Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Следующие несколько дней в больнице стали для Юки адом. Диагнозы сыпались, как осенние листья, но ни один не подтверждался. Не туберкулёз. Не пневмония в классическом виде. Не опухоль. На рентгене и КТ врачи качали головами — лёгкие показывали странные, неоднородные затемнения, напоминающие… «что-то вроде инородных включений органического происхождения, но это невозможно». Биопсия была назначена, но её откладывали из-за ослабленного состояния Юки. Пьер не отходил от палаты. Он спал на жёстком раскладном кресле, принесённом медсёстрами из жалости, приставал к врачам с вопросами, привозил из дома Юки книги и даже его ноутбук, хотя тот был не в силах даже взглянуть на экран. Он стал тише, сосредоточеннее. Его обычная, шумная энергия сменилась мрачной, целенаправленной решимостью. Он почти не касался телефона. Когда тот всё же звонил или вибрировал — а это чаще всего был Эстебан, — Пьер выходил в коридор, говорил отрывисто, коротко: «Нет, не лучше. Не знаю. Позже». Голос его звучал плоским, лишённым всех тех эмоций, которые так звенели в нём всего месяц назад. Юки, лежавший с закрытыми глазами, но не спавший, иногда слышал эти разговоры за дверью. И каждый раз, когда Пьер возвращался, его лицо было ещё более усталым, ещё более замкнутым. Какая-то часть Юки, та самая, что тлела под грудой боли, злорадно цеплялась за это — за то, что Пьер здесь, с ним, а не там, с ним. Но тут же накатывало жгучее чувство стыда. Он не хотел быть причиной разлада. Не хотел, чтобы Пьер страдал. Даже из-за него. На пятый день госпитализации, утром, когда Пьер вышел в больничный сад подышать воздухом и, видимо, позвонить родителям, случился самый сильный за всё время приступ. Юки проснулся от того, что не мог вдохнуть вообще. Воздух не проходил. Он сел на кровати, схватившись за горло, глаза расширились от паники. Он пытался кашлять, но получалось только беззвучное, мучительное хрипение. В глазах потемнело. Он потянулся к кнопке вызова медсестры, но не дотянулся, рука безжизненно упала. Последним, что он увидел перед тем, как сознание поплыло, был сдвинутый стул Пьера и его куртку, брошенную на спинку. Мысль была короткой и ясной: «Жаль. Он опоздает». Потом — хаос. Громкие голоса, белый потолок, несущийся над головой, маска на лице, накачивающая кислород, и дикая, разрывающая боль в груди, будто его выворачивают наизнанку. Он слышал голос врача, резкий, встревоженный: «Кашель… что это… Боже, что это?!» И он понял, что они видят. Видят то, что выходит из него сейчас, на глазах у всей палаты интенсивной терапии. Не просто кровь. И не просто листья. А целую массу — влажную, состоящую из обрывков листьев, прожилок, чего-то похожего на древесную труху, смешанную с яркой, алой кровью. Это было уже не намёком, не тайным симптомом. Это было ужасным, нелепым, невозможным откровением. Перед тем как погрузиться в наркоз — его вводили, чтобы прочистить дыхательные пути и взять образцы этого «материала» — он услышал, как одна из молодых медсестер сдавленно прошептала: «Кажется… это кленовые листья…»

***

Пьер вернулся из сада с холодными щеками и тяжёлым сердцем. Разговор с матерью был тягостным. Она умоляла его вернуться во Францию, если врачи ничего не понимают, везти Юки в Европу, к специалистам. Пьер грубо оборвал её: «Он не выдержит перелёта, мама! Ты не видишь, в каком он состоянии?». Он чувствовал себя виноватым перед всеми: перед матерью, перед Юки, даже перед… Эстебаном, которому он за три дня отправил всего два односложных сообщения. Он вошёл в отделение и сразу почувствовал, что что-то не так. У палаты Юки суетились медсёстры, мимо него пронесли каталку с реанимационным оборудованием. Ледяной ужас пронзил его, словно удар током. — Что случилось? — голос его сорвался. Он бросился вперёд, но его остановила та самая пожилая медсестра, которая принесла ему кресло. — Гасли-сан, успокойтесь. С вашим другом произошёл острый приступ дыхательной недостаточности. Его перевели в реанимационное отделение. Врачи сейчас с ним. — Реанимацию? — Пьер почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Но как… Он же вроде… — Его состояние было крайне нестабильным. И… — медсестра запнулась, её опытное лицо выражало крайнюю степень недоумения и растерянности. — И во время приступа… были обнаружены крайне необычные… инородные тела в дыхательных путях. — Какие инородные тела? — Пьер уставился на неё. Она потупила взгляд. — Врачи вам всё объяснят. Подождите, пожалуйста, в коридоре. Но Пьер не мог ждать. Он прорвался мимо, к закрытым дверям реанимации, и прильнул к узкому окну. Он мало что мог разглядеть — мелькали спины в зелёных халатах, мониторы. Но на одном из столиков, рядом с оборудованием, он увидел металлический медицинский лоток. И на этом лотке лежало то, что даже с такого расстояния и сквозь грязное стекло нельзя было ни с чем спутать. Что-то тёмно-красное, бурое, и… формы. Чёткие, узнаваемые формы листьев. Не совсем правильные, грязные, но листья. Пьер отшатнулся от окна, как от раскалённой плиты. В ушах зазвенело. Он вспомнил странную сухость, с которой Юки откашливался дома, его попытки спрятать платки. Вспомнил его худобу, его кашель, начавшийся как раз после его отъезда… после его признания об Эстебане. В мозгу, воспитанном на логике, отчаянно пытались сцепиться шестерёнки, но они проскальзывали, не находя сцепления. Это не могло быть. Это было невозможно с точки зрения биологии, физики, всего. Но это лежало на том лотке. И это было вынуто из лёгких Юки. К нему подошёл главный врач отделения, доктор Сато, мужчина лет пятидесяти с усталым, умным лицом. Он выглядел так, будто только что вернулся с войны с призраками. — Гасли-сан. Пройдёмте. В ординаторской пахло кофе и стрессом. Доктор Сато сел, приглашая Пьера жестом сесть напротив. — Состояние Цуноды-сана стабилизировали. Он дышит с помощью аппарата. Но причина… причина его состояния остаётся загадкой. — Что это было? — Пьер спросил прямо, его голос был хриплым. Доктор Сато вздохнул, снял очки и протёр их. — Это выглядит как… растительная масса. Напоминающая разложившиеся листья. Кленовые, если быть точным. Мы отправили образцы на срочный гистологический и ботанический анализ, но… — он развёл руками. — Как это могло попасть в лёгкие? В таком количестве? Судя по медицинской карте, у него не было психиатрических диагнозов, которые могли бы спровоцировать такое поведение… Это клинический случай, которого нет в литературе. Пьер молчал. В его голове звучали обрывки полузабытых разговоров с Юки о манге, о болезнях от любви в вымышленных мирах. Ханахаки. Сказка. Детская страшилка. — И что дальше? — наконец спросил он. — Дальше… мы пытаемся поддерживать его жизненные функции. Ищем причину. Консилиум с пульмонологами, психотерапевтами, даже с… ботаниками, — доктор Сато позволил себе горькую усмешку. — Но без понимания этиологии лечение симптоматическое. И… не очень эффективное. Если эти… приступы будут повторяться, они разрушат лёгочную ткань полностью. Пьер вышел из ординаторской и снова подошёл к окну реанимации. Юки лежал неподвижно, его лицо было скрыто трубкой дыхательного аппарата. Он казался таким маленьким, таким хрупким на фоне громоздкой техники. Таким далёким. И тогда, глядя на него, Пьер почувствовал не просто страх или жалость. Он почувствовал яростное, всепоглощающее желание защитить. Вернуть. Спасти. Он достал телефон. На экране — несколько сообщений от Эстебана. Он открыл чат. Последнее сообщение было отправлено час назад: «Пьер, ты в порядке? Ты совсем пропал. Я начинаю волноваться. И злиться. Давай поговорим». Пьер набрал сообщение. Пальцы летали по клавиатуре с непривычной для него резкостью. «У Юки критическое состояние. Он в реанимации. Врачи не знают, что с ним. Я не могу думать ни о чём другом. Извини». Ответ пришёл мгновенно. «Что?! Боже мой... Но это же не значит, что ты должен вообще исчезать! Я твой парень, я тоже переживаю! Ты мог бы хотя бы держать меня в курсе!» Пьер почувствовал раздражение. Он был здесь, в аду, а Эстебан требовал внимания к своим чувствам. «Я держу тебя в курсе. Он умирает. У него из лёгких вытащили листья, Эстебан. Листья. Ты