Чудеса в декабре

...И когда, как и было указано, последний солнечный луч робко соскользнул со шпиля Петропавловки, Марта, уже смирившаяся со своей страной ролью, стояла у окна, нервно кусая губы. У входной двери, привалившиь к тумбочке, стоял собранный рюкзак. Что ей могло быть действительно необходимо, Марта не знала, поэтому закинула туда повербанк, тёплые варежки и шапку с шарфом – нелепые, с яркими полосками, любовно связанные ее бабушкой, документы и лицензию, выданную ПСС, термос с чаем, и несколько плиток шоколада (Тёмка сутра успел сгонять в "Пятёрочку" на первом этаже). Что из магического следовало брать с собой в таких случаях – Марту никто не посвятил. А жаль. Нечисть она, видимо, тоже будет разгонять своей верой в лучшее и шоколадом. Прям как в книжках про Гарри Поттера. Их, к слову, ведьма очень любила. Минуту назад она бесстрашно заявила Артёму в трубку, что попытается сделать все, что в ее силах, и совсем не удивилась, когда ответом ей стал облегчённый выдох. Парень всё-таки тоже переживал за магию, хоть и не демонстрировал это так ярко. Ещё какое-то время до этого, позволив Тёмке заказать доставку, Марта неуверенно косилась в сторону окна, на котором каменный грифон так старательно изобразил план Санкт-Петербурга. Тёма, запихивая в рот очередной кусок любимой гавайской пиццы, уверенно вёл пальцами по заиндевевшему рисунку, отмечая обведенные места, которые чётко знал: – Март, ну смотри! Вот башня Пеля, там аптека, ты знаешь, а вот – Университетская набережная, все же свое, знакомое! А здесь.. – он подобрался к центру рисунка и уже был готов подвести очень позитивный итог, но увидел вместо сердца города только дыру: рваный край рисунка и агрессивные, острые линии, ползущие от тёмного пятна Заячьего острова. – .. Петропавловка... – Да, Тём, или то, что энергетически от неё осталось! И где гарантия, что меня не накроет вместе с ней? Почему не проще сдать это дело, например, хотя бы комиссии в Юсуповском дворце? Не говоря уже о том, что вопросами магии занимается целый отдел Петроградского сказочного сообщества?! – Марта была растеряна, от того зла и несговорчива, хотя умом уже тогда понимала, что теперь не отвертится. В углу мансарды глухо тикали старые напольные часы с маятником, оставшиеся на своём месте еще от прошлой хозяйки. Здесь же, рядом на стене, висел ее портрет – Марта так и не смогла его снять, он просто не поддавался. С выцветшей черно-белой фотографии в маленькой овальной рамке надменно смотрела старая, изуродованная временем и, наверное, непозволительным количеством по-настоящему тёмной магии, женщина. Эталонная ведьма, вышедшая из гильдии и исчезнувшая по собственному желанию несколько лет назад. Тогда-то Марте и сообщили, что для нее есть свободная жилплощадь. Осознание пришло к юной ведьме только теперь. – Тёмка-а, – протянула она, округляя и без того большие глаза. – Он не ко мне пришёл. К ней. Марта помнила, как в месяц, когда она только заселилась, к ней на порог забрел домовой и настойчиво требовал вернуть обратно старую владелицу. Артём тоже перевёл взгляд с грифона, будто не заинтересованного в их диалоге, на портрет, пару секунд изучающе смотрел на него, а после легко покачал головой: – К тебе, к тебе. Грифоны же высоко сидят, всё всегда видят, всё знают. И этот точно знал к кому ему надо. Часы тикали сегодня настойчивее, чем обычно. Или просто Марта, обеспокоенная событиями прошедшего дня, уделяла этому больше внимания. Сорок две минуты с момента, как Тёма спустился встретить курьера. Час тринадцать – с момента, как он заказал пиццу. Или два часа сорок восемь минут с тех пор, как на газовой плите заверещал закипевший чайник. Ровно четыре с половиной часа назад Артём сказал Марте, что такое поведение для грифонов паранормально активное. А пять часов назад – каменный зверь и правда шагал по комнате, громко гремя тяжёлыми лапами и хлипким половицам, разбудил Марту, боднув холодной головой в колени, и, дождавшись ее реакции, полностью игнорируя сидящего рядом Тёмку, поспешил к окну. *** За окном медленно, лениво светлело. Снегопад стих, оставив после себя хрустальную, безмолвную и даже какую-то неестественную белизну. В ее холодной комнате царил особый, приглушённый, синеватый покой, какой бывает только зимним утром у жителей дворов-колодцев. Марту разбудил не звук, а толчок. Не болезненный, но тяжёлый и холодный. Ведьма, спавшая и без того беспокойно, открыв глаза, едва на закричала – сантиметрах в