Вы теперь только вдвоем

      Когда поднятая из постели стуком в дверь, кутаясь в старую куртку, она вышла на крыльцо, Тима с трудом узнал ее. Растеряв детскую хрупкость, она стала выше и шире в плечах, на круглом лице пролегли первые морщины, а черные косы потеряли блеск и уныло спадали на грудь.  Ира тоже не сразу узнала его, а когда наконец поняла - отшатнулась, будто от призрака.       Пришлось, конечно, пригласить в дом. Долго искала в прихожей плечики, боясь повесить его пальто на крючок. Оправдывалась за беспорядок, подбирая разбросанные детские игрушки, поставила чайник, задела железную банку и просыпала сахар, расспрашивала, зачем он здесь и надолго ли, называла его по имени, которое давно стало чужим. Хотела казаться дружелюбной, но в голосе ее даже спустя столько лет он слышал лишь страх, боль и обиду.        Он пил чай из кружки с коричневым налетом, тянул из вазочки «Белые ночи», но не чувствовал ни вкуса конфет, ни запаха заварки. Черная кошка с седой мордой лезла под стол и мурлыча терлась о его ноги.       Он старался больше слушать, чем говорить, потому что все подобранные заранее слова застревали в горле. Последний раз Тима видел Иру на суде. Это был октябрь двадцать второго года.         

***

      Тот день он помнил плохо. Как и весь предшествующий месяц. Глаза застилала пелена, голова кружилась, тело не слушалось, и от антибиотиков, которыми усердно пичкали в больнице, постоянно мутило.  Недолеченная до конца пневмония жгла грудь, и хоть он уже не так сильно захлебывался кашлем - желание выблевать легкие вместе с остальными внутренностями не проходило.        В больнице было холодно и постоянно хотелось спать, но сон приходил плохо, был неспокойным и рваным. Чаще всего снилась река. Как шли с братом на лодке против течения, шумел мотор, воняло бензином и холодные капли хлестали по щекам. Казалось нет и не было больше ничего на свете кроме этой бесконечной водной глади, ледяного ветра и широкой спины перед глазами. Путаясь в чужой, не по размеру, куртке, он тянулся вперед, пытаясь коснутся брата рукой, и чувствовал едва уловимое тепло его тела под колючей тканью свитера - все-таки живой!        И сердце заходилось бешеными ударами, и он жадно хватался за Кешины плечи, прижимался грудью к его спине, со всей дури стискивал в объятиях, наплевав, что тот держит штурвал. Утыкался носом в тонкую полоску кожи между воротом свитера и коротко стриженным затылком, вдыхал его запах, и от счастья, безмерного, нежданного счастья перехватывало дыхание, и слезы лились из глаз, и ничего в жизни не хотелось также сильно, как сделать эти минуты вечностью,  чтобы брат всегда был рядом, чтобы был жив.        Просыпаясь среди ночи, долго не мог понять, где находится. Больничные стены казались брезентовыми, и чудилось, будто сделав пару шагов, он выйдет из дырявой, наспех поставленной братом палатки и увидит необъятное северное небо. Но вместо звезд видел лишь лампы, заполняющие едким светом пустой коридор. Шел к туалету, плескал водой в лицо, головой бился о грязный кафель стен, и не мог перестать жалеть, что проснулся.        До того, как жар спал и болезнь начала отступать, часто бредил, и в бреду всегда просил у него прощения. Бежал по крутому берегу к воде, к лодке, где Кеша, захлебываясь кровью звал на помощь. Но ноги не слушались и вязли в устилающих землю ветках, и когда из груди брата вырывался последний хриплый стон, Тима падал, обессиленный, на землю и отчетливо видел, что лежит на груде поломанных человеческих костей.        «Кеш, прости меня, прости! - захлебываясь соленым морским воздухом кричал он, - Я ведь не хотел, чтобы так… не хотел, чтобы ты был таким! У меня ведь кроме тебя…никого».       А придя в себя - ненавидел и готов был снова жать на курок. Задушить голыми руками, повалить на промерзшую землю и бить по лицу, пока оно не станет неузнаваемым. За смерть отца, за сломанное будущее, за то, что возомнил, будто вправе вершить судьбы других.  За то, каким чудовищем стал, а все равно остался самым дорогим и любимым. За то, что предал тогда, три года назад.        Тиме тогда только исполнилось четырнадцать. Кеша уезжал калымить на стройку в Тынде. Клялся, что заработает если не на новую тачку, то на мотор для лодки - точно. Пообещал мелкому вернуться к концу лета и сразу рвануть вдвоем на рыбалку на острова, застать последние теплые ночи.       Вернувшись, с трудом вспомнил о данных спьяну обещаниях, но моторку все-таки к выходным раздобыл. Должны были двигать на рассвете, и Тима, грезивший поездкой последние месяцы, крутился в кровати до двух часов. Открыл глаза от слепящегося солнца и понял, что безбожно, катастрофически проспал. Подумал, что и Кеша - тоже. Но брата дома не было.        Не объявлялся он и следующие сутки, пока не раздался звонок из ОВД Губинского района Якутска, и отец не поехал Кешу забирать.        Выпустили до суда под залог. Пьяная юношеская бравада - отмечали Санин день рождения, гуляли до утра, а на утро решили рвануть на «Большую землю». Вскрыли пивной ларек, устроили драку в каком-то кабаке, и напоследок разбили чужую тачку, врезавшись в остановку.        Отец благодарил бога за то, что мать не видит этого позора. Снова начал курить, как тут бросишь.        На суде Кеша правдоподобно каялся, обещал искупить вину, встать на путь исправления. Отглаженная братом рубашка была мала в плечах и серьезности его побитой роже не предавала. Кеша обещал, что обязательно, непременно выйдет по УДО уже совсем скоро. Что все будет хорошо - как раньше и даже лучше. Тима слушал и обещал себе, что ждать не будет.        Вернувшись домой, закрылся в комнате и не раздеваясь рухнул в кровать.        «Предатель! Как ты мог? - крутилось в голове, и злость стучала в висках. Повинуясь странному порыву вскочил и пошел к кровати напротив. - Ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу! - выплевывал в пустоту. - Ты же обещал, я ждал тебя! А ты бросил меня, променял и забыл!»       Задыхаясь от обиды и злобы, словно умалишенный колотил Кешину подушку. Ткань трещала, и маленькие желтые перья вылетали из-под кулаков. Представлял, что сидит на брате сверху, прижимая его беспомощное тело к кровати - плевать, что был младше и слабее. И один за другим наносит удары по красивому лицу, стирая с него наглую самоуверенную улыбку.        А когда выбился из сил - упал и зарылся лицом в его одеяло. И почувствовав еще ощутимый, но уже ускользающий запах его пота, шампуня и табака, внезапно осознал, что возбужден. Не мог никак оправдать свою позорную слабость, но просунув руку под резинку штанов - уже не мог остановиться.        Закрыл глаза и вспомнил вдруг прошлое лето, как брат впервые разрешил сесть за руль отцовской машины. Глох на каждом пригорке, жег сцепление, но никогда не чувствовал себя взрослее и серьезнее. Когда выехали из поселка на трассу, боялся набрать скорость. Казалось, если разгонится, то остановиться уже не получится, и тогда Кеша спокойно и небрежно накрывал рукой его пальцы, и вместе с ним переключал передачи.       Машина неслась по кривой дороге, и сердце падало в пятки на каждом повороте, и казалось, что вот-вот оторвутся от земли. Был счастлив безмерно, и все вдруг стало нипочем, и думал, что теперь и разбиться не страшно. Сжимал руль со всей силы, смотрел краем глаза на Кешину улыбку, и готов был захлебнуться от переполнявших чувств любви, благодарности и нежности.        А сейчас был противен себе до тошноты, как можно было пачкать настоящее и чистое - вот этим. Но все равно представлял Кешину руку поверх своей. Сильные пальцы, задающие темп, и молчаливую нежность во взгляде.        Кончал болезненно и ярко. Потом еще долго лежал в чужой постели, дышал его воздухом, смотрел на потолок его глазами. Готов простить был все на свете, и обещал, что никогда не предаст.