понимаешь? Я не в настроении для разговоров». Пауза была длиннее. Потом пришло новое сообщение, тон изменился. «Листья? Пьер, это звучит… ненормально. Может, у него психические проблемы? Ты уверен, что хочешь так в это погружаться? Твоя собственная жизнь, наша жизнь…» Это было последней каплей. Та холодная, расчётливая отстранённость, практический совет, который, возможно, был рационален со стороны, для Пьера прозвучал как предательство. Как отказ понять глубину его паники, его связи с Юки. «Он не псих, пойми. Там что-то необычное. Прости, но пока Юки не в порядке, я буду с ним. Насчёт «нашей жизни»… сейчас не до этого». Он выключил телефон. Ему было не до ссор. Не до выяснений. Весь его мир сузился до этой палаты, до этого слабого биения сердца на мониторе. Он вернулся к своему креслу в коридоре, опустился на него и уставился в пол, сжав голову руками. Мысли путались: листья, болезнь, Эстебан, вина, ужас. И сквозь весь этот хаос пробивалась одна, простая и страшная мысль: если Юки умрёт, часть его, Пьера, умрёт вместе с ним. Навсегда.

***

Эстебан Окон сидел в своей съёмной квартире в пригороде Парижа и сжимал телефон так, что трещало стекло. Гнев поднимался у него в горле. Он просматривал их переписку за последние дни. Сухие, односложные ответы. И вот эти вечные: «Юки», «не до этого», «позже». Он влюбился в Пьера стремительно. Тот был таким ярким, таким отличающимся от циничных парижан, которые окружали Эстебана. Он видел в нём родственную душу — одержимую моторами, гоночными трассами, инженерией. Их связь вспыхнула быстро, и Эстебан не хотел это прекращать. Но теперь, спустя всего месяц, этот парень из Японии, этот его друг… Юки, вставал между ними. Не просто как друг, а как какая-то трагическая фигура, требующая всего внимания Пьера. Эстебан ревновал. Он чувствовал, как контроль ускользает. Как Пьер, который всего несколько недель назад смотрел на него влюблёнными глазами, теперь смотрит куда-то в пустоту, где лежит его умирающий друг. По мнению Эстебана, Пьер запутался. И это значит, его нужно вытащить. Вернуть в реальность. В их реальность. Он написал ещё раз, пытаясь взять другой тон: «Пьер, прости. Я написал глупость. Я просто волнуюсь за тебя. И мне больно, что ты отстраняешься. Давай я прилечу? Я могу быть рядом. Помочь». Ответа не было. Час. Два. Эстебан пил вино, листал ленту соцсетей. Тишина. Он чувствовал себя униженным. Отброшенным ради какого-то таинственного недуга, который звучал как бред сумасшедшего. Позвонил друг, Антуан. Предложил выпить в баре. Эстебан, пьяный от обиды и вина, согласился. Нужно было выговориться. Нужно было отвлечься. В баре, под стук бильярдных шаров и громкую музыку, он вывалил ему историю. Про Юки, про листья, про то, как Пьер «забил» на него. — Листья? Из лёгких? — Антуан фыркнул. — Да он тебя разводит. Или его друг — конченный псих. Это было то, что Эстебан хотел услышать. Подтверждение своей правоты. Солидарность. Он пил ещё, и обида перерастала в злость. На Пьера. На Юки. На всю эту нелепую, мешающую ему драму. Антуан был симпатичным. И он смотрел на Эстебана с тем сочувствующим интересом, который так легко перетекает во что-то большее. Они выпили много. Слишком много. И когда Антуан предложил «поехать ко мне, там тише», Эстебан, в острой, мстительной жажде доказать себе, что он всё ещё достоин внимания, что он не будет сидеть и ждать у моря погоды, согласился. Оказавшись в квартире Антуана,он отпустил себя. Что именно произошло в этом пьяном угаре, он не помнил, но оставленные по всей шее и груди красные отметины говорили о многом. Утром, просыпаясь на чужой кровати с тяжёлой головой и щемящим чувством стыда, Эстебан первым делом потянулся к телефону. Ничего от Пьера. Тишина. И эта тишина, вместо того чтобы наполнить его раскаянием, лишь разозлила его ещё больше. «Отлично, — подумал он с горькой бравадой. — Теперь мы квиты. Он уделяет всë внимание ему, так и я без внимания не остался». Он отправил Пьеру сообщение с упрёком. «Ну что, как там твой друг с листьями? Ты нашёл время подумать о нас? Или ты теперь навсегда его сиделка?»

