Чудеса в декабре

В современном Петербурге ведьмам жилось крайне тяжко, Марта знала это не понаслышке. И, сидя на своей продуваемой всеми ветрами мансарде, признаться, иногда кляла всех родственников на чем свет стоит. Это же надо было – оставить ей в наследство не тёплую квартирку, пусть даже в хрущевке(!), где-то на "Ветеранов", а способности, в которые никто даже и не поверит. Назовут каким-нибудь новым обидным словом, да и уйдут восвояси, а жить на что-то надо. Петроградское сказочное сообщество, конечно, ведьм поддерживало, но делало это без желания и удовольствия: раздали чердаки под жилплощадь, дали какое-нибудь задание, чтоб не вернулась к истокам, и забыли месяцев на пять-семь. "Ужасное пренебрежение. Их бы сглазом, как шёлковые стали бы!" – Иногда возмущалась Вениамина Прокофьевна. Но, конечно, ничего такого не делала и послушно появлялась на проверках в Юсуповском. На нее Марта тоже временами была обижена: забежишь к ней на чай, а она начнёт рассказывать, как хорошо жилось в ее бурную молодость, когда "никакие поганки" не устанавливали своих законов и лимитов колдовства. И все же, все Мартины обиды оставались при ней. Делать все равно было нечего. Эта зима, судя по всему, собиралась быть суровой. Слушая шипение старого радио, юная ведьма в очередной раз убеждалсь, что никакая человеческая наука не сможет быть также близка к природе, как хоть сколько-нибудь знающая колдунья. "Аномально тёплый декабрь," – уверенно вещал синоптик из динамиков. "Отвратительно холодный месяц," – ворчала Марта, сильнее заворачиваясь в толстое ватное одеяло рядом с небольшой буржуйкой. Холодные пальцы все никак не хотели согреваться о нагретый фарфор старой щербатой чашки. Врач в поликлинике, куда Марта просидела два часа и переругалась с половиной очереди, с важным видом прописал ей ромашку. От нервов. Такую рекомендацию она бы и сама себе выписала, честное слово! Но толку с этого все равно не было – ромашка не грела и не успокаивала. Оставалось надеятся, что Тёмка все-таки притащит завтра отремонтированный обогреватель. Тёма, конечно, притащит. Если не напьётся. И если "Арку", его рок-клуб в небольшой пристройке на Грибоедова, сегодня не решат внезапно проверять пожарные. И если его неоклассическая гитара не потребует срочного питча в звукозаписывающей студии. Словом, Марта скорее поверила бы в то, что Вениамина Прокофьевна добровольно сдаст свой тайник с сушёной полынью и корнем мандрагоры в Юсуповском, чем в то, что Тёма выполнит обещание точно в срок. Марта вздохнула, отставила в сторону чашку, поворачиваясь к окну. Все равно от печки и ромашки никакого толку не было. По ту сторону стекла буйствовала вьюга. Серая, колючая, злобная, совсем не такая приятная, как в деревне у бабушки где-то под Новгородом. Метели в центре города любили забраться под воротник чуть ли не замогильным холодом, яростно укусить за покрасневшие щеки, взвыть зверем где-нибудь в щелях. Юная ведьма не переносила холода и с радостью бы перебралась куда-то на юг, но служба миграции магических скществ считала, что ведьм везде должно быть определённое количество. А никакая сочинская ведьма ни за что бы не согласилась поменяться местами с Мартой. Шипение радио, из-за непогоды потеявшего волну, постепенно вводило в транс. Печальные мысли, и без того тяжёлые, ворочились в голове все медленнее и неохотнее, и, видимо, в какой-то момент Марта всё же задремала, свернувшись в кресле огромным клубком из тяжёлого одеяла и безразмерного свитера. Ту-дух! Марту разбудил не звук, а, скорее, мысль, что звук был. Разлепив сонные глаза, она еще минуту сидела также, сжавшись в кресле, но после раздался скрежет. Противный, ужасно противный скрежет чего-то по стеклу. Ведьма, стараясь не скрипеть половицами, медленно сползла с кресла, на коленях прокралась поближе к окну. Скрежет повторился – долгий, мучительный. Тух! Тух! Сердце ушло в пятки. Марта до последнего пыталась успокоить себя мыслью, что это могут быть просто чайки, обезумевшие от пронизывающего ветра на "Ваське", но птицы все-таки попрятались бы по чердакам, как и сама Марта, и не стали бы так настойчиво долбиться в окно. С очередным тяжелым "Ту-дууум!", ведьма, уже перепуганная до смерти, вскочила на ноги и с воинственным кличем рванулась к подоконнику, готовая, если не прогнать нахала, то хотя бы плотно зашторить окно. Но движение привлекло внимание того, что было снаружи. Оно не улетело. Оно кое-как ютилось на узком накренившемся карнизе, цеплялось тяжёлыми когтистыми лапами за оконную раму и вращало на Марту незрячими каменными глазами, уперевшись в стекло лбом. Ведьма так и застыла в полуметре от окна, не в силах отвести взгляда. На обледенелом подоконнике, прямо перед ней, неуклюже