пятнадцати от ее лица зависла большая каменная морда. Грифон направил на нее свои невидящие серые глаза, но смотрел куда-то сквозь. Тёма сидел рядом молча и выглядел непривычно серьёзным. – Что.. что он делает? – выдохнула ведьма, поджимая ноги к себе. – Не знаю, но суетится он с рассвета, – отстраненно заметил Артём. – Лёг ближе к окну, смотрел в него долго, теперь, вон, к тебе пришёл. Грифон тем временем, получил реакцию, вернулся к окну. Старые половицы жалобно заскрипели под его весом. Еще раз развернувшись к Марте, будто проверяя, смотрит ли она, и, пророкотав что-то, видимо, на своём, грифоньем, ткнулся мордой в окно. И тогда Марта правда увидела. Под его холодным, как ветер с Невы дыханием, по стеклу разошёлся рисунок. Необычно чёткий, для обычного инея, графичный, с пугающе правильной геометрией. Карта города. Извивающаяся линия рек и каналов, расчерченный, такой знакомый ведьме, Васильевский остров, узнаваемый изгиб Невского проспекта. Красиво. Знакомо. Близко сердцу. Повернувшись к Тёме, рассчитывая увидеть его реакцию, Марта наткнулась на непривычную картину – парень, неотрываясь, смотрел на окно. Плотно сжатые губы, настороженный прищур зелёных глаз и кожа, от природы имеющая бледный зеленоватый, будто болезненный, была ещё бледнее. Обеспокоенная больше этим, чем странным художеством каменного зверя, ведьма все-таки спустила ноги с кровати, подошла к окну. Тогда причины поведения Тёмки стали ясны. От рисунка веяло неживым хододом. В некоторых местах заиндевевшей карты зияло несколько.. дыр. Марта, забывшись, потянула к изображению руку, но пальцы будто обожгло морозом. Тёма оказался рядом, мягко перехватывая руку и отводя ее в сторону. – Вот тебе и объяснение паранормальной грифонской активности... – Артём, все же тоже не осмеливаясь прикоснуться к стеклу, проследил пальцем течение Невы. – Башня Пеля, это здесь, пешком дойти можно. И набережная со сфинксами... А тут пятно где-то в Пушкине. А это.. Там памятник Крылову, в Летнем саду. И... Блин, здесь Петропавловка быть должна. Фигово... То, что Тёмка обозвал "фигово" было огромным, на весь остров, почти чёрным провалом. И ощущался он еще более угнетающе, чем всё остальное. – Там в последние месяцы магия барахлит. На шабаше жаловались, – тихо отметила Марта. В груди свернулось предчувствие чего-то крайне нехорошего. Грифон, стоявший рядом всё это время, тихо приложился головой о стекло. Тук. Звук был похож на удар молотка по льдине — короткий, чистый и безнадёжный. Потом он медленно, с каменным скрежетом, повернул голову к Марте. Его слепые глаза, казалось, спрашивали: "Видишь? Понимаешь?" Со страхом Марта осознала – понимает. *** И понимала она теперь слишком хорошо. Пять чёрных провалов на ледяной карте были не просто дырами. Они были симптомами. Болезнь начиналась с малого — с аптеки Пеля, где алхимия выдохлась, с набережной, где призраки учёных забыли свои формулы. Но её ядром, её чёрным, пульсирующим сердцем была Петропавловская крепость. И если оно остановится, если эта воронка разойдется окончательно, то потянет за собой весь город в немую, ледяную пустоту. Магия не просто уйдёт — мир здесь станет плоским, выцветшим, безвкусным. И грифон пришёл не к могучей предшественнице с портрета. Он пришёл к ней, Марте, потому что её собственная, скудная магия была созвучна этой тихой агонии. Она чувствовала её каждой клеткой, как свою личную тоску. Он пришёл к сочувствующему, к живому барометру надвигающейся катастрофы. И вот теперь, после утра, полного открытий, после пиццы, разговоров и мучительных сомнений, она стояла у окна. Карта медленно таяла от тепла её дыхания, но чёрные дыры не поддавались, зияя в стекле, как шрамы. Последний луч солнца скользнул со шпиля Петропавловки, словно прощаясь. Рюкзак у двери был собран. В нём не было волшебных артефактов, только бытовые мелочи против конца света. Шоколад и вера в лучшее — её главное оружие. Минуту назад она сказала Тёме: "Попытаюсь". И в его облегчённом вздохе была вся их общая надежда и страх. Ещё раньше, глядя на провал на месте крепости, она спросила: "Почему я?". И Тёма дал самый честный ответ: "Потому что тебе терять нечего, кроме всего этого". Он был прав. Этот холодный чердак и этот умирающий город — всё, что у неё было. Всё, что она могла назвать домом. – Ладно, – прошептала она в тишину мансарды. – Поехали. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Путь к первой дыре, к башне Пеля, начинался прямо за порогом.