VINYL

Ночь. Дождь. Лофт в Сан-Педро. Тишина в квартире звучала, как отключенный эфир после катастрофы. Не звенящая пустота, а плотный, давящий «белый шум» в голове, смешанный с монотонным стуком дождя по крыше старого портового склада. Когда-то Робин ненавидела этот район. Шум порта, гудки барж, сырость. Когда ты растешь в особняке с видом на океан, такие места кажутся декорациями к криминальной хронике. Ирония в том, что теперь это единственное место, которое она могла себе позволить. Она сидела на голом полу, прислонившись спиной к холодной батарее. Единственным источником света был уличный фонарь, пробивавшийся сквозь жалюзи и чертивший на паркете полоски: свет-тень, свет-тень. Как тюремная решетка. Или как разметка на взлетной полосе, с которой уже никто не взлетит. — Черт... — выдохнула Робин. Звук получился хриплым, сорванным. Она поморщилась и плеснула перекись водорода на ватный диск. Жидкость зашипела, встречаясь с разодранной кожей на ребрах. Боль была резкой, отрезвляющей, но знакомой. Робин относилась к ней с профессиональным безразличием механика, диагностирующего поломку. Повреждение обшивки. Целостность корпуса нарушена. Требуется локальный ремонт. Её руки, тонкие, жилистые, с пятнами несмываемого машинного масла под ногтями, не дрожали. Она прижала вату к ссадине, полученной три часа назад в переулке, когда отбивалась от тех придурков, напавших на нее из-за гребаного телека. Удар арматурой прошел по касательной, оставив на боку уродливый багрово-синий след, который уже завтра расцветет гематомой размером с Калифорнию. — Ты осуждаешь меня? — спросила Робин в пустоту. Из темноты, со стороны видавшего виды матраса, раздалось тяжелое сопение. Цокот когтей по полу. В полосу света вышел Бекон. Черно-белый бостон-терьер с приплюснутой мордой и глазами, полными вселенской скорби. Он сел напротив хозяйки, наклонив голову набок. Его большие уши, похожие на локаторы, ловили каждое движение её рук. — Не смотри на меня так, — Робин отбросила окровавленную ватку в сторону, где уже валялась небольшая горка таких же. — Я знаю, что это выглядит жалко. Герой в отставке штопает себя на полу, запивая дешевкой. Клише. Она потянулась к стоящей рядом бутылке. Old Crow. Виски, который годится только для того, чтобы промывать карбюраторы или стирать память. Робин сделала глоток прямо из горла. Жидкость обожгла гортань сильнее, чем перекись — ребра, но тепло почти мгновенно растеклось по венам, притупляя острые углы реальности. — Ты знаешь, сколько стоила та последняя серво-пластина для левого наплечника? — спросила она пса, разглядывая бутылку на просвет. — Тридцать тысяч долларов. И это только материалы. Без работы. Я продала мамины серьги ради неё. А потом эти серьги расплавились в битве с Лава-мэном через две недели. Робин горько усмехнулась. У неё было всё. Образование лучшего технического университета страны. Диплом с отличием. Состояние Робертсонов, которое казалось неисчерпаемым. Она могла бы возглавить технологическую империю, жить на вилле и не знать, что такое спать на матрасе без каркаса кровати. Но она выбрала Традицию. Она выбрала быть Героем. — Костюм голодный, Бекон, — тихо сказала она, глядя в темный угол комнаты, где под брезентом угадывались очертания разбитого шлема. — Он ел деньги быстрее, чем отец успевал их зарабатывать. Я спустила всё. Акции, недвижимость, дедовские патенты. Каждый цент ушел в этот проклятый металл. И ради чего? Чтобы оказаться здесь? Банкротом с переломанными ребрами? Бекон тихонько гавкнул — коротко, басовито, словно соглашаясь или требуя доли. — Тебе нельзя, у тебя печень не казенная, — пробормотала Робин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — В отличие от моей. Она откинула голову назад, ударившись затылком о чугунную батарею. Волосы, густые, темно-каштановые, сейчас были в беспорядке — пряди падали на лицо, липли к взмокшему лбу. Она смотрела в потолок, где в тенях угадывались контуры подвешенных дронов и запчастей — кладбище технологий, среди которого она жила. — Она предложила мне работу, Бекон, — сказала Робин, глядя на темные балки. — Та героиня. Блейзер. Бекон фыркнул, устраиваясь поудобнее на её вытянутых ногах. Его теплое, тяжелое тело заземляло. — "Диспетчер", — она перекатила слово на языке, словно пробовала протухшую еду. — Представляешь? Я. В офисе. Координирую... героев. Говорю им, в какой квадрат лететь и кого бить. Робин горько усмехнулась, но усмешка вышла кривой из-за разбитой губы. — Я, блять, социофоб, который разговаривает с собакой и тостером чаще, чем с людьми. Я не умею "работать в команде". Я умею сидеть внутри тридцатитонной машины и нажимать на гашетку. Она посмотрела на свои руки. На костяшках правой руки кожа была сбита в мясо — последствия встречи с чьей-то челюстью. Эти руки привыкли держать гаечный ключ. Они привыкли к вибрации сервоприводов, к отдаче плазменной пушки, к холоду металла. Они не привыкли печатать отчеты. — Но она пообещала, — тихо добавила Робин, и голос её изменился. Из него ушел сарказм, осталась только болезненная надежда. — Она сказала, что у них есть ресурсы. Инженеры. Технологии. Если я подпишу контракт, они помогут починить Меха-мена. Это был крючок, с которого она не могла сорваться. Она продала бы душу дьяволу за новые стабилизаторы полета. Работа на какую-то "супер-блондинку" и её отряд скаутов казалась приемлемой ценой. Робин скосила глаза в угол комнаты. Там, на верстаке, накрытый брезентом, лежал он. Точнее, то, что от него осталось. Оплавленный, искореженный шлем. Память об отце. Память о том дне, когда её жизнь превратилась в горящие обломки. — Знаешь, она горячая, — вдруг сказала Робин, резко меняя тему, как будто пытаясь сбежать от мыслей о костюме. — Эта Блейзер. В смысле, объективно. Симметрия лица, фигура... Аэродинамика на уровне истребителя пятого поколения. Робин сделала еще один глоток виски, чувствуя, как внутри развязывается тугой узел напряжения. — И она пахнет... дорого. Не как мы с тобой, приятель — мокрой псиной и машинным маслом. От нее пахнет озоном и какой-то цветочной хренью, название которой я даже не знаю. Наверное, "Успех №5". Она опустила взгляд на свое тело. На ней была растянутая белая майка-алкоголичка, сквозь тонкую ткань которой проступали не волнующие изгибы, а острые углы. Ребра, которые можно пересчитать. Маленькая, почти отсутствующая грудь, которую она никогда не любила. Подвздошные кости, торчащие как рукоятки. И шрамы. Шрам от ожога на животе — сувенир от перегрева реактора в 2021-м. Длинная белесая полоса на плече — осколок шрапнели. След на бедре — неудачная посадка. — Я никогда не была женщиной, Бекон, — прошептала она, проводя пальцем по следу ожога. — Не в том смысле, который вкладывают в это слово в журналах или в фильмах. Я была... функцией. Пилотом. Робин не испытывала по этому поводу грусти, скорее — усталое удивление. Всю жизнь она росла, пытаясь быть заменой сыну, которого у отца не было. Она носила комбинезоны, стриглась коротко, чтобы волосы не лезли в глаза под шлемом, и училась игнорировать такие мелочи, как месячные или желание нравиться мальчикам. Машина не имеет пола. А она была частью машины. Даже пресса до последнего думала, что Меха-мен — парень. Пока тот взрыв не сорвал с неё броню, выставив её изломанное женское тело на обозрение всему миру в прямом эфире. "Сенсация! Дочь героя в кабине смерти!" "Падший ангел из стали!" Робин скривилась, вспоминая заголовки. Она ненавидела их. Она ненавидела свое "раскрытие". Не потому что стыдилась пола, а потому что это сделало её уязвимой. "Женщина-механик" звучит как порно-категория, а не как профессиональный статус. Это "раскрытие" стало последней каплей. Она потеряла анонимность, потеряла деньги, потеряла броню. Теперь она просто Робин Робертсон. Бывшая миллионерша. Бывший герой. Будущая офисная крыса. — Блейзер смотрела на меня сегодня, — продолжила Робин, почесывая Бекона за ухом. Пес довольно прикрыл глаза, положив лапу ей на запястье. — Когда мы были в переулке. Она смотрела так... оценивающе. Словно пыталась понять, как этот мешок с костями умудрился раскидать троих амбалов. Она видит во мне ресурс, Бекон. Эффективность. Робин взяла бутылку и посмотрела на янтарную жидкость на дне. — А я вижу в ней шанс вернуть свою броню. Так что... похоже, завтра мы идем в офис. Она попыталась представить себя в "офисном прикиде". Рубашка? Блузка? Боже, у неё даже лифчика нормального нет, только спортивные топы, которые сплющивают и без того скромные формы до состояния бронепластины. Социофобия ледяной рукой сжала горло. Там будут люди. Другие герои. Команда Z — так они себя называют? Она ничего не знала о них. Для неё это были просто буквы в контракте. Очередные ребята в трико, которые хотят славы, но не умеют читать карту. Бюрократия. Совещания. Офисный дресс-код. От одной мысли об этом Робин передернуло. Ей придется с ними разговаривать. Смотреть в глаза. Устанавливать авторитет. А она умеет общаться только с собакой и платой Arduino. — Это будет катастрофа, — констатировала Робин, допивая виски. — Полный системный сбой. Но... выбора нет. Робин с трудом поднялась с пола, морщась от боли в боку. Бекон тут же вскочил, виляя обрубком хвоста. — Завтра первый день. Нужно хотя бы попробовать выглядеть так, будто я не живу на складе и не пью на ужин виски. Пойду поищу рубашку, в которой я не похожа на автомеханика. Она побрела в ванную, шлепая босыми ногами по холодному полу. Завтра она встретится со своей новой командой. Она представляла их себе: кучка восторженных энтузиастов в ярком спандексе, которые будут смотреть ей в рот и ждать команд. Если бы она только знала, в какой цирк уродов она на самом деле вписалась, она бы, наверное, допила эту бутылку залпом. Но она не знала. Робин включила воду, смывая кровь с рук. В зеркале отразилось уставшее лицо с темными кругами под глазами. Взгляд метнулся к двери, за которой остался лежать шлем. Перед глазами поплыло. Алкоголь и усталость делали своё дело. Реальность начала растворяться, уступая место памяти. Той самой памяти, которая стоила ей всего наследства.

***

Год: 2005. Поместье Робертсонов Это был не гараж. Это был храм. Огромный ангар с высоким сводчатым потолком, залитый стерильным белым светом галогенных ламп. Здесь было так чисто, что можно было есть с пола, но никто не смел — это место предназначалось не для еды, а для поклонения технологиям. Посреди зала, на специальном гидравлическом постаменте, возвышался ОН. Костюм «Mecha Man Astral». Вершина инженерной мысли того времени. Золото и белый хром. Элегантные линии, которые не только защищали, но и внушали трепет. У подножия этой статуи стоял Роберт Робертсон II. Робби. Отец. Он был без шлема. Его волосы, темно-каштанового оттенка, были идеально уложены. Даже здесь, в мастерской, в рабочей футболке, обтягивающей широкие плечи, он выглядел как кинозвезда, случайно зашедшая на съемочную площадку блокбастера. В руках он держал мягкую ткань из микрофибры. С движениями хирурга он полировал и без того зеркальную поверхность наруча. — Пап? Голос маленькой Робин был тонким, звенящим в пустоте огромного помещения. Ей было лет двенадцать. Она была одета в синий рабочий комбинезон, который висел на ней мешком. Штанины были подвернуты трижды, а на щеке красовалось черное пятно от графитовой смазки. В руках она сжимала гаечный ключ, который по размеру больше походил на оружие ближнего боя, чем на инструмент. Робби не обернулся. Он лишь слегка склонил голову, продолжая натирать металл до блеска. — Я занят, милая. Калибровка гироскопов перед вечерним патрулем. Ты же знаешь правила: зона технического обслуживания — не игровая площадка. — Я не играю, — насупилась Робин, делая шаг вперед. Её ботинки глухо стукнули по бетону. — Я подкрутила давление в гидравлике левого колена. Оно барахлило на два процента. Теперь норма. Рука отца замерла. Он наконец повернулся к ней. На его лице играла та самая знаменитая улыбка, которую печатали на коробках с хлопьями. Снисходительная. Мягкая. Убивающая наповал. — Правда? — он хмыкнул, вытирая руки тряпкой. — Умница. Вся в деда. У тебя талант к гайкам, Робин. Золотые руки. Сердце Робин подпрыгнуло. Она подошла вплотную к постаменту, с благоговением касаясь холодного металла сабатона. — Пап... а когда я вырасту... — она замялась, глядя на свое искаженное отражение в золотой пластине на бедре костюма. — У меня будет такой же? Только я не хочу белый. Белый слишком маркий. Я хочу черный матовый. Или темно-синий. Чтобы сливаться с небом. В ангаре повисла пауза. Слышно было только гудение трансформатора. Робби рассмеялся. Это был не злой смех, но он полоснул по ушам больнее пощечины. Он присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Послушай, Робин, — Робби улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся прядь волос с её лба, испачканного маслом. Его пальцы пахли миндальным мылом. — Пилотировать Меха-Мена — это... грязная работа. Жесткая. Там, внутри, трясет так, что зубы стучат. Это перегрузки, от которых лопаются капилляры в глазах. Это удары, от которых не спасают никакие амортизаторы. Он говорил мягко, вкрадчиво, словно объяснял, почему нельзя есть конфеты перед ужином. Но в его голосе звенели стальные нотки, которые Робин уже научилась различать. Это был тон, не терпящий возражений. — Ты же моя принцесса, — продолжил он, и от этого слова Робин передернуло, хотя она сама не поняла почему. — Зачем тебе синяки? Зачем тебе ломать кости? Ты у меня умница. Голова светлая. — Он постучал пальцем ей по лбу. — Ты видишь схемы так, как другие читают комиксы. Робби выпрямился, снова возвышаясь над ней золотым колоссом. Он