Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Проснулись они почти одновременно, от полоски солнечного света, упрямо пробивавшейся сквозь незанавешенное окно и падавшей им на лица. Пьер открыл глаза первым и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, слушая тишину. Не ту гнетущую тишину ожидания смерти, а мирную, утреннюю тишину дома, где все живы и спят. Потом он повернул голову. Юки лежал на боку, лицом к нему, и смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он уже не спал. В его взгляде не было паники или боли, только лёгкое, почти детское любопытство и неуверенность. Как будто он проверял, не приснилось ли ему вчерашнее чудо. — Привет, — прошептал Пьер, улыбаясь. — Привет, — так же тихо ответил Юки. Он медленно, будто боясь спугнуть момент, протянул руку и коснулся пальцами щеки Пьера. — Ты здесь. — Я здесь, — подтвердил Пьер, накрыв его руку своей. — И никуда не собираюсь. Они лежали так, не двигаясь, просто глядя друг на друга, и в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче слов. Солнечный луч медленно полз по полу, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Мир за окном просыпался, и они просыпались вместе с ним — к новой жизни, к новому дню, которого, казалось, уже никогда не наступит. Пьер первым решился нарушить этот хрупкий момент. Он приподнялся, опёршись на локоть. — Как ты себя чувствуешь? Юки задумался,как бы прислушиваясь к себе изнутри. — Пока слабо. Но чисто. Боли нет. Дышать легко. — Он сделал глубокий вдох, как бы проверяя, и выдохнул без привычного хрипа. Его лицо озарила улыбка — чистая, без тени страдания. — Легко, Пьер. Очень легко. Пьер почувствовал, как у него внутри что-то сладко и остро сжалось. Это было лучшее, что он слышал за последние месяцы. Он наклонился и поцеловал Юки в лоб, потом в нос, потом в губы — быстро, нежно, почти по-братски, но с такой нежностью, от которой у Юки на глазах выступили слёзы. — Не плачь, — прошептал Пьер, целуя слёзы на его щеках. — Всё хорошо. Всё позади. — Я знаю, — всхлипнул Юки. — Просто… я не верю. — Поверишь. Я заставлю. Пьер встал, потянулся. Кости хрустели от непривычного спания на полу, но это была приятная, живая боль. Он помог подняться Юки — тот был ещё слаб, ноги подкашивались. Они вместе дошли до ванной, и Пьер ждал за дверью, прислушиваясь к обычным, бытовым звукам: шум воды, щётка по зубам. Звукам жизни. За завтраком — овсянка, бананы, чай — они снова почти не говорили. Но молчание было другим. Оно было наполнено краем глаза, случайными прикосновениями рук, когда Пьер передавал сахар, улыбками над чашками. Это был язык, который они оба понимали без слов: язык обретённого покоя, язык «мы дома, мы живы, мы вместе». После завтрака Пьер усадил Юки на диван у окна, закутал в плед, хотя в квартире уже было тепло. — Я схожу в магазин, — сказал он. — Куплю что-нибудь повкуснее. И… позвоню Танаке-сану. Юки кивнул. — Скажи что я скоро вернусь. — Обязательно скажу. Пьер вышел на улицу, и холодный воздух снова ударил ему в лицо, но на этот раз он вдохнул его полной грудью, с ощущением человека, только что вышедшего на свободу. Он шёл в магазин, и всё вокруг казалось ему невероятно красивым: и грязный снег на обочине, и голые ветки деревьев, и даже унылая серая панель дома напротив. Всё это было частью мира, в котором снова был Юки. В магазине он набрал не только необходимого, но и «праздничного»: шоколада, клубничного йогурта (Юки его любил), вишнëвого сока. Он платил, улыбаясь продавщице, которая смотрела на него с удивлением — видимо, привыкла к его мрачному, осунувшемуся лицу последних недель. По дороге назад он набрал номер Танаки-сана. Тот ответил не сразу. — Гасли, — сухо сказал старый инженер. — Новости? — Хорошие, сэнсэй. Юки дома. Выписали. