Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Зима принесла с собой не только предрождественскую суету, но и ледяное дыхание, пробирающее до костей. В день отъезда Пьера небо над Токио было низким, свинцово-серым, и мелкий, колючий дождь сеял с утра, превращая город в блестящее, мокрое полотно. Юки провожал его в аэропорт. Дорога в поезде прошла в почти полном молчании. Пьер, обычно такой болтливый, нервно перебирал паспорт и посадочный талон, то и дело поглядывая на телефон, на котором то и дело всплывали уведомления — от родителей, от друзей, и, конечно, от Эстебана. Юки сидел напротив, глядя в запотевшее стекло, за которым мелькали промокшие пригороды. Он чувствовал себя странно отстранённо, будто наблюдал за происходящим со стороны. Вот он, Пьер, уезжает. Вот он, Юки, остаётся. Всё просто и необратимо, как смена кадра в фильме. В аэропорту, у стойки регистрации, суета наконец рассеяла тягостную атмосферу. Пьер, получив посадочный талон, обернулся к Юки. Его лицо светилось тем знакомым, заразительным возбуждением. — Ну всё, котёнок, я полетел! Не скучай слишком сильно, а то я почувствую и вернусь раньше! — Он схватил Юки в объятия, крепкие, стремительные, пахнущие его одеколоном и свежестью. Юки обнял его в ответ, позволив себе на секунду уткнуться лицом в его плечо, впитать этот запах, чтобы хватило на три недели. Потом Пьер отстранился, держа его за плечи. — Ты следи за собой, да? Ешь нормально. Не засиживайся в лаборатории до ночи. И… спасибо. За всё. — Счастливого пути, Пьер, — тихо сказал Юки. Больше он ничего не мог выдавить из себя. Слова застряли комом в горле. Пьер ещё раз широко улыбнулся, потрепал его по коротким волосам, развернулся и зашагал к паспортному контролю, помахав рукой на прощание. Юки стоял и смотрел, как его фигура — высокая, немного сутулая, в потрёпанной дорожной куртке — растворяется в толпе, пока не исчезла за поворотом. Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Не физическая — вокруг гудели динамики, говорили люди, — а внутренняя. Та самая константа, шумный, неугомонный фон его жизни, внезапно отключился. Юки медленно вышел из терминала. Дождь перестал, но небо не прояснилось. Он сел на поезд обратно, на этот раз один. Пустое сиденье напротив казалось зияющей дырой в реальности. Первые дни были самыми тяжёлыми. Квартира, обычно маленькая, внезапно стала огромной, эхом отзывающейся от каждого его движения. Он ловил себя на том, что оборачивается, чтобы что-то сказать Пьеру, или прислушивается к привычным звукам — шуму душа, скрипу табурета, смеху. Но было тихо. Слишком тихо. Пьер, как и обещал, писал. Каждый день. Сообщения были яркими, насыщенными, полными восклицательных знаков. Фотографии нормандских лугов под низким зимним небом. Видео с семейного ужина, где его мама махала рукой в камеру и кричала: «Привет, Юки!». Снимки старых фотоальбомов с маленьким Пьером. И всё больше — упоминаний об Эстебане. «Эстебан сегодня приехал из Парижа! Представляешь, он приехал, чтобы просто поужинать!» «Сегодня катались на картинге. Он меня обогнал на последнем круге, чёрт! Придётся брать реванш». Юки читал каждое сообщение, по несколько раз. Отвечал коротко, вежливо: «Рад, что тебе весело», «Здорово», «Будь осторожен за рулём». Он старался быть тем самым лучшим другом, который радуется за товарища. Внутри же что-то медленно и неумолимо сжималось, словно лёд, сковывающий пруд. Через неделю после отъезда Пьера Юки впервые почувствовал лёгкое першение в горле. Он списал это на сырость и усталость — он действительно засиживался в лаборатории допоздна, пытаясь заглушить тишину работой над прототипом. Но першение не проходило. Оно стало лёгким, но постоянным фоном, ощущением крошечного комочка, застрявшего где-то глубоко, который нельзя было ни сглотнуть, ни откашлять. А потом, через десять дней, пришло то самое сообщение. Оно пришло поздно вечером, когда Юки, измождённый, сидел над симуляцией тепловых нагрузок. Телефон завибрировал. Он взглянул на экран. От Пьера. Текст был