похлопал по бронированной ноге костюма. — Меха-Мен — это символ, милая. Это сила. Грубая, пробивная сила. Это молот. А ты... ты будешь тем, кто держит этот молот в порядке. — Но я могу быть сильной, — тихо возразила Робин. Она сжала свой огромный гаечный ключ так, что побелели костяшки. — Я подтягиваюсь больше раз, чем Томми из соседнего дома. И я не боюсь перегрузок. Я каталась с Чейзом на спине, когда он бежал! Отец нахмурился. Упоминание Чейза стерло улыбку с его лица на долю секунды. — Чейз безответственный, — отрезал он. — Мы с ним об этом еще поговорим. Но речь не об этом. Он повернулся к верстаку, взял идеально чистую отвертку и протянул её дочери. — Робин, давай договоримся. Ты — мой главный инженер. Мой Младший Механик. Звучит круто, а? "Главный инженер Робертсон". Когда ты вырастешь, ты будешь управлять компанией. Будешь создавать новые сплавы, чертить новые чертежи. Ты будешь мозгом операции. — А кто будет пилотом? — спросила она, не принимая отвертку. У неё внутри все сжалось. Холодное предчувствие, тяжелое, как свинцовая плита, опустилось на плечи. Отец вздохнул, как вздыхают взрослые, когда дети задают глупые вопросы. — Ну, мы найдем достойного преемника. Кого-то, у кого есть... подходящая конституция. Парня из "Бравой Бригады", может быть. Кого-то, кто сможет вынести этот вес. Костюм придется оставить, Робин. Девочки... они созданы для того, чтобы вдохновлять героев, а не потеть внутри консервной банки. Ты же не хочешь испортить свое личико шрамами? Мир Робин треснул. Без звука. Просто тонкая, невидимая трещина прошла по идеальной картинке будущего, где она и папа летают вместе, крыло к крылу. Черный и Золотой. Оказалось, что в его будущем ей отведено место в аппаратной. Место в тени. С масленкой в руках, пока какой-то чужой "парень с подходящей конституцией" будет носить имя Робертсонов. — Но это несправедливо, — прошептала она. Голос предательски дрогнул. Обида подступила к горлу горячим комом. — Я же Робертсон. Это наш костюм. Мой. — Это наследство, Робин. И ты о нем позаботишься. Почистишь его, смажешь, зальешь топливо... — Робби снова вернулся к полировке, явно считая разговор оконченным. Для него всё было просто. Он расставил фигуры на доске так, как положено: король сражается, пешка обеспечивает тыл. В этот момент массивные двери ангара с шипением разошлись в стороны. В стерильную тишину храма ворвался шум внешнего мира. Громкие голоса, смех, щелчки затворов камер. — Робби! Ты здесь, старина? Мы опаздываем на брифинг! В ангар ввалилась группа людей. Это были они. "Бравая Бригада". Коллеги. Те, кого отец называл своей "настоящей семьей", хотя никогда не произносил этого вслух при маме. Впереди шел высокий мужчина в красном плаще — Капитан Эгида (или как его там звали тогда). Рядом с ним семенили еще двое героев, чьи имена Робин забыла, потому что ненавидела их. За ними шлейфом тянулись помощники, пиарщики и какой-то репортер с диктофоном. Лицо отца мгновенно преобразилось. Скука и легкое раздражение исчезли. На их месте вспыхнула харизма прожектора. Он расправил плечи, швырнул тряпку в угол (Робин едва успела увернуться) и шагнул навстречу гостям, раскинув руки. — Господа! Я как раз заканчивал последние приготовления! — Его голос заполнил всё пространство, гулкий, уверенный, геройский. Маленькая Робин осталась стоять у постамента. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой и незаметной в своем мешковатом комбинезоне. Пятно масла на щеке жгло кожу. Она была пятном грязи в этом сияющем мире глянцевых супергероев. — Пап, постой... — она попыталась сделать шаг к нему, протянула руку, чтобы ухватить его за край футболки. Ей хотелось, чтобы он договорил. Чтобы объяснил, почему она недостаточно хороша. Чтобы он увидел её, а не этих людей. Но Робби уже не видел. — Конечно, интервью, только пять минут, мне нужно влезать в "Астрал"! — он смеялся, хлопая Капитана по плечу. Кто-то из ассистентов, пробегая мимо, едва не сбил Робин с ног. — Осторожнее, девочка, — бросил он, даже не глядя вниз. Отец прошел мимо. Он был так близко, что его локоть задел её плечо, но он даже не обернулся. Его взгляд был прикован к камерам, к коллегам, к славе, которая ждала его за воротами ангара. Он был центром вселенной, а она — просто спутником, космическим мусором на орбите. — Папа! — крикнула она громче, отчаяннее. — Ты обещал посмотреть чертежи моего дрона! — Не сейчас! — бросил он через плечо, и в этом окрике уже не было никакой мягкости. Только раздражение человека, которого отвлекают от Великой Миссии. Толпа поглотила его. Шум, смех и вспышки удалялись к выходу на взлетную площадку. Через минуту ангар снова опустел. Робин осталась одна. Она стояла посередине огромного зала, сжимая в руке бесполезный гаечный ключ. Тишина давила на уши. Свет галогенных ламп, отражаясь от хромированного корпуса "Астрала", казался мертвым и холодным. Она медленно повернула голову к костюму. Пустая оболочка возвышалась над ней, сверкая золотом. Символ. Легенда. Идол, которому приносили в жертву её детство. "Астрал" смотрел на неё пустыми глазницами шлема. Казалось, костюм тоже смеется над ней. «Младший механик. Девочка с тряпкой». Робин подошла к тряпке, которую отец бросил на пол. Микрофибра, пропитанная дорогим полиролем. Она медленно наклонилась и подняла её. Не потому, что надо. А потому, что это была единственная вещь, которой он касался минуту назад. Злость начала закипать в ней не сразу. Сначала была обида — детская, горькая, соленая на вкус. Слезы подступили к глазам, но она с силой растерла их грязным кулаком, размазывая мазут по всему лицу. «Девочки не созданы для перегрузок. Не хочешь испортить личико». — Врешь, — прошептала она пустому костюму. Она размахнулась и со всей силы, на которую было способно двенадцатилетнее тело, ударила гаечным ключом по золотой голени Меха-Мена. ДЗЫНЬ! Звук удара металла о металл разнесся эхом под сводами. Руку прострелило болью от отдачи — титановый сплав даже не поцарапался. Но Робин было плевать. — Я не буду вытирать за тобой пыль, — прошипела она, глядя в свое отражение в золоте. Теперь в нем отражалась не маленькая насупленная девочка, а искаженный, злобный гремлин. — Я буду лучше тебя. Я построю костюм, который раздавит твой на куски. Я буду черной. Я буду невидимой. Я буду всем тем, чем ты быть боишься. Она бросила тряпку на пол и наступила на неё тяжелым ботинком. Потом развернулась и пошла прочь, к своему маленькому верстаку в дальнем углу, где лежал разобранный дрон. В тот день она перестала рисовать в альбоме принцесс. В тот день она впервые украла у отца схему стабилизатора реактора, чтобы понять, как улучшить её. Если он хочет видеть в ней механика — он получит механика. Но она станет механиком, который знает машину лучше, чем пилот. Она станет механиком, который однажды заберет машину себе.