***

Пьер увидел это сообщение через сутки. Он провёл эту ночь в коридоре, в полудрёме, вскакивая при каждом движении медперсонала у дверей реанимации. Юки был в стабильно тяжёлом состоянии. Врачи разводили руками. Анализы «растительной массы» показали, что это действительно кленовые листья, но… какие-то «ненастоящие». В них не было структуры свежего растения, они были словно созданы из органической материи тела самого пациента. Это ставило всех в тупик. Когда Пьер прочитал сообщение Эстебана, он сначала не понял. Потом, медленно, до него дошёл смысл. Ядовитый, колкий тон. Намёк на то, что он выбирает быть «сиделкой». И за этим тоном — не беспокойство, не поддержка, а эгоистичная обида. Он вышел на лестничную клетку, где пахло сигаретным дымом и отчаянием, и набрал номер. Эстебан ответил почти сразу, голос его звучал натянуто, защищающе. — Ну, наконец-то. Я уже думал, ты… — Что это за сообщение, Эстебан? — Пьер перебил его. Его голос был ровным, холодным, как сталь. — Что? Я просто спрашиваю. Ты пропал. Я имею право знать, что происходит в жизни моего парня. — В жизни моего парня его лучший друг умирает от какой-то хрени, которую никто не может объяснить! — Пьер не сдержался, его голос сорвался на крик, эхом отразившись по бетонным стенам. — А ты пишешь мне про «сиделку»? Ты вообще в своём уме? — А ты в своём? — огрызнулся Эстебан. — Листья из лёгких, Пьер! Это звучит как бред! Может, он просто шизанутый псих, а ты позволяешь ему разрушать наши отношения? — Не смей так говорить о нём! — Пьер зарычал. Он никогда не злился так на Эстебана. Да и вообще, он редко злился по-настоящему. Но сейчас ярость клокотала в нём, замешанная на бессилии и страхе. — Ты не знаешь его! Ты не знаешь, что мы прошли! — Я знаю, что за месяц, что мы были вместе, ты постоянно говорил о нём! «Юки сказал», «Юки сделал», «Юки думает»! Может, проблема не в его лёгких, а в твоей голове? Может, ты влюблён в него, а сам не понимаешь этого? Слова повисли в воздухе, острые, как лезвие. Пьер замер. «Влюблён в него». Это прозвучало так дико, так неожиданно, что на мгновение выбило его из колеи. Нет. Это же Юки. Его друг. Его брат. — Ты ничего не понимаешь, — сдавленно сказал Пьер. — Понимаю, что я здесь, а ты там, и между нами тысячи километров и твой умирающий друг, который, как мне кажется, всегда будет для тебя важнее! — Эстебан кричал теперь тоже. — Я не намерен быть на втором плане, Пьер! Особенно не намерен конкурировать с каким-то… фантомом! И тут Пьер понял. Понял разницу. Для Эстебана это была конкуренция. Битва за внимание. Для него же, для Пьера, это была борьба за жизнь. За жизнь человека, который был частью его самого. — Тогда не конкурируй, — тихо, но чётко сказал Пьер. — Потому что ты уже проиграл. Не ему. Ты проиграл самому себе. Своей чёрствой, эгоистичной натуре… Ты знаешь что? Забудь. Просто забудь, что когда-то мы были вместе. — Что? — в голосе Эстебана прозвучало неподдельное изумление. — Мы закончили, — сказал Пьер. И это не было эмоциональным порывом. Это был холодный, окончательный приговор. — У меня нет сил, нет времени и, как выясняется, нет желания объяснять тебе что-то или оправдываться. Удачи, Эстебан. Он положил трубку. И тут же, почти сразу, на телефон пришло сообщение. От парня, с которым он раньше не был знаком. Пришла фотография. Нечёткая, сделанная утром, на ней Эстебан спал в небрежной позе, полуголый, с россыпью засосов по всему телу. На заднем плане угадывалась чужая квартира. Подпись: «Не переживай так. Он уже не скучает 😉». Пьер посмотрел на фотографию. Желания кричать, бить что-то, плакать не было, было лишь одно: ледяное, пустое спокойствие. Измена Эстебана. В тот самый момент, когда Пьер был на дне. Это было так низко, так подло и так… неважно. По сравнению