Ненадежный рассказчик

Ночь была странной. Холодный воздух, еще не совсем зимний, но уже морозный, обжигал легкие изнутри и царапал нежную кожу порывами ветра. Даня улыбнулся сам себе, разглядывая пейзаж сквозь пелену собственной усталости, которая была густой, как деготь, и не менее липкой. Честно говоря, сначала он сам не знал, куда он шел. Или где хотел бы оказаться. Просто в какой-то момент сидеть на одном месте стало невыносимо физически. Сон сбегал от него уже много часов, как черт от ладана, а попытки уснуть доводили если не до чистого отчаяния, то до исступления точно. Отчаяние было тихим, холодным, как лезвие ножа под ребром. А исступление — огненным, заставляющим рвать на себе волосы и биться головой о стену. Вскочить с разворошенной кровати, быстро накинуть на себя первые попавшиеся под руку вещи и схватить с тумбочки ключи с телефоном — правильно. Вылететь пулей из квартиры, даже не прикрыв дверь, — тоже. Бродить несколько часов по темным, спящим улочкам, теряя в ритме шагов все накопившееся напряжение и обретая взамен удивительное, пустое спокойствие внутри — пожалуй, правильнее было уже некуда. Даня вынырнул из мыслей, оглядываясь по сторонам еще раз, но теперь более осознанно, а не продолжая бессмысленно скользить невидящим взглядом по фасадам домов и силуэтам фонарей. Честно сказать, внутри зарождался холодный, плотный комок страха. Он понятия не имел, куда пришел в этом слепом приступе тоскливой грусти. Ноги сами несли, а сознание плыло где-то сзади, в теплом тумане отрешенности. И вот просто в какой-то момент перед глазами выросла... Что это? Часовня? Церковь? Небольшое, но массивное здание из светлого, почти белого камня, украшенное множеством кованых оград и решеток, величественно стояло перед ним на небольшом пригорке. Чуть вдалеке, почти не привлекая внимание, в небо упирался острый, как игла, шпиль башни, теряющийся в низких ночных облаках. От ворот тянуло запахом влажного камня, увядших листьев и чего-то еще — старой пыли и забвения. Даня сделал шаг вперед, и скрип железа под ногой отозвался в абсолютной тишине долгим, жалобным эхом, будто он наступил на горло спящему чудовищу. Он замер. Здесь было слишком тихо. Слишком пусто. Городской шум не долетал сюда вовсе, будто кто-то взял и вырезал этот клочок земли из реальности, заменив его бледной, застывшей копией. От маленькой часовни веяло не просто холодом камня — казалось, сам воздух вокруг сгустился и застыл, отгородив это место от остального мира тяжелой, невидимой пеленой. Окна были темны и глухи, но Даня почувствовал на себе тяжелый, незримый взгляд. Не из здания — сквозь него. Как будто сама земля здесь, пропитанная чем-то древним и недобрым, пристально наблюдала за незваным, живым гостем. Он сделал шаг назад, и подошва скрипнула по тонкому слою инея, звук неестественно громкий, разрывающий эту давящую тишину. И тут он заметил — тени. Они лежали неправильно, ломались под немыслимыми углами, будто источник света находился не на улице, не от луны или редких фонарей, а внутри самой часовни, за этими глухими окнами. Одна из теней, длинная и худая, медленно поползла по шершавой стене, повторяя контур кованого креста над входом, а затем... Плавно отделилась от него, став самостоятельной, живой сущностью. Даня замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже дыхание перевести. Разум кричал, что это игра морозного тумана и усталости, накопленной за месяцы, но инстинкт, древний и цепкий, впивался в горло ледяными когтями. Тень вытянулась, обретая смутные, колеблющиеся очертания фигуры в длинном, струящемся одеянии, и застыла у стены, повернувшись к нему безликим, гладким пятном там, где должно было быть лицо. Оно просто смотрело. И в этом взгляде из ничего была такая бездна холодного, бесчеловечного внимания, что кровь в жилах застыла. "Уходи", — прошептало что-то у него в голове, и этот мысленный голос был похож на скрип ржавых петель, на шелест сухих листьев по камню. Это не было звуком. Это было внезапным, ясным, неопровержимым знанием, вбитым прямо в сознание, как гвоздь. Но ноги не слушались. Они словно вросли в мерзлую землю. А любопытство, острое, нездоровое, червяком выползшее из самой глубины его уставшей души, пересилило животный страх. Он не убежал. Вместо этого его рука, холодная и одеревеневшая, сама потянулась к массивной, почерневшей от времени и непогоды дубовой двери, украшенной коваными полосами железа. Чужой голос вывел его из транса, когда Даня уже крепко, до побеления костяшек, схватился за ледяную, массивную ручку и боролся с диким, сковывающим ужасом, чтобы потянуть ее на себя, открыть ворота, ведущие к источнику его страха. Дыхание сбилось, превратившись в короткие, чахлые клочья пара. Сердце отчаянно ускорило свой темп, молотя по ребрам, как сумасшедший узник, но все тело, казалось, задеревенело, стало чужим, непослушным грузом. — Илья? — язык еле ворочался во рту, в горле стоял колючий ком, а перед глазами все поплыло, заплясало темными пятнами. Дане казалось, будто он глубоко спит, вот только очнуться никак не может, несмотря даже на то, что голос звучал где-то совсем близко, будто даже в его собственной голове, под черепом. Тяжелая дверь с низким, мучительным скрипом поддалась на пару сантиметров, выпустив из черной щели струю спертого, затхлого воздуха, пахнущего плесенью, тленом и чем-то сладковато-гнилостным. И в этот миг голос прозвучал снова — не изнутри, не из головы, а сзади, прямо у плеча, так близко, что он почувствовал ледяное дуновение на шее. — Тебе не сюда. Даня резко обернулся, чуть не потеряв равновесие, отпрыгнув от двери, как от раскаленного железа. За ним никого не было. Только пустая, залитая синеватым, мертвенным свет луны площадка, далекий шпиль да неправильные, живые тени. Но ощущение присутствия было осязаемым, плотным, как внезапный мороз на коже. Кто-то только что стоял здесь. Дышал ему в спину. — Кто здесь? — выдохнул он, и его собственный голос показался чужим, сорванным, полным детской беспомощности. Тень на стене часовни шевельнулась. Не та, призрачная фигура, а другая — от фонарного столба, что стоял в двадцати метрах, на границе этого аномального тихого места. Она медленно, не спеша, поползла по грубому камню, удлиняясь, истончаясь, пока ее расплывчатый кончик не коснулся его собственной тени, растянувшейся по мерзлой земле. В тот же миг в висках застучало, в ушах поднялся нарастающий шум, как прилив морской, и в этом гуле, в этом белом шуме проступили слова, слизкие, невнятные, намертво впечатанные в сознание: "Он ждет не тебя. Иди домой, покуда можешь". Но было уже поздно. Дверь, которую он не удержал, с глухим, окончательным стуком распахнулась дальше, будто ее потянула изнутри невидимая, мощная рука. Из черного провала, где должны были быть своды и алтарь, пахнуло волной того же холодного, старого камня и того же сладковато-гнилостного запаха, но теперь в нем явственно читались ноты увядших лилий и сырой земли — запах свежей, но уже забытой могилы. И несмотря даже на ужасное, парализующее желание шагнуть внутрь, на зов этой тьмы, Даня не смог пошевелиться. Он замер, как замирает олень в свете фар, видя свою гибель, но не в силах сдвинуться с места. И он готов был поклясться, что чувствовал крупную, внутреннюю дрожь, прошивающую его насквозь, от макушки до пят, заставляющую зубы выбивать дробь. — Домой? — его собственный голос прозвучал тихо и растерянно. — А где мой