***

Утро наступило не с пением птиц, а с вибрацией будильника, который Робин в порыве мазохизма установила на звук «Тревога реактора: Перегрев». Этот звук проникал прямо в ствол мозга, минуя уши. Робин открыла один глаз. Второй отказался разлепляться, склеенный остатками сна и, вероятно, микрочастицами пыли с пола. Она все еще лежала на матрасе, поперек, свесив ноги на голый паркет. Голова гудела ровно, монотонно, как старый трансформатор под нагрузкой. Похмелье от Old Crow было честным и беспощадным — никакой элегантной мигрени, только ощущение, будто кто-то набил черепную коробку мокрыми опилками. — Бекон... — прохрипела она. — Статус систем. Пес, лежавший у неё в ногах, приподнял голову и издал звук, похожий на сдувающуюся шину. Он был солидарен с хозяйкой. Вставать не хотелось никому. Робин заставила себя принять вертикальное положение. Мир качнулся. Она зажмурилась, пережидая приступ тошноты, и побрела в ванную. Кафель холодил ступни, и этот холод был единственным, что связывало её с реальностью. Ванная комната была такой же утилитарной, как и весь лофт: старая чугунная ванна на львиных лапах (одна лапа была заменена кирпичом), ржавая раковина и зеркало, покрытое сетью трещин и пятнами зубной пасты пятилетней давности. Робин включила кран. Вода ударила в эмаль ржавой струей, потом посветлела. Она плеснула ледяную воду в лицо, пытаясь смыть с себя ночь, воспоминания об отце и страх перед грядущим днем. Она подняла взгляд на свое отражение. Оттуда на неё смотрела женщина, которая явно проиграла бой с гравитацией и здравым смыслом. Темные круги под глазами залегли глубоко, как окопы. Кожа бледная, почти прозрачная, на щеке ярко алела ссадина от вчерашней арматуры. Губа разбита и припухла. — Красотка, — буркнула Робин отражению. — Просто лицо обложки "Механика и Жизнь". Теперь предстояло самое сложное. Превращение. Блонди Блейзер намекнула — очень вежливо, но твердо, — что должность Диспетчера требует «определенного уровня презентабельности». Робин не могла прийти в SDN в своей любимой футболке с логотипом Black Sabbath и пятнами флюса. Ей нужно было выглядеть как Начальник. Или хотя бы как человек, у которого есть страховка. Робин пошарила в ящике под раковиной и выудила горсть шпилек и резинок. — Ладно. Пучок. Это же просто. Все женщины делают пучок. Это базовая комплектация. Она собрала тяжелую массу темных каштановых волос в хвост. Руки, привыкшие закручивать гайки с моментом затяжки до ньютон-метра, внезапно стали неуклюжими. Волосы были густыми, непослушными и, казалось, имели собственное мнение по поводу корпоративного стиля. Робин скрутила их в узел. Выбилась прядь. Она заправила её. Выбилась другая. Резинка лопнула, щелкнув по пальцам. — Да чтоб тебя... — прошипела она, чувствуя, как закипает раздражение. — Я перебирала двигатель внутреннего сгорания с завязанными глазами. Почему я не могу собрать эту кучу протеина на голове?! Вторая попытка. Узел получился кривым, похожим на птичье гнездо после урагана. Третья попытка. Волосы рассыпались по плечам. Робин смотрела в зеркало, и её дыхание участилось. Это была мелочь. Тупая бытовая мелочь. Но именно на таких мелочах ломается психика, когда ты и так держишься на скотче. Она почувствовала себя жалкой. Неправильной. Её отец был прав — она механик, грязнуля, пацанка. Она играет роль, к которой не приспособлена. — К черту, — рыкнула она. Робин смела шпильки в раковину. Она схватила волосы, грубо скрутила их в тугой, небрежный узел на затылке и, не найдя резинки, выхватила из стаканчика с зубными щетками длинную тонкую отвертку с желтой ручкой. Одним резким движением она проткнула пучок отверткой, фиксируя конструкцию. Держалось намертво. Выглядело агрессивно. — И так сойдет. Это мой стиль. Стиль "Не лезь ко мне, я работаю". Одежда стала следующим этапом пытки. Робин нашла на дне шкафа белую рубашку, которую купила для какого-то официального мероприятия в честь отца пять лет назад. Рубашка пахла нафталином и тоской. Она натянула её поверх черной майки-алкоголички. Ткань неприятно холодила кожу. Рукава Робин привычным движением закатала до локтей, открывая тонкие предплечья с венами, похожими на синие провода. Джинсы. Тяжелые армейские ботинки на шнуровке. Сверху она накинула потертую кожаную куртку, чтобы спрятаться. Спрятать шрамы, спрятать худобу, спрятать отсутствие «форм». — Бекон, за старшего, — бросила она псу, который грыз ножку стула. — Не пускай никого, кроме доставки пиццы. Хотя денег на пиццу все равно нет. Так что просто никого не пускай. — И еще.., — Она остановилась в дверях. — Если все пройдет успешно, я тебя заберу. Так что не раскисай, приятель. Она вышла под дождь. Здание Superhero Dispatch Network (SDN) в Торрансе было памятником архитектурной депрессии. Бетонный куб, обшитый тонированным стеклом, который пытался выглядеть футуристично в 90-х, а сейчас выглядел просто уставшим. Робин стояла у главного входа, спрятавшись под узким бетонным козырьком. Дождь лил стеной, серый и холодный, превращая асфальт в зеркало. Она не входила внутрь. Она курила. Жадно, глубоко, прикрывая огонек ладонью от ветра. Это была третья сигарета за последние десять минут. Ей нужно было настроиться. Собрать себя в кучу. Внутри здания были люди. Герои. Блонди Блейзер со своим идеальным лицом. Они ждали лидера. А к ним сейчас зайдет помятая женщина с отверткой в голове, от которой пахнет табаком. — Ты Робин Робертсон, — прошептала она себе под нос, выпуская дым в сырой воздух. — Твой дед изобрел Мехамена. Твой отец был легендой. Ты... ты собрала тостер, который ругается матом. Тоже достижение. Робин нервно грызла фильтр сигареты. Привычка. Когда она не могла грызть карандаш, в ход шли сигареты или ногти. Она скосила глаза. Метрах в трех от неё, тоже под козырьком, кто-то был. Робин присмотрелась сквозь пелену дождя и дыма. Это был парень. Выглядел он... странно. Если не сказать жалко. На нем был обтягивающий желто-голубой костюм из спандекса, который напоминал форму конькобежца-неудачника из сборной Швеции 1980 года. На лице — огромные синие плавательные очки, которые запотели так сильно, что было непонятно, как он вообще что-то видит. На руках — резиновые хозяйственные перчатки. Он стоял, ссутулившись и его буквально трясло. Мелкой, противной дрожью. Но