмотреть, куда кости свои кинуть собираешься, она, так-то, девчонка. — Ты сознание потерял. Мы разговаривали, и ты в какой-то момент перестал мне отвечать, а потом упал плашмя на пол, — Совсем не возмущенная высказываниями Ромы Полина всё-таки объяснила ситуацию. — Напугал до ужаса. Мне кажется, у меня теперь волос седой есть. А то и два... Антон нахмурился, впился ослабевшими пальцами в койку. И смотрел на Рому как в первый раз: враждебно, будто в первый раз его увидев. Потому что чувствовал, что он смотрит тоже. — Чё пялишь? — Кивнул Рома. — Ты первый начал, — Сщурил глаза Антон. — Да ты себя бы видел, — Он невесело хохотнул. — Запомнить тебя таким хочу. Чтобы если захочется нервишки пощекотать — тебя вспомнить и испугаться. — Смотри в штаны не навали себе от страха, — Огрызнулся Антон, и Полина громко цокнула. — Прекратите, — Она вскинула руки в молящем жесте. — Ну что вы начинаете? — Что он тут вообще делает? — Петров перевёл мутный взгляд на Полину, кивнув в сторону Ромы. — Да ты мне жизнью обязан, слышишь, эмочка ебаная? — Рома отлип от стены, но его загородила рука Морозовой, даже не давая на сантиметр сдвинуться в сторону Антона. — Когда ты упал, — Начала она. — Он из туалета вышел, и, ну... Полина задумалась, и вот именно это выражение глаз на лице Ромы, Антон прочитал без затруднений: он нахмурился, кинул на неё такой взгляд, как у забитой собаки, которая готова руку отгрызть, если её потянуться гладить. Что, помог врагу, и жалеешь? В пацанском мире это западло? Полина неловко переглянулась с Ромой. — И помог мне донести тебя до кабинета медсестры. Хорошо, что тёть Валя сегодня на месте, — Она облегчённо покачала головой. — Иначе скорую пришлось бы вызывать. Так вот что это был за запах сигарет. Всё встало на свои места. — Слышал, педовка? — Рома самодовольно оскалился. — Давай, попробуй ещё выебнуться на меня после этого. Если бы не мы с Полиной, то ты б сдох там же. — Ой, — Антон театрально приложил руку к груди и ядовито улыбнулся, — Спасибо, Пятифанов, что помог. — А Полина что, шутка для тебя? Ей ты тоже жизнью обязан. — Полину я поблагодарю искренне, а ты и сарказмом перебьешься. — Сука, — Рома агрессивно втянул хлорированный воздух носом. — Какое же ты просто чмище, Петров, такой ты мудак редкостный, аж добить тебя захотелось. Главное не забыть свитер постирать и руки с мылом вымыть, а то заразишь меня ещё пидорством, я-то тебя вынужденно нёс. — Давайте вы не будете выяснять отношения? — Полина прозвучала так холодно, что Антон даже назад пошатнулся. Она казалась твёрже камня — резко сделалась неприступной и крайне разочарованной: такой её Петров никогда не видел. — Совесть имей, Рома. Антон себя плохо чувствует, а ты продолжаешь вести себя, как невесть кто. Сам же испугался. Наверное, будь у Ромы волчьи уши — он бы стыдливо поджал их. Антону даже делать ничего не пришлось, чтобы он замолк. За него всё сделала Полина. В голову стали лезть смутные воспоминания о диалоге, после которого ему и стало плохо. Даже без очков, толком ничего не разбирая, Антон видел, слышал, чувствовал, насколько сильные чувства у Ромы к Полине, причём там такой их спектр, что любой актёр по Чеховскому позавидовал бы Петрову, потому что он наблюдал это абсолютно бесплатно. Воздух стал ещё гуще, а Рома мрачнее и, наверное, он впервые увидел на его лице что-то кроме идиотского веселья, злобы и равнодушия: грусть и вину. Ясно дело, что не за свои поступки и слова, касающиеся Антона: он винил себя только за то, что, кажется, вновь расстроил Полину. И сейчас это казалось справедливым — не одной ей винить себя. — Полин, спасибо тебе большое, — Антон попытался разрядить обстановку. — Да, и если без предвзятости, — Он перевёл взгляд на поникшего Рому, чувствуя, что в данный момент он и ему обязан что-то сказать, потому что эта атмосфера казалась ещё более разрушающей его и так подбитое состояние, чем