дом? Мысли были вязкими, словно их облепила ядовитая паутина, а тело вело из стороны в сторону, теряя опору, но почему-то сердце, его предательское сердце, рвалось назад, в ту квартиру, натягивая какую-то невидимую, но прочную связь до такой степени, что Дане показалось, будто его ударили током — коротко и больно в грудь. И тут же пришло странное, абсурдное осознание: он стоял босиком на ледяных каменных ступенях. Он видел свои бледные пальцы ног, прилипшие к камню. Хотя Даня был готов поклясться, что обувался, он помнил это, как помнил свое собственное имя. А двери... Они были плотно закрыты. На ржавой железной скобе висел огромный амбарный замок, покрытый колючей изморозью. Он сверкал в лунном свете, как будто его только что повесили, свежий и новый на старом, прогнившем железе. Но Даня помнил скрип. Помнил щель, черную, как пасть. Помнил тот сладковатый, тошнотворный запах, вползающий в легкие. "Это сон, — отчаянно пыталось убедить себя сознание, цепляясь за последнюю соломинку. — Ты спишь. Проснись. Просто проснись". Он ущипнул себя за запястье, до боли, до синяка. Ничего не изменилось. Часовня стояла молчаливая, неприступная и завершенная в своем мрачном величии. Тени лежали спокойно, на своих местах. Только ощущение дрожи, внутреннего землетрясения, не проходило, будто камертон, настроенный на какую-то нездешнюю, тревожную частоту, все еще вибрировал у него в костях, в зубах, в самом нутре. "А где мой дом?" — его собственный вопрос эхом отдался в голове, но уже не его голосом. Это был голос того, что шептало из теней. Тихий, насмешливый, бесконечно усталый и бесконечно знающий. Сзади, на границе слуха, послышался мягкий шорох — не листьев, а ткани, скользящей по камню. Даня медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, обернулся. На дорожке, ведущей к часовне, стояла фигура. Высокая, прямая, в длинном темном пальто, почти сливающимся с ночью, с высоко поднятым воротником. Лица не было видно, только бледный, размытый овал в глубокой тени. Но Даня знал — это не Илья. Это было что-то другое. Что-то, что ждало его ответа. И ждало давно. Сердце стучало так сильно, так гулко, что его стук заглушил все остальное — свист ветра, шелест последних листьев, даже этот внутренний голос. Даня вцепился пальцами в виски, закрывая уши, пытаясь снова найти в себе силы... Услышать. Он безумно хотел знать, что говорило это существо, что оно хочет. Пришлось зажмуриться, сильно, до боли, до появления цветных кругов и калейдоскопа видений перед глазами, поэтому Даня не увидел, а ощутил всем телом, кожей спины, как это нечто к нему приблизилось. Не услышал шагов, а почувствовал сдвиг воздуха, усиление того леденящего присутствия. Даня дернулся испуганно в сторону, больно, с глухим стуком врезаясь спиной в закрытые, непробиваемые дубовые двери. Мощный удар выбил весь воздух из его легких, в глазах потемнело, поплыли искры. А потом, через туман боли и нехватки кислорода, картинка медленно начала проясняться, собираться из осколков. Перед ним, перед Даней, стояло не чудище. Не монстр из тени. Это был Илья. Светлые, растрепанные ветром волосы отливали тусклым золотом в желтом свете редкого уличного фонаря, на нем было наспех накинутое, расстегнутое пальто, а в руках он сжимал тугой комок — теплый шерстяной шарф и его, Данину, куртку. В знакомых голубых глазах, обычно таких спокойных и насмешливых, застыл неподдельный, животный страх. Он боялся не его... А за него. — Дань, — голос Ильи был сдавленным, хриплым от бега по холодному воздуху или от этого самого страха. Он протянул руку, но не коснулся, замер в сантиметре от его плеча, будто боялся спугнуть хрупкую птицу или разбить хрустальную фигурку. — Ты... Как ты здесь