самым странным было не это. С него текло. Он стоял под крышей, но с него капала вода. Много воды. Она сочилась из-под воротника, капала с пальцев перчаток, стекала по штанинам. Вокруг его ног уже образовалась внушительная лужа, которая медленно ползла в сторону Робин. Робин нахмурилась. Парень нервничал. Он переминался с ноги на ногу, хлюпая водой в ботинках, и бормотал себе под нос что-то вроде: «Только не облажайся, Герм. Только не намочи ковер. Никто не любит, когда мокро. О боже, я снова потею...» Робин закатила глаза. Отлично. Первый день, а я уже застряла на крыльце с мокрым невротиком. Знак судьбы. Она сделала последнюю затяжку, решив, что тянуть дальше нельзя. Щелчком пальцев отбросив окурок в урну (промахнувшись, конечно) и решительно зашагала к входной двери. Разворот корпуса. Шаг. Постановка стопы. Хлюп. Ботинок Робин — тяжелый, рифленый «Гриндерс», созданный для хождения по горящим обломкам — наступил прямо в лужу, натекшую с парня. Но это была не просто вода. Это была какая-то слизистая субстанция Трение исчезло. Физика покинула чат. Нога Робин поехала вперед с предательской скоростью. Она взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, но гравитация была бессердечной стервой. Второй ногой она инстинктивно попыталась оттолкнуться, но попала в ту же лужу. Всё произошло за секунду. Пируэт, достойный пьяной балерины, и Робин полетела вниз. Только рефлексы пилота, натренированные годами падений в железной банке, спасли её от черепно-мозговой травмы. Она успела сгруппироваться и выставить руку, хватаясь за холодную ручку двери SDN. Рывок вывихнул плечо (старая травма радостно отозвалась болью), но она удержалась на ногах, повиснув на двери в полуприседе, забрызганная грязной водой до колен. Вторая рука — та, в которой была новая пачка сигарет — дернулась, и пачка полетела прямо в центр лужи. Робин с ужасом наблюдала, как картон мгновенно пропитывается влагой. Её никотиновый запас на день. Погиб смертью храбрых. В воздухе повисла звенящая пауза. Слышен был только дождь и тихое бульканье, исходящее от парня в очках. Робин медленно, очень медленно выпрямилась. Она отряхнула воду с джинсов (бесполезно). Посмотрела на утонувшую пачку. Посмотрела на лужу. Затем медленно повернула голову к источнику влаги. В её глазах, обычно уставших и спокойных, сейчас разгоралось пламя преисподней. — Ты... — прошипела она. Голос был низким, опасным, похожим на скрежет металла. — Ты что, протекаешь, парень? Парень — Герм — вжался в стену. Если бы он мог, он бы растворился в ней. Воды с него полилось еще больше. Из-под очков брызнули слезы, смешиваясь с остальной влагой на лице. — П-простите! — пискнул он. Его голос срывался на фальцет. — Я не... я не специально! Я просто... клапан... стресс... О господи, ваши сигареты! Я куплю! Нет, у меня нет денег... Я высушу! Нет, я сделаю только мокрее! Простите, мэм! Он зажмурился, втянул голову в плечи и поднял руки в резиновых перчатках, закрываясь, словно ожидал удара. Вид у него был такой жалкий, такой отчаянно несчастный, как у выброшенного на улицу щенка под ливнем. Его грудная клетка ходила ходуном, а вода теперь уже натурально хлестала у него изо рта тонкой струйкой, как у сломанного фонтанчика. Робин занесла было руку, чтобы выдать тираду, достойную портового грузчика, но застыла. Её кулак разжался. Злость испарилась так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь усталость и... узнавание. Она видела этот взгляд. В зеркале. Сегодня утром. И вчера вечером. И пятнадцать лет назад в ангаре отца. Взгляд существа, которое чувствует себя неуместным. Которое боится, что его сейчас пнут просто за то, что оно существует. Которое отчаянно хочет быть полезным, но только всё портит. Этот мокрый идиот в нелепом костюме был её отражением. Только у него не было брони из сарказма и армейских ботинок, чтобы спрятаться. Робин шумно выдохнула, выпуская воздух через нос. Она провела ладонью по лицу, стирая капли дождя (и брызги Герма). — Заткнись, — сказала она. Но уже без злости. Просто устало. Герм замолк, но продолжал трястись, приоткрыв один глаз за запотевшим стеклом очков. — Вы... вы меня не уволите? Я даже еще не устроился... Робин посмотрела на него. Потом на свою мокрую ногу. Потом снова на него. — Послушай меня, — она шагнула к нему. Герм вздрогнул, но Робин просто наклонилась и подняла с земли свою мокрую пачку сигарет. Швырнула её в урну. — Как тебя зовут? — Герм... То есть, Водобой! Это мой позывной. Я придумал. Звучит... героически? — Звучит как сантехник, — честно ответила Робин. — Но мне плевать. Она подошла к нему вплотную. Герм перестал течь так интенсивно, от удивления даже «клапан» перекрылся. Робин, не обращая внимания на сырость, положила руку ему на плечо. — Хватит трястись, — сказала она, глядя в его запотевшие очки. — Ты пришел сюда работать? Или рыдать? — Р-работать, — икнул Герм. — Тогда соберись. Утри сопли. — Робин встряхнула его за плечо, довольно грубо, но по-товарищески. — У всех бывают протечки. Я однажды блеванула в шлем на высоте десять тысяч метров из-за турбулентности. Знаешь, как сложно отмыть шлем изнутри, когда тебя параллельно обстреливают? Глаза Герма округлились. Он явно представил эту картину. — Правда? — Ага. И я до сих пор здесь. — Робин убрала руку и поправила воротник своей нафталиновой рубашки. — Так что выпрями спину и заходи внутрь так, будто ты владеешь этим местом. Или хотя бы так, будто ты стоишь тысячи долларов. Она подмигнула ему. Это вышло криво, с синяком под глазом и усталостью, но эффект был поразительным. Герм распрямился. Его лицо просияло под слоем пота и воды. Впервые кто-то не наорал на него, а дал... совет? Поддержку? — С-спасибо! Мэм! Я... я не подведу! Я отмою всё! Я буду лучшим! — Не зови меня мэм, я чувствую себя старой, — буркнула Робин, поворачиваясь к дверям. — И смотри под ноги. Здесь скользко. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и вошла в вестибюль SDN, оставляя за собой мокрые следы и запах машинного масла. Позади неё Водобой, сияя как начищенный таз, набрав полную грудь воздуха, шагнул следом, готовый покорять мир. Робин думала только об одном: "Где здесь автомат с кофе и как высушить носок, не снимая ботинка". Впереди её ждал лифт. И Блонди Блейзер. Утро только начиналось.