любая ситуация тет-а-тет с самим Пятифановым. — Тебе тоже. — Я, если чё, срать хотел на твои благодарности, — Ощетинился Рома, пряча лицо в пол. — Я это сделал не по доброте душевной, ты мне не кент, чтобы я что-то такое проворачивал бескорыстно. У меня свои причины. Принимай как данность. Ну да, конечно. Из-за Полины. Это было настолько предсказуемо, что Антон даже бровью не повёл. Показался хорошим, только чтобы быть ближе к ней, чтобы без слов сказать эй, ты видишь, что я не такой, как ты, наверное, думаешь? И как же это было бесполезно: Петров-то знал всю подноготную того, что Полина к нему чувствовала. И, к искренней жалости Антона, она слишком добра, и сердце её настолько большое, что туда можно было бы весь мир впустить. Только какой боли это бы стоило, пускать в своё сердце каждого? — Антон, — Полина заметно смягчилась, когда обратилась к нему. — Ты вообще как? Тебе лучше? — Не знаю, — Он пожал плечами, не для того, чтобы отмахнуться, а просто потому что правда не понимал, как себя чувствует. — Мне всё ещё нехорошо. — Главное, чтобы то, как ты упал, на тебе не сказалось, — Полина озадаченно накрутила прядь волос на палец. — Лишь бы сотрясения не было. Прости, я не смогла тебя поймать, а Рома схватил тебя именно в тот момент, когда ты упал... — Полин, — Тяжело выдохнул Антон. — За что ты извиняешься? — За то, что не помогла должным образом. — Я... Дверь со скрипом открылась, и в кабинет вошла тётя Валя. С полным стаканом горячего чая и взмокшая, видимо, пыталась управиться очень быстро. Она подошла к Антону и протянула ему стакан с чаем, подбоченилась и заговорила. — Пей. Поднимем тебе давление, и дуй домой, — Тётя Валя обернулась на ребят. — Пятифанов, — Она нахмурилась, а Антон увлечённо принялся пить чай. — На тебя можно положиться? — Конечно можно, тёть Валь, вы меня за кого принимаете? — Проводишь его домой, — Чай встал поперёк горла: ну нет. Провести время наедине с Ромой, так ещё и вынуждено — это сравни пытке. — Я тебя отпросила, сказала, что мальчику помогаешь. Только смотри мне, — Она пригрозила ему пальцем. — Слиняешь — пеняй на себя! — Да что вы, Валентина Ивановна, — Рома сердечно улыбнулся, приложил руку к груди. — Чтобы я, и слинять?! — Я бы попросила Полину, — Тётя Валя нахмурилась, — Но она девушка хрупкая, если что вряд-ли сама справится. А ты — парень рукастый, но ненадёжный. Не сбежишь? — Не-а, — Рома качнулся взад-вперёд, в заметно приподнятом настроении. — Последний раз верю, — Она повернулась на побледневшего вновь Антона. — Пей давай. Но пить было тяжело. От этой новости казалось, что он сейчас вновь потеряет сознание: было тяжело представить, чтобы они с Ромой добрались до его дома без каких-либо происшествий, даже молча не получится. Они, конечно, всю дорогу будут огрызаться, и нет никакой гарантии, что Антона не впечатают лицом в снег. Но чай он выпил, потому что домой хотелось. Очки надел, вернул свой напульсник на его законное место. Немного времени спустя в него впихнули таблетку цитрамона — и стало заметно легче. Кровь вновь прилила к лицу и конечностям, голова кружилась в разы меньше и реже, а сознание стало намного более ясным. И как бы сильно он не хотел подумать обо всём, что случилось сегодня, времени на это не было. Сейчас надо было думать о том, как бы ему остаться в живых и дойти до дома целым и невредимым. — Значит так, Петров Антон, — вздыхала Валентина Ивановна, подписывая освобождение от занятий ему и Роме, но только на ближайшие урока два. — Маму твою все равно оповещу, знает пусть, что случается, когда детей недокармливаешь. А ты, — Она тыкнула в его сторону ручкой. — Чтобы сам себя контролировал, ел исправно. Желательно ещё в школьной столовой питаться, пройти обследование медицинское и поменьш нервничать. — А вы мне на сколько уроков освобождение дали? — Пятифанов попытался заглянуть на стол к медсестре, но она перевернула