оказался? Босиком. Боже. Его взгляд скользнул по бледным, грязным ступням Дани, и в нем мелькнула такая боль, что юноша инстинктивно попытался спрятать ноги. Илья оглянулся на темную, давящую массу часовни, и его лицо, всегда такое контролируемое, исказила гримаса чего-то большего, чем беспокойство. — Пойдем. Он накинул Дане на плечи куртку, судорожно замотал ему шею шарфом, и его пальцы, касающиеся ледяной кожи, тоже были холодными. — Все хорошо? — Илья потряс его за плечо, не сильно, но настойчиво, и взгляд его был пристальным, впивающимся, пытающимся достучаться до самого дна его сознания. — Почему не разбудил? Я проснулся, а тебя нет. Дверь открыта. Я... я почувствовал. Последние слова он произнес так тихо, что их почти снес ветер. "Почувствовал". Даня попытался кивнуть, но голова плохо слушалась, была тяжелой и ватной. В памяти всплывали обрывки, как обломки корабля после шторма: скрип двери, шепот в голове, тень на стене, отделяющаяся от креста. И голос, звавший его по имени. Чужой голос. Или не совсем чужой? В его интонации была знакомая, но искаженная нота. — Мне... Казалось, — с трудом выдавил он, глядя в знакомые, но чужие от испуга глаза. — Мне казалось, это ты звал. Только не так. Не твоим голосом. Как будто через воду. Или сквозь стену. Илья резко, почти болезненно сжал его руку выше локтя, так что кости затрещали. — Это было не я. Все хорошо. Пойдем. Он потянул его за собой, не дав опомниться, резко и решительно, прочь от ледяных ступеней, прочь от этих смотревших вслед черных, слепых окон. Но в последний миг, уже будучи оттащенным на несколько шагов, Даня не удержался и оглянулся. И увидел — на заиндевевшем, мутном стекле одного из узких окон, изнутри, медленно, словно против воли, расползался влажный, четкий отпечаток ладони. Человеческой ладони. Но слишком большой. Слишком длинными пальцами. — Илья... Илюш, — его голос сорвался на полуслове, стал тонким, детским. — Мне кажется... Оно снова началось. У меня галлюцинации. Я их вижу. Я вижу... Илья замер. Не сразу. Сначала он сделал еще два шага, таща его за собой, а потом остановился, будто наткнувшись на невидимую стену. Медленно, очень медленно повернул голову назад, к часовне. Дане на секунду, на одно сумасшедшее мгновение, показалось, что Илья, его Илья, плачет. Но не слезами. Из его глаз, из уголков, стекают тонкие, темные струйки, как будто слезы смешались с сажей или... С чем-то еще. С кровью. Но в следующий миг, стоило ему моргнуть, все исчезло. Зато голова закружилась с такой силой, что мир накренился, поплыл, и ноги подкосились. Илья поджал губы в тонкую, белую от напряжения полоску. Без лишних слов, с той же осторожностью, с какой берут хрупкую, но опасную реликвию, он поднял Даню на руки, обхватив под коленями и спиной. Даня инстинктивно обвил его шею руками, чувствуя, как его поднимают, будто он невесом. — Ничего, все будет хорошо, — сказал Илья, но его голос звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Сейчас мы только вернемся домой, а утром... Сходим ко врачу. К хорошему врачу. Он нес его легко, почти не чувствуя веса, хотя Дане в его состоянии казалось, что тело стало тяжелым, чужим, свинцовым изваянием. Лицо Ильи было близко, его дыхание, учащенное и теплое, касалось щеки, но выражение на нем Даня разглядеть не мог — только резкую, напряженную линию скулы, подрагивающую от сжатых челюстей, и тень ресниц на бледной коже. — Зажмурься, — тихо, но неоспоримо приказал Илья. — Не оглядывайся, их не существует. Его голос звучал странно — в нем была знакомая нежность, но под ней зияла стальная, непреклонная нота, которую Даня раньше никогда не слышал. И почему-то именно это, а не ледяной ужас часовни, заставило его повиноваться