расползаясь задними лапами, сидел настоящий петербургский грифон. Марта видела таких в своём старом дворе-колодце и часто рассматривала их, когда становилось совсем грустно. Чёртова дюжина небольших крылатых львов разлетелась по всему фронтону, девушка знала их наизусть. Если бы не метель за окном, она бы наверняка пересчитала бы существ, но грифон, возвращая внимание к себе, снова качнулся и приложился каменной головой к стеклу: Ту-дух! Марта оживилась. Шагнув ближе, она потянула в сторону холодный шпингалет, тот нехотя поддался. В ту же секунду оконные створки, больше не сопротивляясь ледяным порывам ветра, с грохотом распахнулись выпуская в ее маленькую мансарду ошметки снежных хлопьев. Тихо рокоча, грифон неровной поступью сошёл с карниза на подоконник, и Марта сразу же поспешила закрыть окно. Победив ветер и окно, Марта развернулась обратно к комнате, да так и замерла на месте. Ее необычный ночной гость совершенно невозмутимо уселся посреди мансарды, позволяя рассмотреть себя лучше. "Странное всё-таки существо," – подумала Марта. В целом, казалось бы, обычное: лев, размером с крупного пса, с огромными орлиными крыльями, – только с жёсткой шерстью серо-бурого, гранитного цвета, наполовину сколотым, видимо от времени, левым ухом и глазами, выражающими столетнюю мудрость и вселенскую печаль. И холод. От него исходил холод, который не просто морозил воздух, а словно вытягивал из комнаты саму суть тепла. Буржуйка тут же сдалась, её робкое тепло растворилось в ледяной ауре грифона. Марта вздохнула, увидев, как пар от её дыхания тут же превращается в иней на каменном боку существа. – Ну и что же мне с тобой делать?.. – Спросила Марта, без особой надежды на ответ. Зверь посмотрел на нее своими каменными зрачками, хотя ведьма сомневалась, что он действительно мог видеть в привычном для нее понимании, а потом вновь отвернул голову и, вытянув массивные львиные лапы вперёд, лёг. Просто лёг! Совершенно проигнорировал ее отчаяние и растерянность. – Вообще-то, чтобы ты знал, это.. Это всё.. крайне невоспитанно! Но грифон никак не ответил, только прикрыл свои большие умные глаза. Марта совсем не знала, что делать в такой ситуации. Правила поведения с мифическими объектами она уже точно нарушила. Да и сказочному сообществу зверя сдавать казалось неправильным – и она огребет, и с грифоном неизвестно что будет. Как бы Марте не хотелось, оставался один вариант – звонить Тёмке. Из-за своего полумагического происхождения он был достаточно близок к сказке, чтобы его можно было посвятить в эту историю. – Тёма, Тёмочка! У меня тут.. ситуация, – выдохнула в трубку ведьма. Голос дрожал то ли от холода, то ли от нервов. На том конце провода слышался приглушенный шум музыки и голосов. В ночное время "Арка" жила. – Март? Что опять? Обогреватель, да? Я завтра, я клянусь, просто... – Не обогреватель, – перебила парня Марта. – У меня в комнате.. грифон. Живой. Или не живой. Не совсем. В трубке повисло молчание. Потом последовал усталый вздох: – Каменный? – Тёмка, сын мавки, про мифических существ знал очень много. Да и, признаться, не только про них, но понимал Марту с полуслова. И, кажется, абсолютно не был удивлен. – Д-да, – шепотом выдохнула Марта. – Тём, я не знаю, что с ним делать... Он просто лёг на мой ковёр и, Тёма, он такой холодный! Печка сдохла окончательно... – Сдохла, – безэмоционально подтвердили на том конце. – Так, а откуда он пришел-то? – С карниза. В окно ко мне долбился, пришлось запустить. Может, я схожу с ума? – Спокойно, Март. С грифонами с ума не сходят. Они только ковры портят и печки ломают, – в голосе Артёма послышалась знакомая усталая ирония. – Жди, щас приеду. Телефон издал пару долгих гудков и отключил связь. Марта, не спуская глаз с гостя, подняла с пола одеяло и, снова кутаясь в него посильнее, упала в кресло. В мансарде холодало. Тёма появился минут через двадцать – бежал, значит, чтобы до развода мостов успеть. Постучал в дверь привычными двумя ударами: – Марта, открывай, а то соседи твои щас опять копов вызовут, – ведьма подбежала к двери, быстро-быстро проворачивая ключ. Тёмка стоял, уперевшись плечом в стену, в пальто и толстовке, с натянутым на зеленоволосую голову капюшоном. И, конечно же, в руках у него был не обогреватель, а рюкзак с чем-то звенящим внутри. – Привет, – выдохнул Артём, проходясь по помещению опытным взглядом. Найдя грифона, которого, к слову, найти было совсем не сложно – он занимал четверть мансарды, он торопливо стянул с ног кеды и прошел мимо Марты глубже. – Ого. Настоящий фронтонный. Александровских времен, если не старше. – Привет, – невпопад ответила Марта, продолжая заворачиваться в свое одеяло. – Что ты принёс?.. – Пиво, – просто отозвался Тёмка. – С грифоном на трезвую разговаривать – себя не уважать. Он тебе что-нибудь уже сказал? – Сказал? Он мне в окно головой сказал и улёгся на ковре! У меня вон... – Марта растеряно оглянулась, ища, чем усилить свое возмущение. – У меня вон ромашка льдом покрылась! Заваренный в чашке чай действительно пошёл ледяной коркой. Тёма кивнул, будто все это было обычным делом. Он снял пальто и, с профессиональным видом закатывая рукава толстовки, приблизился к грифону, присаживаясь перед ним на корточки. – Ой, Тём, не трогай его! – Испуганно пискнула Марта. – Не буду. Они это не любят. Привет, дедуля, – парень, похоже, в отличии от ведьмы, совсем не переживал. – Забрёл не туда? С фронтона сдуло? Зверь, не теряя своей гордости, приподнял голову, окинул сына мавки безразличным взглядом и лёг обратно, не заинтересованный в продолжении диалога. Пиво оказалось кстати. Оно не согревало, но хоть немного размораживало внутренности, и Марта, потягивая горьковатую жидкость из бутылки, наблюдала, как Тёма методично обходит грифона, бормоча что-то себе под нос. Он не прикасался к камню, только вглядывался в сколы и трещины, изучал форму когтей, задумчиво покусывал губу. – Он у тебя боевой ветеран, Март, – наконец заявил Тёма, откидывая со лба прядь волос. – Видишь скол на ухе? Небось, от шпанели. – Может, он хочет, чтобы его отреставрировали? Что с ним еще делать? – Тихо вздохнула девушка. – А что с ним сделаешь? – Артём развел руками. – Выгонишь – вернётся или к кому-нибудь другому в окно заявится. Сообщишь в Петроградское сообщество – приедут, оформят как несанкционированную магическую активность, тебе штраф влепят, а его… Куда его? На опыты под Кунсткамеру. Найдут, откуда сбежал, прилепят муляж на его место. Грифонов почему до сих пор не жмут? Потому что спокойные и не трогают никого. Они оба помолчали, глядя на каменный бок, ритмично поднимающийся и опускающийся в странной имитации дыхания. Грифон, казалось, был абсолютно доволен своим новым местом. Холод от него стал не таким острым и кусачим, скорее, как спокойный морозный день. – Он же не навсегда? – Без особой надежды спросила Марта. – Может, отогреется и улетит? Тёма фыркнул и допил свою бутылку: "Отогреться он тут не может в принципе. Он же каменный, дух спящего гранита. Ему не холодно. Ему – хорошо. А нам…" – Он потер руки, стараясь их согреть. Решение пришло само собой, просто потому, что других вариантов не оставалось. Ночь была глубока, метель не унималась, а на двоих справиться с внезапной бедой казалось чуть легче. – Ладно, – Марта со вздохом поднялась, аккуратно обошла лежащего в центре комнаты грифона и открыла свой сундук. На мгновение почти нырнул туда с головой, она вытащила охапку старых пледов и одеял. Они заварили ещё чаю, уже покрепче и без ромашки. Устроились на скрипучем диване, как могли дальше от ледяного острова посреди комнаты, завернувшись в несколько слоёв ткани. Буржуйка, окончательно сдавшаяся, лишь изредка позванивала остывающим металлом. Разговаривали вполголоса. О том, откуда мог прилететь грифон, какие слухи ходили в сказочном сообществе о подобных «отрывах» — когда дух места материализовывался и начинал бродить. Тёмка вспомнил историю про молодую глупую русалку с Фонтанки, которая однажды зимой вмерзла в лёд у Летнего сада и очень возмущалась. Марта рассказывала, как однажды видела, как барельефный гиппокамп с Аничкового моста на рассвете шевелил хвостом. Говорили о своём, о вечном: о непрекращающихся проверках, о тоске по магии, которой нельзя пользоваться в полную силу, о Вениамине Прокофьевне и её дурно пахнущей полыни. Об «Арке», которую пожарная инспекция всё обещалась закрыть. О жизни, которая то ли есть, то ли её нет, а ты просто существуешь в ней, как этот грифон в камне, наблюдая, как проносятся века, а ты остаёшься на своём карнизе. Под утро Марта задремала, уронив голову Тёмке на плечо. Он сам сидел, бодрствуя, его зелёные глаза в полумраке светились тихим, нечеловеческим светом. Артём только молча смотрел то на спящую ведьму, то на каменного зверя. Грифон за ночь не пошевелился. Он лежал, величественный и незыблемый, как скала, став на время частью этого бедного, продуваемого интерьера. Его присутствие больше не было вторжением. Оно стало фактом. Данностью. Как трещина в стене или сквозняк из щели, которую Марта всё пыталась заткнуть старым плюшевым медведем с пуговицей вместо одного глаза. А за окном медленно, нехотя начинал бледнеть зимний рассвет. Снегопад стих, оставив после себя хрустальную, безмолвную и даже какую-то неестественную белизну. В комнате царил тот особый, приглушённый покой, который наступает после пережитой вместе тревоги, когда самое страшное уже позади, а что делать дальше – решать ещё только предстоит.