***

Конец смены не наступил — он подкрался. Просто в какой-то момент поток истеричных воплей в эфире иссяк, а мигающие красные лампочки на карте города сменились успокаивающим зеленым светом. Робин стянула массивную гарнитуру, чувствуя, как уши наконец-то делают вдох. Она откинулась в кресле, уставившись в потолок. В голове всё ещё звучало эхо голоса Фламбе, который требовал воздушную поддержку, потому что «у этого злодея ужасный вкус в одежде, и это меня слепит». В наступившей тишине раздался ритмичный стук. Тук-тук-тук. Кто-то стучал костяшкой пальца по тонкой перегородке, отделяющей её кубик от соседнего. — Живая? — раздался скрипучий, знакомый до боли голос. — Или у тебя там передозировка сарказма случилась? — Я думаю, Чейз, — ответила Робин, не открывая глаз и массируя виски. — Я думаю о том, что если Громила ещё раз начнет цитировать «Гамлета», ломая кому-то рёбра, я отключу ему связь. Серьезно, «Бедный Йорик» посреди ограбления банка? Это сюр. Слева раздался протяжный, металлический скрежет колесиков по ковролину. Из-за перегородки медленно, как дредноут в гавани, выплыло офисное кресло. В нём, уютно кутаясь в желтый кардиган, сидел Чейз. Его седые дреды были собраны, очки съехали на кончик носа, а на лице играла улыбка человека, который видел все катастрофы мира и нашел их довольно забавными. — Ну, технически, это была «Буря», — поправил он, поглядывая на Робин поверх очков. — Кольм — натура утонченная. Ему нужно сублимировать агрессию в искусство. Лучше уж стихи, чем то, как Фламбе комментирует чужие прически. Под ногами Чейза завозилось что-то черно-белое и толстое. Бекон выбрался из-под стола соседа, сладко потянулся и громко, с удовольствием рыгнул. От пса пахло не его диетическим кормом, а чем-то подозрительно напоминающим сэндвич с индейкой. Робин медленно повернула кресло, глядя на это предательство. — Серьезно, Бекон? — спросила она пса. — Ты продал родную мать за бутерброд? Бекон вильнул хвостом и подошел к Робин, тыкаясь холодным носом ей в ладонь. Мол, "бизнес есть бизнес, ничего личного". — Не будь строга к парню, — усмехнулся Чейз, наклоняясь и почесывая собаку за ухом дрожащей рукой. — У нас с ним был серьезный разговор о геополитике и индейке. Индейка победила. И вообще, он был единственным в этом секторе, кто не паниковал во время инцидента с дроном. — Он спал, Чейз. — Это называется «стратегическое сохранение энергии», Робби. Тебе бы поучиться. Робин фыркнула, но уголок губ пополз вверх. Она потерла лицо, смазывая усталость. Сидеть вот так, напротив человека, который менял ей подгузники, а потом учил водить машину (на сверхзвуковой скорости, правда), было странно. И пугающе комфортно. — Я облажалась? — спросила она тихо, глядя на свои ботинки. — Ну, в целом. Блейзер выглядела так, будто у неё сейчас лопнет сосуд в глазу, когда я наорала на Голема за то, что он застрял в дверях. — Ты была великолепна, — Чейз снял очки и протер их краем кофты. — Твой отец в первый день сжег два квартала и случайно сбил рекламный дирижабль. Ты обошлась одной сломанной скамейкой в парке. Я бы сказал, это прогресс рода Робертсонов. — Папа любил дирижабли... — протянула Робин, и внезапно повисла та самая пауза. Тишина, наполненная пятнадцатью годами отсутствия. Робин закусила губу, чувствуя вкус железа. Она смотрела на морщины Чейза, на его трясущиеся руки. Она помнила его молодым парнем в обтягивающем костюме Track Star. Теперь он выглядел как дедушка, хотя был всего на десятку лет старше её самой по паспорту. — Чейз, я... — она запнулась, теребя пуговицу на своей нелепой белой рубашке. — Слушай, я знаю, что пропала. Просто исчезла с радаров. Я не звонила, не писала. Я была дерьмовым другом. Чейз посмотрел на неё. В его взгляде не было упрека, только бесконечное терпение. Он медленно потянулся через проход между столами и легонько щелкнул её по носу. Как в детстве. — Ай! — Робин отшатнулась, потирая нос. — За что? — За глупость, — хмыкнул Чейз. — Ты думаешь, я сидел тут пятнадцать лет и плакал в подушку? Детка, у меня тут был свой цирк. Ты видела нашу команду? Сонар однажды пытался эхолоцировать автомат с батончиками и оглушил половину бухгалтерии. Мне не было скучно. Он улыбнулся, мягко и тепло. — Ты вернулась, Робби. Ты здесь. Сидишь в этом ужасном кресле, пахнешь машинным маслом и пытаешься быть взрослой. Этого достаточно. Робин почувствовала, как тяжесть в груди, которую она носила годами, стала чуть легче. Словно кто-то открутил пару гаек на бронепластине, сдавливающей сердце. — Спасибо, Чейз, — буркнула она, пряча глаза. — И... спасибо за пса. За то что согласился приглядеть за ним. — Пес отличный. Лучший сотрудник месяца, я считаю. — Чейз откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. — А теперь проваливай отсюда. У меня по плану вечерний просмотр мыльной оперы, а ты своим кислым лицом портишь мне атмосферу. Робин встала, потягиваясь до хруста. — Мыльная опера? Серьезно? — «Страсти Сан-Хосе», 845-я серия, — с достоинством ответил Чейз. — Хуан-Карлос наконец-то узнал, что его сестра на самом деле его клон из будущего. Драма высочайшего уровня, не то что твои железки. — Ты неисправим, — усмехнулась Робин. — Пошли, Бекон. Дядюшке Чейзу нужно плакать над клонами. Она свистнула, и Бекон, грустно посмотрев на пустую упаковку от сэндвича, неохотно поплелся за хозяйкой к выходу. У дверей Робин остановилась и оглянулась. Чейз уже надел наушники и что-то настраивал на мониторе, выглядя абсолютно умиротворенным. — Эй, Чейз! — окликнула она. Старик поднял голову, сдвинув наушник. — Чего тебе? — Эта рубашка... — она оттянула воротник. — Я выгляжу в ней как официант-неудачник, да? Чейз окинул её критическим взглядом поверх очков. Оценил закатанные рукава, торчащие нитки и пятно от маркера на манжете. — Нет, Робби, — серьезно сказал он, но глаза его смеялись. — Ты выглядишь как человек, который сбежал с собственной свадьбы, чтобы починить трактор. И знаешь что? Тебе идет. Робин фыркнула, покачала головой и вышла в коридор, чувствуя, как широкая улыбка сама собой растягивает лицо. Впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой в пустом здании.