с тем, что происходило за дверью реанимации, это была сущая ерунда. Мелкая, грязная история, не стоящая его сил. Он удалил переписку, заблокировал этот номер, а потом и номер Эстебана. Связь с той жизнью, с тем счастливым месяцем, была разорвана. Окончательно. Он вернулся в коридор. Медсестра, выходившая из реанимации, сказала ему, что Юки пришёл в сознание, его отключают от аппарата, он снова дышит сам. Пока. Пьер кивнул и подошёл к окну. Юки лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Он был страшно бледен, но жив. Жив. Пьер прислонился лбом к холодному стеклу. Всё, что только что произошло — ссора, измена, разрыв — казалось далёким, нереальным сном. Реальностью была только эта бледная фигура за стеклом. И дикая, всепоглощающая решимость не позволить ей исчезнуть. Всё остальное — Эстебан, их мимолётный роман, даже собственная растерянность — отступило на задний план, стёрлось, как мел на школьной доске. Он потерял парня, которого, как ему казалось, любил. Но в этот момент, глядя на Юки, он с ужасной ясностью понимал, что потерять Юки было бы в тысячу раз страшнее. Что бы это ни значило. Что бы за болезнь его ни съедала. Он не уйдёт. Он не сдастся. За стеклом Юки медленно повернул голову. Его взгляд, мутный от лекарств, встретился со взглядом Пьера. В нём не было вопроса. Только усталая, бездонная покорность. Пьер поднял руку, прижал ладонь к стеклу. Маленький, бесполезный жест. Но он не знал, что ещё сделать. Он оставался там до тех пор, пока его не попросили отойти, чтобы перевести Юки обратно в обычную палату. Эта буря на время утихла, сменившись ледяным штилем. Но Пьер стоял на своём посту. Один. С разбитым сердцем от одной потери и с безумной, неосознанной ещё надеждой на то, что другую потерю ещё можно предотвратить.

***

Перевод Юки из реанимации в палату прошёл в полусне, сквозь пелену мощных седативных и обезболивающих. Он смутно ощущал движение, голоса, прикосновения чужих рук, и сквозь всё это — одну точку постоянства: взгляд Пьера, неотрывно следующий за ним из коридора. Этот взгляд был якорем в море бреда и боли. Когда он окончательно пришёл в себя, было уже темно. В палате горел ночник, отбрасывая мягкие тени. Он лежал один, и тишину нарушало лишь тиканье часов на стене и его собственное хрипловатое, но уже самостоятельное дыхание. Он повернул голову. На стуле у кровати, склонившись вперед и уткнувшись лицом в сложенные на краю матраса руки, спал Пьер. Юки не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий покой. Он смотрел на знакомый затылок, на непокорные завитки волос, на линию плеч, подрагивающих в неглубоком сне. Пьер спал в той же одежде, что и днём, куртка была скомкана и брошена на пол. Он выглядел измотанным, постаревшим на несколько лет за эти несколько дней. Юки почувствовал прилив такой нежности, что ему снова стало трудно дышать, но на этот раз — от чувства, а не от болезни. И вместе с нежностью он чувствовал жгучую, едкую вину. Это он довёл Пьера до такого состояния. Своей тайной, своей немой агонией. Он отвел взгляд, уставившись в потолок, где треснувшая плитка складывалась в абстрактный узор, похожий на сеть прожилок на листе. Пьер пошевелился, пробормотал что-то неразборчивое на французском и резко поднял голову. Его глаза, покрасневшие от недосыпа, сразу нашли Юки. — Ты проснулся, — голос его был хриплым от сна и напряжения. Он потёр лицо, словно пытаясь стереть с него усталость. — Как ты себя чувствуешь? — Живой, — так же хрипло ответил Юки, и это была правда, пусть и горькая. — Это уже хорошо, — Пьер потянулся к кувшину с водой на тумбочке, налил в стакан. — Хочешь воды? Юки кивнул, и Пьер осторожно, поддерживая его за голову, поднёс стакан к его губам. Вода была прохладной и невероятно вкусной, она смыла привкус лекарств и ту странную, древесную горечь, что теперь, казалось, стала частью его существа. Когда он отпил, Пьер снова уложил его на подушку, и его пальцы на секунду задержались на виске Юки, поправив прядь волос. Прикосновение было таким бережным, таким заботливым, что у Юки снова сжалось горло. — Что… что сказали врачи? — спросил он, боясь услышать ответ. Пьер отвёл взгляд, сел на стул, положив руки на колени. — Ничего вразумительного. «Неизвестная этиология». «Уникальный случай». Они… — он запнулся, — они видели, что вышло. Когда у тебя был приступ. Юки закрыл глаза. Значит, тайна раскрыта. Пусть и не полностью. Они не знали причины, но знали симптом. Он чувствовал себя голым, выставленным на посмешище перед холодным, рациональным миром медицины. — И что они думают? — Думают, что сходят с ума, — коротко бросил Пьер, и в его голосе прозвучала тень прежней, горькой иронии. — Отправили образцы… этого… во все возможные лаборатории. Ждут чуда. Он помолчал, затем спросил, глядя прямо на Юки, и в его глазах была не тревога уже, а какое-то глубокое, серьёзное вопрошание: — Юки. Ты знаешь, что это? С тобой? Ты… ты что-то скрываешь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинец. Юки смотрел в потолок. Он мог бы солгать. Сказать, что не знает. Сказать, что тоже в ужасе. Но он устал. Устал от лжи, от притворства, от ноши, которая медленно, но верно убивала его. И он видел боль в глазах Пьера. Боль, которую он причинил. — Я… догадываюсь, — очень тихо сказал он. Голос был едва слышен. Пьер замер, не дыша. — И? — Это… сложно объяснить. И звучит… безумно. — После того, что я видел вчера, — Пьер сжал кулаки на коленях, — я готов поверить во что угодно. Говори. Юки сделал глубокий вдох, который тут же оборвался на полпути, превратившись в лёгкий, сухой спазм. Он сглотнул. — Ты… ты помнишь, мы как-то смотрели старую мангу… про болезнь, когда из-за неразделённой любви кашляешь цветами? Пьер уставился на него. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Потом он медленно, очень медленно кивнул. — Ханахаки. Да. Детская сказка. — Не совсем сказка, — прошептал Юки. Он не мог смотреть на него. — У меня… не цветы. Листья. Кленовые. В палате воцарилась тишина, настолько плотная, что в ушах зазвенело. Пьер сидел не двигаясь, словно высеченный из камня. Потом он встал, подошёл к окну, спиной к Юки. Его плечи были напряжены. — Ты хочешь сказать, — начал он мерно, без интонации, — что ты… влюблён. В кого-то. И этот кто-то тебя не любит. И из-за этого ты… буквально… разлагаешься изнутри? Выкашливаешь листву? — Да, — выдохнул Юки. Сказать это вслух было и страшно, и освобождающе. Как вскрыть гнойник. — Кто? — Пьер обернулся. Его лицо было бледным, глаза горели каким-то странным, почти нечеловеческим огнём. — Кто этот идиот, который… который доводит тебя до такого? Вопрос прозвучал с такой яростью, такой искренней, животной злобой, что Юки вздрогнул. Это была не ревность. Это была защита. Пьер встал на дыбы, как зверь, защищающий своего детёныша. И в этом была своя жестокая ирония. Юки покачал головой, слабая улыбка тронула его пересохшие губы. — Не важно. — Как это не важно?! — Пьер шагнул к кровати. — Он же тебя убивает, Юки! Медленно и мучительно! Я найду его и… — И что? — тихо перебил Юки. Он набрался смелости и посмотрел Пьеру прямо в глаза. — Заставишь полюбить меня? Так не работает, Пьер. Пьер замер, сражённый этой простой истиной. Его гнев схлынул, сменившись беспомощностью. Он снова опустился на стул, провёл руками по лицу. — Боже… это же… это бред. Этого не может быть. — Но это есть, — сказал Юки просто. — Врачи видят листья. Я их чувствую. Здесь. — Он прикоснулся к своей груди. Они молчали. Пьер смотрел в пол, его мозг, отчаянно цепляющийся за рациональность, пытался