бумажку и прикрыла её ладонью. — На два урока, — Тётя Валя сунула оба освобождения в карман. — Туда-сюда сходить с головой хватит. — А со мной что? — Тихо взволновалась Полина. — А за себя не беспокойся, я всё Ирине Алексеевной сказала. Она с облегчением выдохнула. — Давайте, шуруйте, все трое, — Тётя Валя махнула рукой в сторону выхода. — Чтобы я тебя, Петров, и тебя, Пятифанов, я больше не видела. — Спасибо вам большое, — Замялся Антон. — Спасибо, что помогли, тёть Валь, — Полина улыбнулась. — Вы как всегда на высоте! — Да пожалуйста, пожалуйста. Всё, чтоб глаза мои вас не видели. Они втроём вышли из кабинета, и напряжение вновь повисло в воздухе. Полина строго осмотрела Рому и Антона, складывая руки на груди. — Пожалуйста, — Она буквально прожигала в них двоих дыры — Антону вновь стало стыдно. — Без глупостей. — Само собой, — Тихо сказал Пятифанов, потерявший прежнее радушие, которое показывал перед Валентиной Ивановной. — Никаких глупостей. — Я серьёзно, — Холодно отрезала Полина. — Чё ты его защищаешь? — Рома всё-таки не выдержал и взъелся: уж долго он был в полном спокойствии. — Он же фрикушник ебучий, что ты так печёшься? — Потому что я не хочу проблем, ни для Антона, ни для тебя. — Да ну? — Невесело хохотнул Рома. — Для меня не хочешь? Ты не только педовку защищаешь? — Не веди себя, как полный придурок, Рома, — Она обиженно сщурила глаза и обняла себя руками, прямо так, как сделала, когда они с Антоном разговаривали. — Ты же не такой. Зачем ты строишь из себя того, кем не являешься? Рома вновь глянул на неё, как раненный пёс: как же много читалось в этом взгляде. Обида, боль, любовь, прости меня, стыд, вина и столько всего невысказанного, что Антон чуть было Ромой не проникся в этот момент. В памяти начали обрывками плавать слова Полины, и в этой тоскливой, душной тишине, Петров впервые за всё время почувствовал к Роме жалость. Не злую, не ядовитую, а, наверное, самую настоящую и искреннюю. Жалость слово мерзкое, Антон его не любил, и не переносил, когда жалели его, но ничего другого в голову не приходило, кроме как искреннего сочувствия. Им обоим. Он не знал всех деталей, не знал, что заставило их разойтись, но знал, что они оба страдают, кажется, совершенно одинаково, просто в разных ключах. Смотря на них, Петров в очередной раз убедился, что он скорее сдохнет в полном одиночестве, чем влюбится в кого-то. Слишком это больно. — Тогда почему он... Такой... — Какой «такой»? — Не знаю, пугающий, что ли, — Он пожал плечами. — Вокруг него будто постоянно опасность. — Потому что вырос таким, — Она произнесла это тихо, настолько, что Антону даже пришлось наклониться, чтобы услышать её. — То, как он живёт... Другим вырасти просто невозможно. Съешь или будь съеденным, знаешь такое? — Пошли, педовка, — Совершенно мрачно и безучастно окликнул его Рома, сунув руки в карманы. Он ушёл и не обернулся ни разу, а Полина мазнула по нему расстроенным взглядом. Помолчала, и всё-таки перевела глаза на Антона. — Наверное, мне всё же стоит рассказать тебе, что же произошло. — Только если ты хочешь, — Скомканно улыбнулся Антон. — Спасибо тебе большое, Полина. Если бы не ты... — Ты здорово напугал меня, — Она также сдержанно улыбнулась, и выглядела невероятно вымотанной. — Тебе нужно отдохнуть. И поесть, конечно. — Само собой. Они состояли ещё немного, пока удаляющиеся шаги в коридоре не остановились. — Алё, эмо, ты там чё, застрял? — Крикнул Рома из глубины коридора, и Антон прикрыл глаза. — Щас, — Крикнул он в ответ и беспомощно глянул на Полину. — Всё будет хорошо, — Одобрительно кивнула она. — Он не тронет. Я уверена. — Надеюсь на это, — Антон удручённо вздохнул. — Спасибо тебе ещё раз, мне правда пора. — Пока, Антоша. Береги себя! Она помахала ему рукой, и Антон, зарученный поддержкой Морозовой, на ватных ногах двинулся вглубь коридора за Ромой. Просто надеясь пережить то, что его ждёт.