***

Бар «Сардина» не был местом, куда приходят праздновать успех. Сюда приходили, чтобы с шумным удовольствием деградировать. Помещение напоминало бункер, который пытались превратить в ночной клуб, но на полпути у дизайнера закончились деньги и совесть. Неоновые вывески с рекламой дешевого пива мигали, отражаясь в лужах разлитого алкоголя на липком полу. Воздух был плотным, сизым от дыма — табачного, кальянного и, возможно, серного. Робин здесь не было. Она сейчас, вероятно, кормила Бекона или пила свой Old Crow в тишине лофта. Но её призрак — невидимый и будоражащий — уже витал над самым громким столиком в центре зала. Команда Z была в сборе. И это зрелище не предназначалось для слабонервных. Из-за огромного панорамного окна бара, с улицы, внутрь заглядывал гигантская голова. Голем. Бруно физически не пролезал в двери «Сардины». Поэтому он, мокрый от дождя, покорно стоял снаружи, прижавшись спиной к стеклу. Его массивное плечо с торчащим куском дорожного отбойника отбрасывало тень на половину зала. Время от времени он поднимал огромную каменную руку и показывал через стекло "большой палец" или сердечко, если ловил чей-то взгляд. Внутри же творился управляемый хаос. На крошечной сцене, освещенной фиолетовыми софитами, Фламбе заканчивал свой перформанс. Выглядел он как король порношика 70-х: черное трико с V-образным вырезом до самого пупка открывало густые заросли волос на груди. Гигантские очки-маска скрывали пол-лица, а волосы были зализаны в хвост. — ...Она говорит: «Соблюдай протокол»! — орал Чад в микрофон, виляя бедрами. — А я говорю: детка, огонь не знает протоколов! C’est la vie! Рядом с ним, создавая бэк-вокал из цифровых помех и вспышек света, танцевала Призма. Её розово-бирюзовое каре металось, зеркальный визор отражал восторженные пьяные лица посетителей. Она выглядела как персонаж киберпанк-аниме, сбежавший с экрана. В руках её световые клоны держали микрофоны, создавая эффект целого хора. — Скуч-на-я! Блон-дин-ка! — скандировала Призма, и её голос, пропущенный через автотюн, звучал сладко и ядовито. В углу, за "столиком для взрослых", атмосфера была другой. Панч-Ап, похожий на ожившую иллюстрацию силача из 19 века — могучая шея, залихватские усы, простая зеленая рубашка с закатанными рукавами и красные подтяжки — медленно, с наслаждением цедил темный стаут. На его мощном предплечье, покрытом шрамами и волосами, отчетливо виднелась татуировка: роза, пронзенная кинжалом. Напротив него, прямая как струна, сидела Купе. Её механические крылья были сложены за спиной, напоминая стальной плащ. Хищная белая маска лежала на столе рядом с бокалом дорогого красного вина. Её янтарные глаза следили за каждым движением Громилы. — Ты снова сломал кому-то челюсть сегодня? — спросила она. Голос у неё был тихий, холодный, но в нём слышалось мурлыканье. — Это была самооборона, ma chérie, — Громила подмигнул ей, и усы дернулись. — Он оскорбил искусство пантомимы. Я был обязан вмешаться. Купе едва заметно улыбнулась и провела пальцем по лезвию ножа для стейка. Это было её формой флирта. Но эпицентр интриги находился за центральным столом. Здесь царила Малевола. Двухметровая красная демонесса в белой майке-алкоголичке и джинсовых шортах сидела, широко расставив ноги (её хвост с острой кисточкой нервно бил по ножке стула). Огромный меч был небрежно прислонен к столу, пугая посетителей. Она выглядела так, словно могла купить этот бар, сжечь его или трахнуть всех присутствующих — в зависимости от настроения. И сейчас настроение у неё было азартное. Рядом с ней суетился Сонар. Зеленая антропоморфная летучая мышь в дорогом итальянском костюме и с ярко-красным галстуком выглядела, мягко говоря, нервно. Сонар теребил узел галстука и постоянно шмыгал своим свиным пятачком. Его белые глаза бегали по залу. Перед ним стояла тарелка с какими-то мелкими костями (очевидно, закуска в виде мышей уже была съедена). — Нет, ну ты слышала этот голос?! — верещал Сонар, его большие розовые уши вращались, как локаторы. — Когда она сказала: «Канал четыре, заткнись и слушай», у меня мурашки по крыльям пошли! Это же чистый секс по телефону, Мэл! У неё такой... хриплый тембр. Как у певицы, которая курит по две пачки в день и пьет виски на завтрак. Обожаю этот тип женщин! — Она не певица, идиот, она диспетчер, — лениво бросила Малевола, подбрасывая в воздух покерную фишку. — И судя по тому, как она построила Голема утром, она та ещё заноза в заднице. — Ставлю пятьдесят, что она выглядит как школьная училка, — Сонар вытащил купюру и шлепнул её на стол. — Очки, пучок, строгая юбка. И, может быть, указка. Ох, мамочки, надеюсь, указка! Фламбе и Призма, закончив номер, плюхнулись за этот же стол. Фламбе немедленно достал карманное зеркальце и начал проверять, не сбилась ли укладка. — О ком речь? О новой начальнице? — фыркнул он. — О, mon dieu, она ужасна. Я видел её со спины. Мешок с картошкой одевается стильнее. Никакого чувства прекрасного. — А я думаю, она милая, — подала голос Призма, стягивая визор и показывая яркие, накрашенные глаза. — Она сегодня не стала писать рапорт, когда я случайно прожгла дыру в баннере. — Ты прожгла дыру в слове "Надежда", детка, — напомнила Малевола. — Это было символично. — Так, ставки! — рявкнул Сонар, стуча ладонью по столу. — Внешность нового босса! Мэл? Малевола прищурилась. — Сухая. Скучная. Скорее всего, фригидная. Она игнорировала мои сообщения в общем чате весь день. Кто так делает? Только те, у кого давно не было хорошего... кхм... экзорцизма. В дальнем углу, в тени колонны, сидела Инвизигёл. Она, как обычно, была в своем огромном худи, капюшон на носу, наушники на шее. Она молчала весь вечер, крутя в руках карту (даму пик). Услышав комментарий Малеволы, она тихо хмыкнула. — Вы все идиоты, — произнесла Кортни. Голос у неё был негромкий, но за столом мгновенно наступила тишина. Даже Сонар перестал жевать зубочистку. Малевола медленно повернула к ней рогатую голову. — О? У нашей маленькой сталкерши есть информация? Поделись с классом, Невидива. Инвизигел отлепилась от колонны и подошла к столу. Она обвела взглядом команду. — Я видела её. Утром. Перед сменой. Она взяла со стола чужую сигарету (Сонара), прикурила и выпустила дым в потолок. — Я была в инвизе в кабинете Блейзер. Робин зашла... не по форме. В майке под отрытой сомнительной рубашкой. — О-о-о! — оживился Сонар. — Ну?! Размер? Тройка? Четверка? — Заткнись, мышь, — осадила его Кортни ледяным тоном. — Дело не в этом. Блонди начала читать ей лекцию про дресс-код. Они начали препираться. Стандартная голубая рубашка видите ли не пришлась новому диспетчеру по вкусу. И Блонди, наконец сдавшись, дала ей свою запасную рубашку. И Робин... она просто начала переодеваться. Прямо там. Не спросив разрешения выйти, не отвернувшись. Просто стянула майку, глядя Блейзер в глаза. За столом повисло напряженное молчание. — И? — подалась вперед Малевола. Желтые глаза демонессы сузились. — Что там, под майкой? Кортни на секунду прикрыла глаза, воспроизводя картинку в памяти. — Шрамы, — сказала она. — Много шрамов. Она провела пальцем по своим ребрам, показывая места. — Ожог вот здесь, огромный, словно её плазмой приложили. Старый след от пули на плече. Операционный шов вдоль позвоночника. Она... она выглядела как карта боевых действий, Мэл. Малевола облизнула губы. В её взгляде пропала насмешка, появился хищный, почти уважительный интерес. — Продолжай. — Она сухая, — продолжила Кортни, и её голос стал чуть глуше. — Никакого жира. Только жилы и мышцы. И она не носит белье под майкой. Когда она стояла там... беззащитная, побитая, вся в шрамах... Блейзер покраснела так, что её лицо стало одного цвета с плащом Феномачо. Сонар открыл рот, чтобы пошутить, но посмотрел на лицо Инвизигёл и передумал. — Блонди занервничала? — удивилась Купе, которая подошла к их столику вместе с Панч-Апом. — Наша ледяная королева? — О да, — усмехнулась Кортни. — Она начала поправлять волосы, облизывать губы. Она не знала, куда смотреть. А Робин? Робин было плевать. Она спокойно надела эту чертову рубашку, стала застегивать пуговицы. Закусила губу, когда одна не поддавалась... Кортни замолчала, чувствуя, как у неё самой пересыхает в горле при воспоминании о том, как Робин кусала губу. Грубо, до белизны. — Потом она посмотрела на Блонди этим своим взглядом... знаете, как у человека, который не спал неделю. И спросила: "Довольна, Босс?" Голос был... с песком. Сонар жалобно простонал и уткнулся лбом в стол. — Я влюбился. Я хочу, чтобы она наорала на меня. Малевола медленно откинулась на спинку стула. Она крутила в руках свой огромный меч, задумчиво разглядывая лезвие. — Шрамы, значит, — промурлыкала она. — Сухая. Дерзкая. Раздевается перед начальством, не моргнув глазом... Похоже, моя ставка на "библиотекаршу" бита. — Она выглядит так, словно её переехал каток, и она встала и дала ему сдачи, — подытожила Кортни. — И это... это горячо. По-настоящему. Не как глянцевые картинки в журналах. Фламбе фыркнул, но уже не так уверенно: — Варварство. Никакой эстетики. Хотя... трагический герой — это модно. Панч-Ап, стоявший за спиной Купе, задумчиво погладил свои роскошные усы. — Звучит как человек с характером, — прогудел он своим басом. — Если у неё шрамы — значит, она дралась. А я уважаю тех, кто дрался. Надо будет предложить ей армрестлинг. Голем за стеклом постучал по окну огромным каменным пальцем. Он ничего не слышал, но видел, что все серьезны. Он нарисовал пальцем на запотевшем стекле вопросительный знак. Призма подняла телефон и напечатала в чат команды большими буквами: "BOSS IS A BADDIE. CONFIRMED."(Босс — крутая. Подтверждено). Голем прочитал, медленно кивнул и поднял вверх оба больших пальца. — Так, меняем условия ставок! — оживился Сонар, вскакивая и поправляя галстук. — Ставка теперь не на внешность! Ставка на выживание! Сколько продержится наша шрамированная леди в этом дурдоме? Малевола ухмыльнулась, обнажая клыки. В её глазах горел тот самый огонь, который обычно предвещал кому-то очень веселые или очень плохие времена. — Я ставлю двести, что она переживет первый кризис. А еще я ставлю бутылку «Крови Грешника» 18-летней выдержки на то, что я заставлю её краснеть до конца недели. — Не выйдет, — мрачно бросила Кортни, садясь за стол и беря чужой стакан. — Я видела её лицо. Она не краснеет. Она... она вообще ничего не боится. Кроме, может быть, разговоров по душам. — Вызов принят, — прошептала Малевола. — Ха! Не смешите мои манжеты! — Фламбе презрительно фыркнул, картинно закатывая глаза под огромными очками. Он шлепнул на стол фишку. — Я ставлю пятьсот на то, что она сбежит к пятнице. Вы слышали Инвизигёл? «Мятая рубашка», «армейские ботинки», «грязные волосы»... Mon Dieu, у женщины, которая так наплевательски относится к эстетике, нет ни дисциплины, ни стержня. Она сломается после первого же реального стресса. Она просто неудачница, которая случайно попала в кресло диспетчера. Сдуется, как дешевое суфле. Над столом повисла тишина. Чад самодовольно ухмылялся, уверенный в своей победе. Тихий, холодный голос разрезал шум бара, как скальпель. — Я поддержу ставку Малеволы. Все повернулись к Купе. Киллерша сидела неподвижно, её крылья за спиной тускло блестели в свете неона. Она сделала глоток вина, даже не глядя на Фламбе. — Я её не видела, — спокойно произнесла Джанель. — Мне плевать, как она одевается. Но я слышала её сегодня в эфире. Когда у Голема отказал стабилизатор и он начал падать на детский сад... в её голосе не было паники. Ноль. Она давала координаты четко, как метроном. Купе поставила бокал на стол. — Холодный рассудок важнее чистой рубашки, Чад. У неё рефлексы убийцы... или солдата. Такие не сбегают. Так что ставлю на то, что она задержится надолго. И, возможно, переживет многих из вас. Сонар нервно сглотнул. — Ну... тогда ставки сделаны, господа! — пискнул он. — Банк закрыт! В баре заиграла новая песня. Громкая, ритмичная, агрессивная. В воздухе висело электричество. Новый элемент был введен в систему. Робин Робертсон, сама того не зная, прошла первый тест. Она заинтриговала монстров. Теперь оставалось только выжить, когда они начнут играть с ней.