переварить неперевариваемое. Сказка стала реальностью. И эта реальность сидела перед ним, бледная и хрупкая, и умирала от любви к кому-то неизвестному. — Значит… лекарство только одно, — наконец произнёс Пьер, поднимая на него взгляд. — Или он должен полюбить тебя. Или… — он не договорил, но Юки понял. Или чувства должны исчезнуть. — Или я умру, — закончил за него Юки. Слова прозвучали ужасно спокойно. — Нет! — Пьер вскочил, стукнув кулаком по спинке стула. — Нет, чёрт возьми! Этого не будет! Мы… мы найдём другого врача. Нет, мы найдём десять врачей! Кто-то должен знать, что делать! — Пьер, — Юки протянул руку, слабо коснувшись его руки. — Успокойся. Это не лечат в больницах. Пьер взглянул на его пальцы на своей коже, и его ярость снова сменилась чем-то другим. Чем-то сломанным. — Почему ты мне не сказал? — прошептал он. — Почему молчал? Все эти месяцы… когда ты начал кашлять… это же было после… — он запнулся, и на его лице мелькнуло внезапное, ужасное прозрение. — После моего отъезда. После того, как я… начал писать тебе про Эстебана. Юки молчал. Это было подтверждением. — О, Боже… — Пьер отшатнулся, как от огня. — Это… это из-за меня? Нет, не из-за меня. Из-за него. Из-за того, что я был с ним. Или… или… Он смотрел на Юки, и в его глазах происходила страшная внутренняя борьба. Он пытался сложить пазл: болезнь, начавшаяся после его рассказов о новом романе, нежелание Юки называть имя, его странное отстранение ещё до отъезда… — Юки, — голос Пьера дрогнул. — Этот человек… он… мы его знаем? Юки сжал веки, чувствуя, как по щеке скатывается горячая слеза. Он не мог. Не мог сказать. Не сейчас. Не когда он был здесь, измотанный и несчастный из-за него. Это было бы слишком жестоко. — Остановись, Пьер, — прошептал он. — Пожалуйста. Не надо. Пьер хотел настаивать, видел это по его лицу. Но он увидел и слёзы на ресницах Юки, и его абсолютную, истощающую слабость. И сдался. Он снова сел, взял его руку в свои и просто держал её, согревая своими ладонями. — Ладно, — прошептал он. — Ладно. Не сейчас. Но ты не умрёшь. Я не позволю. Слышишь? Я найду способ. Я обещаю. Это было детское, наивное обещание. Но оно было искренним. И для Юки, запертого в тюрьме собственного тела и немых чувств, оно стало глотком воздуха. Пусть ложного, но воздуха. Он закрыл глаза, позволяя усталости снова накрыть его. Рука Пьера в его руке была тёплой и тяжёлой. Реальной. Последний оплот в мире, который рушился. Пьер сидел, не отпуская его руку, и смотрел на его лицо, на тёмные круги под глазами, на резко очерченные скулы. Мысли в его голове кружились вихрем, болезненным и хаотичным. Он думал о Эстебане. О том, как легко, почти цинично, тот отмахнулся от беды Юки. О его измене. О том, как быстро рухнуло то здание страсти и общих интересов, которое они строили. И он думал о Юки. О десяти годах дружбы. О тысячах мелочей, из которых была соткана их общая жизнь. О его молчаливой преданности, которая, как теперь выяснялось, скрывала такую муку. «Кто?» — снова и снова билось в его голове. Кто мог быть так слеп, так жесток, чтобы не видеть, что творится с таким человеком? Кто мог не любить Юки? Того, кто был умнее, добрее, преданнее любого, кого Пьер знал? И вдруг, как вспышка в темноте, ему в голову пришёл странный, нелепый образ. Тот самый кленовый лист, что он показал Юки в ноябре. «Упрямый, как ты». А потом — его собственная фраза, брошенная в пылу ссоры с Эстебаном: «Может, ты влюблён в него, а сам не понимаешь этого?» Он резко встряхнул головой, отгоняя эти мысли. Нет. Это было абсурдно. Юки был его другом. Братом. Это всё стресс. Усталость. Он выжат как лимон. Но зерно сомнения было брошено. Оно было крошечным, но оно было. И оно лежало в самом тёмном углу его сознания, ожидая своего часа. Он просидел так