безоговорочно. Он прижался лбом к теплой шерсти пальто Ильи, вдохнул знакомый запах его кожи, мыла и чего-то еще, уютного и своего, и зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули огни. Сквозь ткань, прямо в кость, доносилось бешеное, частое биение сердца — не своего, а Ильи. Оно било лихорадочно и тревожно, как набат, как отчаянный предупредительный сигнал. Они шли так, неведомо сколько. Время в этой ночи потеряло всякий смысл, растеклось, как тающий лед. Потом шаг Ильи стал увереннее, ровнее, под ногами зашуршали не камни, а опавшие листья, а из-за спины, из-за поворота, потянуло знакомым, живым запахом — запахом дома, людей, простой, нормальной жизни. Утро наступило слишком быстро, слишком ярко и нагло. Илья не был к нему готов. Солнечный луч, пробившийся сквозь незадернутые шторы, лег на его веки, как лезвие. Он лежал, не шевелясь, слушая ровное дыхание Дани рядом и чувствуя, как вчерашняя ночь тяжелым, ядовитым осадком легла на дно его сознания. Даня зашевелился первым. Он сел на кровати, спиной к Илье, и долго смотрел в стену. Потом тихо, без интонации, спросил: — Ты же видел, Илья? Ты видел? Илья замер, не открывая глаз. Он слышал этот вопрос еще во сне, знал, что он придет. Осторожно, подбирая каждое слово, как сапер обезвреживает мину, он медленно произнес, глядя в потолок: — Видел, как ты стоишь босиком на морозе у заброшенной часовни. Больше ничего. Он сел, потянулся к тумбочке, и его движения были утомленными, механическими. Он протянул руку, и в его ладони лежала маленькая, невзрачная белая таблетка и бутылочка с минеральной водой. Простые, бытовые, жутко нормальные предметы, которые в этой утренней, неестественно чистой тишине их спальни казались самыми страшными вещами на свете. Даня отшатнулся, ударившись спиной о изголовье кровати. — Ты врешь, — прошептал он, и в его голосе не было злости, только ледяное, бездонное разочарование. — Ты знаешь. Ты видел эту руку на стекле. Ты знаешь, почему двери были заперты снаружи новым замком. Ты почувствовал, как я ушел. Ты нашел меня в чистом поле в два часа ночи! Как?! Илья не отводил взгляда. Он смотрел на Данино лицо, на синяки под глазами, на тонкую, напряженную линию губ. В его собственных глазах была бездна усталости, такой глубокой, что она казалась древнее их обоих. — Дань, — он произнес его имя, как заклинание, как молитву и как проклятие одновременно. — Таблетку. Пожалуйста. А то ты опять... Уйдешь. И в следующий раз я могу не успеть. Он не договорил, но Даня вдруг, с ужасающей ясностью, вспомнил. Вспомнил другие ночи, разбросанные по годам, как черные жемчужины. Просыпаться в странных местах: на пустом мосту, в подъезде чужого дома, на стройке. Видеть то, чего не видят другие: фигуры в углу комнаты, тени с лицами, надписи на стенах, которых нет. И всегда, всегда рядом был Илья. Всегда с таблеткой в протянутой руке, с теплым шарфом, с чашкой чая. — Я не сумасшедший, — выдохнул Даня, и голос его сломался, раскололся на две части — детскую и старушечью. — Я видел. Оно было реальным. — Хорошо, — тихо, почти неслышно сказал Илья. Глаза его блестели подозрительно. — Только выпей. Ради меня. И в этой просьбе, в этой тихой, безоружной мольбе, было что-то такое отчаянное и безнадежное, такая бездна усталой любви и непрожитого горя, что Даня плавно, как в замедленной съемке, протянул руку. Взял маленькую безликую таблетку. Поднес ко рту. Вода, которой он ее запил, была теплой, комнатной температуры, и даже она не смыла вкус фармацевтической горечи. Он проглотил. Илья выдохнул — долго, с дрожью. И поймал его взгляд. В этом взгляде было все: и просьба о прощении, и обещание, и сожаление. А за окном светило безучастное, холодное декабрьское солнце.