Вы теперь только вдвоем

      Поднимался на пригорок с трудом, крапива жгла щиколотки, пятки скользили по грязи, вездесущий репей лип к одежде, и в итоге знакомая с детства тропинка завела в тупик, пришлось вернуться. До слез было обидно - когда успел стать таким слабым и чужим?              Раньше ведь знал каждую улицу, а теперь не смог отыскать дорогу к собственному дому. Было горько от собственной слабости. С Кешей он привык быть слабее и даже этого не стыдился, привык отдавать ему в руки свою жизнь и свой выбор. Было удобно и легко - казалось, нет других вариантов. Но теперь, когда Кеши не стало, со слабостью он пытался бороться.              Хотел идти обратно, и послать все свои планы нахер, бежать отсюда, из этого богом забытого края. До последнего парома оставался час. Вернуться на «Большую землю» труда не составит - сейчас ведь лето, не то что весной в распутицу - «воздушную подушку» ждать, сейчас - сто семьдесят рублей за билет, сорок минут в пути и часа полтора в в ожидании, и потом такси до центра за четыреста. А дальше будет дома. Вернее в том месте, которое заставил себя так назвать .       Такое комфортное и спокойное, защищенное со всех сторон кирпичными стенами. Никто не прострелит эти стены из двустволки, и во дворе можно будет спокойно парковать машину, на которую Тима когда-нибудь накопит. И спрятаться в этом районе ему не составит труда. Вокруг одни магазины и многоэтажки. Только вот прятаться больше не за чем - его никто больше не искал, всем на него насрать.       Самое забавное и горькое - когда Тима вернется назад, на тот берег - такси не понадобится. У парома Тиму будет ждать он. Будет курить, прислонившись задницей к капоту и смотреть на часы. И Тима, до сих пор не привыкший, шугнется автомобиля с проблесковыми маячками, а затем под вопрошающие взгляды других пассажиров сядет безропотно в полицейскую тачку. Положив на коленки рюкзак, нелепо потянется к приборке за пачкой и зажигалкой, подражая брату. Закурит для виду, будто бы ему это доставляет удовольствие. А затем попросит отвезти домой. И мент выполнит его просьбу, также спокойно и безропотно, как выполнял и до этого.       И Тима не поймет, чем же заслужил подобное. Возможно, ему в жизни несказанно повезло, и ему попался единственный честный мент в стране. Но скорее всего - самый тупой. Потому что не позарился на краденное золото, такую шикарную жирную взятку, не стал вязать их, самонадеянно рассчитывая, что бежать в этих ебенях некуда. Он был удивительно вежлив и обходителен с самого начала, и оставался таким даже с размозженной головой.       Он был такой весь из себя правильный, прям до тошноты. Общался всегда спокойно, будто бы подобные ситуации для него были чем-то заурядным. Не матерился, не применял силу, держал лицо, и старался как можно меньше разговаривать. И в этом молчании его читалась какая невероятная печаль, будто бы забрали у него что-то дорогое, и навсегда. И в этом молчании внезапно, тогда, у бани - когда разгоряченное тело жег северный ветер - в этом молчании, на секунду, Типа увидел свое отражение.       У него ведь тоже всё забрали - и семью, и будущее, и жизнь. Но тогда он не хотел об этом думать. Потому что готов был еще сто раз жизнь отдать - и свою, и чужую, если бы Кеша так сказал.       А когда в вертушке летели, молчаливого мента будто бы прорвало: - Ты знаешь, что тебе светит?       Тима знал, конечно, но не отвечал, его тошнило, и горькие больные комки поступали к горлу. Он смотрел на куски брезента перед собой. - Ты знаешь, что твой брат обвиняется в убийстве трех человек, совершенном с особой жестокостью, а также в умышленном хищении в особо крупном? А также….       Тима не слушал дальше, не мог. Кровь стучала в ушах, в голове гудело и по-прежнему неумолимо тянуло тошнить. Казалось бы, должна была мучать совесть. Да, мент прав, Кеша - убийца. Но мучало другое - подозрение?       Когда тот успел насчитать троих? Хозяин сгоревшего дома, чью тачку он отдал Грише? Менты нашли и вышли на их след? Пускай. Гриша? Вряд ли? Откуда бы знать об этом - Гриша покоится на безымянном острове, рядом с дырявой палаткой, из которой было видно звезды. А остальные? Нет, блеф. Похоже, ему и правда достался самый тупой мент в этой стране, который ничерта вообще не понял. Неужели он видит в Кеше только жестокого вора и убийцу, только лишь жаждой наживы прельщаемым? - … Твой брат оступился, он просто запутался? «Нет, он знал, что делает!» - … Ты ведь не хотел всего этого, да Тим? «Я был с ним с самого начала, и знал обо всем!» - Ты ведь пытался его остановить, но не мог? «Нет, потому что если это делал он, значит так было правильно.» - А ты ведь знаешь, что тебе светит за пособничество? Возможно, ему и правда попался самый тупой мент в стране. Но Тима оказался тупее - когда голова окончательно отказалась держать равновесие, он пизданулся головой об железный борт вертушки и сполз унылой бездыханной тушей под лавку. Хотя из груди продолжали вырываться какие-то глупые стоны.

***

      Потом мент часто приходил в больницу и Тима его ненавидел всем сердцем. Он почему-то долго не уходил. Показывал какие-то бумаги, но в глазах плыло. Оставался на полдня, будто бы у него не было другой работы. Задавал противные, нелепые и до ужаса однообразные вопросы.       В какой-то момент он перестал уходить. И перестал задавать какие-либо вопросы. Засыпал рядом, и Тима не мог избавиться от мысли, как легко было бы накрыть его лицо подушкой и дождаться последних хриплых стонов - у него бы получилось. Он бы отомстил за Кешу. Если бы не та встреча в Северном, все бы шло по плану - они бы отсиделись там пару месяцев, нашли бы работу для вида. Потихоньку толкнули бы кому-то первый самородок - хватило бы и на жизнь, и на молчание. Тима просрал, конечно, свое желанное поступление, да и вообще все планы свои просрал. Но с их деньгами смог бы откосить от армии (это уже неплохо) хотя сам бы делал вид, что против - почему бы долг родине не отдать? Но Кеша бы настоял. Говорил бы, что не хочет расставаться на целый год, ведь они должны держаться вместе. И Тима был бы счастлив, почти также, когда Кеша сказал, что тоже летит в Новосиб, получив аванс. Они бы просыпались каждое утро вместе, глядя на тошно-неизменную картину за окном, кутались под старым ватным одеялом, но знали бы оба, что они выше всего этого. Потому что есть нечто, что неподвластно времени и расстоянию. Знали бы, что есть друг у друга, и что бы ни случилось в жизни, этого у них никто не отнимет.