до утра, пока первую смену не сменила вторая, и в палату не вошёл доктор Сато с новостями, которые не были новостями. «Стабильно тяжёлое. Ждём результатов дополнительных анализов. Продолжаем симптоматическую терапию». Когда врач ушёл, Пьер встал, потянулся, кости хрустели от неудобной позы. — Мне нужно ненадолго отлучиться. Домой. Переодеться, взять вещи. Ты будешь в порядке? Юки кивнул. Он снова казался отстранённым, ушедшим в себя. — Пьер, — остановил он его, когда тот уже был у двери. — Спасибо. Что ты рядом. Пьер обернулся. Улыбка, которую он попытался сделать, вышла кривой, усталой. — Глупости. Я же обещал. Никуда не денусь. По дороге домой в такси Пьер смотрел на просыпающийся Токио и чувствовал себя чужим в этом городе, который так любил. Всё казалось плоским, нереальным. Его роман с Эстебаном теперь представлялся ему каким-то ярким, но пустым спектаклем, в котором он играл роль влюблённого, не понимая настоящих правил игры. А настоящая жизнь, тяжёлая, болезненная, но настоящая, осталась в той больничной палате. В квартире царил беспорядок — следы его поспешных сборов и нескольких дней отсутствия. Воздух был спёртым. Он открыл окно, впустив морозный воздух, и начал механически собирать вещи для Юки: тёплую пижаму, тапочки, ту самую книгу по термодинамике, которую тот читал перед отъездом, закладкой в которой служил… высушенный кленовый лист. Пьер замер, разглядывая его. Лист был красивым, ярко-оранжевым, идеально сохранившимся. Совсем не таким, как те, что выходили из Юки. Но символ был тот же. Он положил книгу в сумку, лист так и оставив внутри. Потом его взгляд упал на его собственную зарядку от телефона. Он вспомнил, что телефон по дороге сел, и сейчас нужно поставить его на зарядку. Он поставил, и поспешно его включил. Когда телефон включился, он на секунду задумался, а потом открыл браузер и вбил в поиск: «ханахаки реальные случаи». Он знал, что это глупо. Но отчаяние заставляло цепляться за соломинки. Большинство ссылок вели на форумы фанатов, художественные произведения. Но в глубине, в каких-то архивах псевдомедицинских статей, на стыке психосоматики и городских легенд, он нашёл обрывки. Случаи, всегда описываемые как «неподтверждённые», «возможно, массовая истерия или редкое психогенное заболевание». Упоминания о «синдроме ханахаки» в контексте культурно-обусловленных синдромов. Ничего конкретного. Ничего, что могло бы дать надежду на лечение. Он вышел на балкон, чтобы покурить — привычка, которая появилась за эти дни. Дул холодный ветер. Он смотрел на голые ветки деревьев во дворе и думал о том, что где-то там, в больнице, у человека, которого он знал лучше всех на свете, внутри растут и отмирают листья. От неразделённой любви. «Кто?» — снова застучало в висках. И снова всплыл тот же, неотвязный образ. Его собственная тень, отбрасываемая на жизнь Юки. Его смех. Его прикосновения. Его рассказы о других. Пьер резко потушил сигарету. Он не мог думать об этом. Не сейчас. Сейчас нужно было сосредоточиться на том, чтобы Юки выжил. Всё остальное можно было разобрать потом. Если будет потом. Он вернулся в больницу с сумкой вещей и с твёрдым решением в душе. Он будет бороться. С врачами, с болезнью, с невежеством. Он вытащит Юки из этой ямы, даже если для этого придётся поверить в сказки. Потому что альтернатива была неприемлема. Юки спал, когда он вошёл. Пьер тихо разложил вещи, сел на своё место и снова взял его руку. Она была чуть теплее. Он смотрел на спящее лицо и шептал про себя, как молитву, как заклинание: «Держись, котёнок. Держись. Я найду выход. Я обязательно найду». Но в глубине души, в том месте, куда он боялся заглядывать, он понимал, что выход из лабиринта ханахаки знал только один человек. Но он не догадывался, что этим человеком был он сам.