короче обычного, но слова пылали на экране, словно раскалённые угли: «Юки, ты не поверишь. Эстебан сегодня признался мне. И я… я чувствую то же самое. Кажется, мы начинаем встречаться. Это так странно и так здорово одновременно. Я даже не знаю, что думать. Но хотел, чтобы ты узнал об этом первым. Ты же мой лучший друг». Мир не замедлил ход. Не потемнел. Юки просто перечитал сообщение. Ещё раз. И ещё. Каждое слово вонзалось в сознание с кристальной, хирургической чёткостью. «Признался». «Чувствую то же самое». «Встречаться». «Лучший друг». Он осторожно поставил телефон на стол. Встал. Подошёл к окну. На улице моросил тот же колючий дождь. Он положил лоб на холодное стекло. Внутри была полная, абсолютная тишина. Та самая тишина, что наступила после ухода Пьера в аэропорту, но теперь во сто крат глубже. Как будто в нём самом что-то выключили. Сердце? Душу? Он не чувствовал ничего. Ни боли, ни гнева, ни отчаяния. Просто… пустоту. Белый, беззвучный шум. Потом его тело среагировало за него. Спазм пронзил горло, резкий, судорожный. Он закашлялся. Сухо. Кашель вырвался с силой, сотрясая его плечи. Он наклонился, упёршись руками в подоконник. Кашель не прекращался. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. И тогда он почувствовал во рту странный, бумажный привкус. Что-то царапающее, сухое. Он откашлялся в ладонь. На светлой коже лежал кленовый лист. Маленький, не больше ногтя мизинца, идеальной формы, с пятью заострёнными лопастями. Он был не зелёный и не осенне-алый. Он был бурым, увядшим, сухим, как пергамент. Но это был несомненно кленовый лист. Юки замер, уставившись на него. Его разум, тренированный на логике и физических законах, отказался принимать информацию от органов чувств. Галлюцинация. Переутомление. Стресс. Должно быть. Он сжал ладонь, чувствуя, как хрустящий листок ломается. Открыл. На коже остались лишь мелкие, тёмные осколки, похожие на пепел. И ощущение сухости, царапающей горло, стало чуть чётче. Юки медленно выпрямился. Подошёл к раковине, смыл остатки в канализацию. Посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Бледное лицо, огромные глаза. Он глубоко вдохнул. Воздух прошёл с лёгким, неприятным трением. — Стресс, — сказал он себе твёрдо, вслух. — Просто стресс. Он не ответил на сообщение Пьера в тот вечер. Не смог. На следующее утро он написал сухое: «Поздравляю. Рад за тебя». Больше ничего. Нельзя было ничего. Кашель стал возвращаться. Нечасто. Но всегда неожиданно — в метро, на лекции, посреди ночи. И каждый раз, подавив его, Юки находил на языке или чувствовал в горле тот же сухой, бумажный привкус. Он перестал откашливаться в ладонь. Начал носить с собой бумажные платки, в которые незаметно сплёвывал то, что поднималось из горла. Маленькие, сморщенные, почти чёрные кленовые листья. Иногда целые, чаще — обломки, прожилки. Он пошёл в аптеку, купил пастилки от горла, сироп от кашля. Не помогло. Он записался к врачу в университетскую поликлинику. Врач, молодой и уставший, посветил ему в горло, прослушал лёгкие, пожал плечами. — Воспаления нет. Хрипов нет. Возможно, лёгкий фарингит на нервной почве. Пейте больше тёплого, старайтесь не нервничать. Если не пройдёт через неделю, сделаем рентген. Нервная почва. Да, это было близко к правде. Но Юки начинал подозревать, что почва эта была куда более страшной и неизведанной. Он заглянул в интернет, со смутной, бредовой надеждой. Набрал «кашель листьями». И среди прочего мусора наткнулся на форумы, посвящённые аниме и манге, где обсуждали болезнь «ханахаки» — выкашливание цветов от неразделённой любви. Он быстро закрыл вкладку, с отвращением. Это было абсурдно. Детские сказки для подростков. У него были реальные проблемы: учёба, работа, разбитое сердце. Его мозг просто отказывался принимать такую патологию. Но тело не обманешь. С каждым днём кашель становился чуть чаще. Ощущение сухости, царапанья в груди — чуть постояннее. Листья… они тоже изменились. Если в первые разы они были маленькими и бурыми, то теперь они стали больше, размером с пятирублевую монету. Они выглядели так, будто их вырезали из старой, пожелтевшей от времени бумаги. А письма от Пьера продолжали приходить. Теперь они были полны другим. Не только технической информацией, а личными, сокровенными деталями. «Он невероятный, Юки. Такой… живой. И смешной. И когда он смотрит на меня, мне кажется, я могу всё». «Сегодня целовались в первый раз.Это было… я даже не знаю, как описать. Не так, как раньше с девушками. Иначе». Каждое такое сообщение было ударом тупым тяжёлым предметом по уже повреждённой конструкции. И каждый удар отзывался внутри новым приступом того странного, сухого кашля. Юки начал бояться своего телефона. Бояться вибрации, означавшей новое послание из того счастливого, солнечного мира, где Пьер находил любовь, а он, Юки, медленно, день за днём, превращался в ходячий гербарий собственной погибшей надежды. Он перестал есть. Еда казалась безвкусной, а глотание вызывало неприятные ощущения. Он похудел, скулы выступили резче, тени под глазами потемнели. На работе Танака-сан как-то прищурился на него: — Цунода-кун, вы на диете? Или это работа высасывает из вас жизнь? Выглядите нездорово. — Я в порядке, сэнсэй, — отвечал Юки, опуская глаза. — Просто немного устал. Он и правда был ужасно усталым. Не от работы, а от постоянного внутреннего напряжения, от необходимости скрывать кашель, от усилий, которые требовались, чтобы просто дышать. Он часто вспоминал тот последний кленовый лист, что видел с Пьером в ноябре. «Упрямый, как ты», — сказал тогда Пьер. Теперь он чувствовал, что этот лист был не упрямым, а обречённым. Он просто ждал своего часа, чтобы сорваться и улететь в небытие. Как и он сам. Однажды ночью, через три недели после отъезда Пьера, случился особенно сильный приступ. Юки проснулся от того, что не мог вдохнуть. Горло сжалось в тисках, в груди что-то зашелестело, сухо и громко. Он выкатился из постели на пол, на четвереньки, и закашлялся так, что казалось, лёгкие вывернутся наизнанку. Он давился, задыхался, из глаз текли слёзы. Когда наконец спазм отпустил, он, дрожа всем телом, сидел на полу среди разбросанных бумажных платков. На полу, на светлом паркете, лежали не осколки, а целые, красивые кленовые листья. Три штуки. Ярко-жёлтые, с лёгкой прозеленью у черенка и алыми кончиками. Они выглядели так, будто их только что сорвали с дерева в разгар осеннего пика. Они были влажными от его слюны и абсолютно, сюрреалистично реальными. Юки долго сидел, глядя на них. Потом медленно, с трудом, собрал их в один платок, завязал его в узел и спрятал в самый дальний угол своего шкафа, под стопку старых тетрадей. Доказательство. Безумное, невозможное доказательство того, что происходило с ним. Он понял тогда, что это не стресс. Не фарингит. Это что-то другое. Что-то, связанное напрямую с его чувствами к Пьеру. И это что-то было смертельно опасным. Он это чувствовал в каждом ослабленном ударе сердца, в каждом затруднённом вдохе. Утром, глядя в зеркало на свои впалые щёки и лихорадочный блеск глаз, он впервые позволил себе подумать это слово. Ханахаки. Болезнь неразделённой любви. Выкашливание цветов. Только у него были не цветы. Листья. Кленовые листья. Символ мимолётности. Символ Японии. Символ тихой, никому не видимой агонии, которая протекает под сенью яркой, но короткой красоты. Это было безумием. Но и отрицать реальность того, что он находил у себя во рту, он больше не мог. Он был болен. Болен любовью. И лекарства от этой болезни, если верить тем же сказкам, было только два: либо взаимность, либо… смерть. Пьер писал в тот день особенно восторженно. Он и Эстебан поехали на несколько дней в Париж. Были на Эйфелевой башне. Целовались на смотровой площадке. «Я так счастлив, Юки, ты даже не представляешь». Юки прочитал и отложил телефон. Он подошёл к окну. На улице шёл первый снег. Мелкий, жалкий, сразу таявший на асфальте. Зима вступала в свои права, стирая последние следы осени. Но внутри него осень бушевала с неистовой силой, производя на свет эти жёлто-алые листья, которые были не частью природы, а частью его распада. Он знал, что должен что-то делать. Но что? Признаться Пьеру? Сейчас, когда тот купался в лучах новой любви? Это выглядело бы как эгоистичная попытка разрушить его счастье. Да и что он скажет? «Извини, я влюблён в тебя и теперь выкашливаю листву. Будь со мной, или я умру»? Это звучало как шантаж. Или как больной бред. Он не мог. Его гордость, его страх, сама его любовь, которая желала Пьеру счастья даже ценой своего существования, — всё это не позволяло ему говорить. Он решил ждать. Ждать возвращения Пьера. Может быть, лицом к лицу он найдёт в себе силы… или, наоборот, поймёт, что его чувства умерли. Может быть, болезнь отступит сама. Может быть… Но тело его с каждым днём слабело. Теперь кашель мучил его по нескольку раз в день. На учёбе он стал делать ошибки в простых расчётах, чего с ним никогда не случалось. На работе Танака-сан всё чаще хмурился, видя его бледность и рассеянность. Однажды, когда Юки закашлялся, отвернувшись к стенке, старый инженер положил руку на его плечо — жест неожиданно отеческий. — Цунода-кун. Вы мне нужны здоровыми. Идите домой. Сегодня и завтра. Выспитесь. Съешьте чего-нибудь горячего. Если не поможет — к врачу, и желательно к хорошему. Понимаете? Юки кивнул, не в силах говорить. Он и вправду едва держался на ногах. Он поехал домой, но не спал. Сидел в темноте, прислушиваясь к хрипам в собственной груди и к тишине квартиры, которую уже не мог заполнить даже призрак Пьера. Тот был слишком далеко. И слишком счастлив с кем-то другим. До его возвращения оставалась неделя. Для Юки она казалась вечностью, наполненной страхом перед следующим приступом, перед очередным сообщением о любви, перед медленным, но верным угасанием, которое он чувствовал в каждой клетке. Он стал собирать листья. Не выбрасывать, а аккуратно раскладывать между страницами толстого технического справочника, как засушивают цветы на память. На память о болезни. На память о любви, которая убивала его тихо, без свидетелей, в шумном, равнодушном Токио, под шум дождя и снега, сменявших друг друга за окном. Он был осенним листом, застрявшим в зимней стуже. И его время истекало с каждым шелестящим, окровавленным выдохом.

***

Последняя неделя перед возвращением Пьера растянулась в бесконечность, каждый день которой был отмерян приступами кашля и хриплым, прерывистым дыханием. Юки почти не выходил из квартиры, отпросившись и с учёбы, и со стажировки под предлогом сильного гриппа. Танака-сан, скрипя сердцем, согласился, но в голосе его слышалась явная озабоченность — прототип был не закончен, а тот самый «реалист» разваливался на глазах. Одиночество стало физическим ощущением — холодным, плотным, как вакуум. Юки лежал на своём футоне, и тишина давила на уши, нарушаемая лишь его собственным неровным дыханием да далёким гулом города. Он почти перестал отвечать на сообщения Пьера. Тот сначала шутил. «Котёнок, ты меня игнорируешь? Я уже скучаю по твоим нравоучениям!» Потом стал беспокоиться. «Юки, ты точно в порядке? Мама говорит, в Японии сейчас ходит какой-то вирус». В конце концов, поток сообщений чуть утих — видимо, последние дни во Франции были заполнены до отказа: прощаниями с Эстебаном, семейными делами, сборами. Юки был благодарен за эту передышку. Каждое упоминание о Эстебане, каждая строчка, пропитанная счастьем, отзывалась в его теле новым спазмом. Болезнь прогрессировала с пугающей скоростью. Теперь листья выходили не только при кашле. Иногда он просто чувствовал во рту горьковатый, древесный привкус, сплёвывал, и на ладони лежал маленький, сморщенный листок, как будто его душа потихоньку осыпалась, теряя частицы. Он начал исследовать свою болезнь с холодным, почти научным интересом отчаяния. Вёл что-то вроде дневника наблюдений в блокноте для расчётов: записывал время приступов, их силу, описывал листья. Они менялись. Чаще коричневато-бурые, с чёрными пятнами по краям, хрупкие, рассыпающиеся в прах при малейшем прикосновении. Как будто его чувства, не найдя выхода, не найдя отклика, начинали гнить изнутри. Он измерил температуру — она была слегка повышена. Сил не было вообще. Даже дойти до кухни, чтобы вскипятить воду для чая, было подвигом. Он существовал в каком-то полубреду, где реальность переплеталась с кошмаром. Ему снилось, что он — дерево, старое кленовое дерево, и с него осыпаются листья, обнажая голые, корявые ветки, а Пьер и какой-то человек с неразличимым лицом смеются и проходят мимо, не замечая его. За три дня до прилёта Пьера случилось самое страшное. Юки попытался встать, чтобы сходить в ванную. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами. Он успел схватиться за стену, но новый, лающий кашель согнул его пополам. На этот раз в кашле что-то хрустнуло, резкая боль пронзила грудь, и на пол высыпалась целая горсть листьев — не просто сухих, а мокрых, липких, с прожилками тёмно-красного цвета, похожего на кровь. И кровь была. На этот раз не просто прожилки. Когда приступ стих, и Юки, задыхаясь, вытер губы платком, на белой ткани остался яркий, алый отпечаток. Он кашлял кровью. Смешанной с трухой от листьев. Страх, холодный и окончательный, сковал его. Это был уже не просто странный, мистический недуг. Это было что-то, что физически разрушало его тело. Он сидел на холодном полу, прислонившись к стене, и смотрел на кровавое пятно. Мысли путались. Он должен был вызвать скорую. Но что он скажет? «У меня ханахаки, я кашляю листьями и кровью»? Его сочтут сумасшедшим. Отправят в психушку. Или, что вероятнее, всё равно не смогут помочь. А потом он подумал о Пьере. Пьер возвращался через три дня. Он увидит его в таком состоянии. Что тогда? Жалость? Отвращение? Или, может быть… Может быть, это станет тем самым криком о помощи, который он не мог издать словами? Нет. Это был бы самый низкий, самый манипулятивный поступок. Явиться перед ним умирающим, чтобы вынудить его чувства. Юки не хотел такой любви. Он не хотел быть обузой, причиной вины. Он решил держаться. До возвращения Пьера. А там… там посмотрит. Может, лицом к лицу с ним болезнь отступит. Может, он найдёт в себе силы сказать хоть что-то. Он кое-как дополз до постели, выпил воды, которая тоже показалась ему горькой. Спал урывками, просыпаясь от кошмаров или от нового позыва к кашлю. За два дня до прилёта пришло сообщение от Пьера, которое он прочитал сквозь пелену жара: «Завтра вылетаю! Рейс прибудет в Токио в 15:40. Не встречай, если нездоровится. Доеду сам. Не могу дождаться, когда увижу тебя, котёнок. Соскучился. Есть о чём поговорить 😉». «О чём поговорить». Юки закрыл глаза. Наверное, о Эстебане. О любви. О том, как всё прекрасно. Он представил лицо Пьера — оживлённое, сияющее от счастья, чуть сухое от нормандского ветра. А своё — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Какая контрастная картина. Вечером накануне прилёта температура поднялась. Юки лежал, и ему было попеременно то жарко, то холодно. Он уже почти не кашлял — не было сил. Просто лежал и слушал, как с хрипом и свистом воздух проходит через его сузившиеся дыхательные пути. Он думал о кленовых листьях. О том, почему именно они. Наверное, потому что его любовь родилась и умерла здесь, в Японии, на их общей почве. Наверное, потому что она была такой же тихой и обречённой, как осенний листопад. Красивой только в момент увядания. Он заснул под утро тяжёлым, беспокойным сном и проснулся от яркого зимнего солнца, бившего в окно. День прилёта Пьера. Он посмотрел на часы. Было уже полдень. Рейс прибудет через три с половиной часа. С невероятным усилием воли он поднялся с постели. Его тело не слушалось, каждое движение отзывалось болью в груди и головокружением. Но он должен был встать. Не мог же он встретить Пьера вот так, в беспомощном состоянии. Он принял душ — тёплый, почти горячий, который немного облегчил тяжесть в груди. Оделся в чистую, хотя и висящую на нём мешком, одежду. Попытался прибраться в квартире, но после нескольких движений вынужден был сесть, чтобы не упасть. Он сел у окна, на том самом месте, где они с Пьером когда-то пили кофе и смотрели на клён, и стал ждать. Солнце било в стекло, но не грело. Он смотрел на улицу, где люди спешили по своим делам, и думал, что, наверное, так выглядит жизнь со стороны, когда ты уже почти мёртв. Время тянулось невыносимо медленно. Он проверял телефон каждые пять минут, хотя знал, что Пьер напишет уже по дороге. В 16:10 телефон наконец завибрировал. «Приземлились! Иду за багажом. Доеду на такси, быстрее будет. Через час-полтора буду дома. Держись, котёнок!» Юки вздохнул. Час. Ещё час. Он сможет продержаться. Он должен. Он попытался встать, чтобы приготовить чай, но мир снова поплыл перед глазами. Пришлось снова сесть. Он просто сидел, пытаясь дышать ровно, глубже, но каждый глубокий вдох вызывал щемящую боль где-то глубоко внутри, за грудиной. В 17:45 за дверью послышались шаги, звяканье ключей. Сердце Юки бешено заколотилось, смешавшись с паникой и слабой, угасающей надеждой. Дверь открылась. Пьер ввалился в прихожую с чемоданом и огромной улыбкой на лице. Он действительно выглядел прекрасно — отдохнувшим, счастливым, полным энергии. Волосы были слегка посечены солёным ветром, глаза сияли. — Юки! Я дома! — крикнул он, скидывая куртку. И тогда он увидел Юки, сидящего у окна. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись шокированным непониманием. — Боже правый… Юки? Что с тобой? Пьер бросил чемодан и в два шага оказался рядом. Он присел перед ним, взяв его за плечи. Его прикосновения были тёплыми, живыми, такими знакомыми. Юки почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он хотел сказать что-то, улыбнуться, сделать вид, что всё в порядке. Но он мог только смотреть на Пьера широко раскрытыми, лихорадочно блестящими глазами. — Ты… ты как скелет, — прошептал Пьер, и в его голосе прозвучал ужас. — Что случилось? Ты же писал, что просто простуда! — Ничего… — хрипло начал Юки, но его прервал новый приступ кашля. На этот раз слабый, но безостановочный. Он согнулся, закрыв рот платком. Пьер не отпускал его плечи, его лицо было искажено тревогой. Когда кашель стих, Юки опустил платок, стараясь спрятать его в кулак. Но Пьер был слишком близко. И он увидел. Увидел тёмно-красное пятно на белой ткани. — Ты кашляешь кровью? — голос Пьера стал резким, почти командным. — Всё, хватит. Мы едем в больницу. Сейчас же. — Нет, — попытался возразить Юки, но его голос был слабым, ничтожным. — Просто… осложнение. Пройдёт. — Ты с ума сошёл?! Смотри на себя! — Пьер вскочил, его глаза метались по комнате. — Ты не можешь даже нормально говорить! Где твоя медицинская карта? Тёплую одежду надень. Я вызываю такси. Он уже доставал телефон, но Юки слабо потянулся и схватил его за запястье. Прикосновение кожи к коже, первое за месяц. Оно обожгло обоих. — Пьер, подожди… — Юки попытался вдохнуть, но вдох застрял в горле, превратившись в хрип. — Завтра… может быть… — Никаких «завтра»! — закричал Пьер, и в его крике было столько страха, столько непривычной паники, что Юки отшатнулся. — Ты умираешь тут на моих глазах, а ты говоришь «завтра»! Я уехал на месяц! Всего на месяц! Он вырвал руку, но не для того, чтобы отстраниться, а чтобы обхватить Юки за плечи и помочь ему встать. Его руки были сильными, уверенными, но дрожали. — Идём. Прямо сейчас. Я не спрошу больше. Юки понял, что сопротивляться бесполезно. Да и не было сил. Он позволил Пьеру надеть на него куртку, шапку, почти на руках вывести из квартиры и усадить в лифт. В такси Пьер не отпускал его, держал за руку, и его пальцы были такими тёплыми, такими живыми на его холодной коже. — В ближайшую больницу, где есть приёмное отделение, — отрывисто бросил Пьер водителю. — И быстрее. Он смотрел в окно, но его взгляд был невидящим. Потом повернулся к Юки. — Почему ты мне ничего не сказал? — спросил он тихо, и в его голосе звучала обида, смешанная с виной. — Почему ты просто… писал, что всё нормально? Юки закрыл глаза. Что он мог ответить? «Потому что ты был счастлив с другим. Потому что моя болезнь — это ты»? — Не хотел… беспокоить, — прошептал он. — Беспокоить? — Пьер фыркнул, но беззлобно. — Юки, ты мой лучший друг. Ты имеешь право беспокоить меня чем угодно! Особенно таким! Больница. Яркий свет, запах антисептика, суета. Регистрация. Ожидание. Пьер не отходил от него ни на шаг, отвечал на вопросы вместо него, когда у Юки не хватало дыхания говорить. Его японский, обычно чуть акцентный, стал чётким, быстрым, почти агрессивным. Он требовал врача, требовал внимания. Когда их наконец вызвали в кабинет, и врач — пожилой, усталый терапевт — начал осмотр, Пьер стоял в стороне, скрестив руки на груди, и не сводил с Юки взгляда, полного такой мучительной тревоги, что Юки хотелось провалиться сквозь землю. Врач слушал лёгкие, качал головой. — Шумы есть. Сильные. Свисты. Как долго кашляете? — Месяц, — тихо сказал Юки. — И кровь? — Несколько дней. Врач выписал направления на срочный рентген, анализы крови. — С такими симптомами и таким состоянием мы вас госпитализируем. Сегодня же. Нужно исключить туберкулёз, опухоль, тяжёлую пневмонию. Юки кивнул. Он почти ничего не чувствовал. Только усталость. И руку Пьера, снова взявшую его за локоть, когда они вышли из кабинета. — Опухоль? — прошептал Пьер, и его лицо было белым как мел. — Нет, не может быть… Дальше была череда процедур, размытых в тумане слабости. Рентген. Забор крови. Потом — палата. Чистая, безликая, на две койки, но вторую пока не заняли. Медсестра помогла Юки переодеться в больничную пижаму. Она была ему велика, висела, как на вешалке. Когда всё утихло, и он наконец лежал под белым одеялом, к нему подошёл Пьер. Он придвинул стул к койке, сел, и опустил голову на сложенные на одеяле руки. Он сидел так молча несколько минут. Потом поднял голову. Его глаза были красными. — Я… я так испугался, Юки, — прошептал он. — Когда я тебя увидел… Эти слова, такие простые, такие искренние, пронзили Юки сильнее любого приступа. В них не было любви, которую он хотел. Но в них была забота. Привязанность. Страх потери. И этого, наверное, должно было хватить. Чтобы умереть чуть менее одиноким. — Прости, — сказал Юки, и голос его сорвался. — Не извиняйся, чёрт возьми, — Пьер провёл рукой по лицу. — Просто… выздоравливай, ладно? Я тут. Я никуда не уйду. Он взял его руку — ту, где торчала капельница, — и осторожно сжал её в своих ладонях. Его руки были большими, шершавыми от работы, бесконечно родными. Юки закрыл глаза. Больница, диагнозы, страх — всё это отступило на второй план. Была только эта точка тепла там, где их руки соприкасались. И слабая, безумная надежда, что, может быть, пока Пьер держит его так, болезнь отступит. Хотя бы на время. Но даже сквозь накатывающую дрему он чувствовал знакомое щемящее ощущение в груди. Где-то глубоко, среди теней на рентгеновском снимке, которое скоро увидят врачи, среди хрипов в его лёгких, шелестели сухие, мёртвые листья, ожидающие своего часа, чтобы вырваться на свет и показать миру всю глубину его немой, безнадёжной любви. Пьер сидел рядом, не отпуская его руку, и смотрел на его бледное, спящее лицо, по которому теперь так резко проступали скулы и тени под глазами. Он думал о том, как всего несколько часов назад он был полон планов, как хотел рассказать Юки о Франции, об Эстебане, о своих новых чувствах. Теперь все эти планы рассыпались в прах перед лицом одной простой, ужасающей реальности: Юки был серьёзно болен. И он, Пьер, не был рядом, чтобы это предотвратить. Он достал телефон, чтобы написать родителям и… Эстебану. Набрал: «Приехал. Но тут проблемы. Юки в больнице. Выглядит ужасно. Не знаю, что и думать…» Он послал родителям. А Эстебану… стёр текст. Не сейчас. Не мог он сейчас говорить о чём-то другом. Он положил телефон и снова взял руку Юки в свои. Она была такой лёгкой, почти невесомой. И такой холодной. За окном больницы уже стемнело. Зима. Настоящая зима. И где-то там, в мёрзлой земле, лежали последние кленовые листья, унесённые ветром и забытые до весны. Но для одного человека в этой стерильной палате осень, казалось, только начиналась. И её урожай был смертельным.