Всë из-за долбанной депиляции!

Минхо и Джисон от его признания поперхнулись воздухом. Пусть его слова были весьма очевидной правдой, тем не менее то, что Хëнджин признался в своей любви к Феликсу вслух при ком-то кроме своих других личностей (их не было, но когда он говорил сам с собой во время рисования, легко начать сомневаться), было, мягко говоря, неожиданно. Зато теперь они окончательно убедились, что Хван влюбился в младшего Ли. И у них теперь была обоснованая причина их сводить. Минхо и Хан синхронно перекинулись взглядами, обозначающими «Режим свах активирован» и уже хотели вытянуть подробности из этого от-по-его-мнению-наверняка-невзаимной-любви-страдающего, однако тот, уткнувшись лбом в столешницу, уже посапывал, периодически бубня что-то нечленораздельное под нос. Они решили даже не пытаться расспрашивать в целях сохранить собственные силы — погашенные алкоголем — для перетаскивания этой безвольной тушки из бара. Оплатив счёт мастерски спизженной у Хëнджина картой — он говорил, что платит! (вроде) — Джисон и Минхо закинули по Хвановской руке на свои плечи и поплелись к выходу, параллельно вызывая такси и надевая чëрные больничные маски, прикрывая лица. Кое-как они натянули маску и на Хëнджина, уже безмолвно висящем на них (если бы без маски его узнали, то помер бы от стыда, даже если данного чувство у него не было), и поплелись к машине. Еле-как запихав ватного главного пьяницу в чëрное такси, Минхо — со словами «так и быть» — сел рядом с развалившимся на весь салон Хëнджином, а Джисон занял место возле водителя. Путь занял всего пару минут и по ощущениям они Хëнджина дольше вместить в машину пытались, нежели ехали. Когда машина прибыла к общежитию, Хван мирно спал, Джисон клевал носом, а Минхо с достойным уважения спокойствием понимал, что если Хан тоже уснёт, то обоих ему не унести и несчастного Хëна в таком случае на утро будет ждать похмелье в придачу с непонятным местоположением. Благо (или не совсем благо, наконец от этого дебила бы избавились, глядишь, вернувшись, на место в голове что-то встало бы, а не в штанах) когда они приехали, Хан был ещё в сознании, так что они, оплатив такси Хëнджиновой картой — его из-за него пришлось вызывать! — и собрав волю в кулак вместе с развалившимся Хваном, направились в здание. Миновав охранника, попросившего их предъявить пропуски, друзья направились в свои комнаты. Поблагодарив Бога, что он отправил на землю встретившегося им в коридоре ангела в лице трезвого Феликса, они перекинули ему вялого Хëнджина — уже немного более вменяемого и даже переставляющего ноги (пусть это не особо помогало при его транспортировке) — (карту тоже передали!), а сами направились в свою комнату, немного шатаясь, но наконец чувствуя лëгкость в виде минуса почти семидесяти кило со своих спин. Тем временем Феликс — теперь шестьдесят кило искреннего изумления — пытался удержать своего соседа на себе. После того Хван-еле-еле-душа-в-теле-Хëнджин вроде бы зацепился за него (может и нет, но это уже не особо проблема Феликса в одиннадцать вечера), они побрели в комнату, медленно — или, лучше сказать, едва — переставляя ноги. У комнаты сила героя Ли закончилась, да и ключ надо было достать, так что он скинул Хвана с себя и опëр о стену. Найдя ключ в кармане сумки, он открыл дверь и, даже не пытаясь уговорить старшего самому заползти внутрь, взял того за ногу и поволок по гладкому ламинату в прихожую, пока он бубнил протесты себе под нос или вяло поругивался, ударившись о порог. — Всë, — выдохнул Феликс, затащив Хëнджина в комнату и, наконец, отпустив его. — Пойду тебе супчик от похмелья сделаю. А то завтра будешь весь день на голову свою жаловаться, да и когда проснёшься, будешь опухшим, а завтра съёмки. Короче, я пошёл, — он махнул старшему рукой и ушёл на кухню. Спустя примерно час хлопот, суп был готов. Хëнджин, немного вернувшись в чувство и замëрзнув на полу, переехал на небольшой диван, едва уместившись там, подогнув ноги, и молча уставился в одну точку. Когда Феликс подошёл к нему с тарелкой и ложкой, он медленно поднял на него взгляд. Комнату освещал лишь приглушëнный свет из кухни. Рассмотрев чужие глаза, которые блестели и в них словно отражались звëзды, в груди младшего начало разливаться непонятное тепло. Пьяная зараза, умел же в сердце заседать. Как в него было не влюбиться? Хоть глуповатым бывает и в намëках полный ноль, но красивый, заботливый, смешной... Да и вообще, разве нужны точные причины, чтобы полюбить кого-то? Вот и Феликс не видел смысла перечислять всё, что ему в Хëнджине нравится. На это целая вечность уйдёт. — Ну, что ты лежишь? Суп лëжа не поешь, подавишься, — мягко произнося, Феликс присел рядом с Хëнджином и чужой взгляд последовал за ним. — Не смотри на меня так, я тебя не подниму. Сам не встанешь — поцелую, — игриво пригрозил он. Неожиданно от Хëнджина в ответ тишина. Он только продолжал пялиться и не сдвинулся ни на миллиметр. — Чего ты ждёшь? Сказал же: я тебя не под-. — Что поцелуешь, — перебил его Хëнджин серьёзным голосом, продолжая смотреть. — Что? — Феликс сперва подумал, что не расслышал, но потом шокировано распахнул глаза, замирая. — Жду, что ты меня поцелуешь. Сам же сказал, — произнёс старший более плывущим голосом, хотя явно пытался звучать твёрдо. Выдать эти слова ему помогло исключительно опьянение. Его яркое смущение на лице было скрыто покраснением от алкоголя и плохим освещением. Сердце билось так же, какими сейчас были вылетевшие фразы Хëнджина: без тормозов. Младший чуть не выронил тарелку от его настойчивости, а так же от того, что теперь он был уверен, что ему не послышалось. Это было плохо, не смотря на за родившуюся в глубине души радость: Во-первых, эти слова и отсутствие отказа — он не мог его дать — вызывали бурю в голове с вопросами «Что, если он завтра вспомнит? Он поймёт, что я к нему неравнодушен, раз я не дал отказа?». Во-вторых, было очень сложно понять, серьёзно ли он это говорит, или это просто пьяный проказ? Самое ужасное, это то, что даже если Феликс наберётся смелости спросить в лицо, то Хван точно увильнëт от ответа: Если младший ему нравится, то он не скажет, боясь за их взаимоотношения или возможного (на самом деле нифига не возможного) отдаления; а если не нравится (в плане любви!), то ответит размыто, чтобы не ухудшить их друг-к-другу-липучие дружеские отношения. Пока в Феликсе, всё так же обездвиженном словами Хвана, велись дебаты, Хëнджин аж протрезвел от воцарившейся паузы. Молчание — худший ответ. Ни да, ни нет — просто тишина. Голова, казалось, взорвётся от негативных мыслей. Что Ликс сейчас чувствует? Отвращение? Или понимает, что это всë просто бред в стельку пьяного? — О, Господи, Боже мой... — устало вздохнул Ли, пытаясь звучать спокойно и вставая, пока Хван прокручивал в голове всё более безрадостные теории. — Я спать пойду, ты тоже не засиживайся, алкоголик. Завтра съемки, а время уже за полночь, — Феликс развернулся и ушёл в ванную готовиться ко сну, оставив Хëнджина наедине со своими навязчивыми мыслями, смешивающимися в кашу из-за опьянения.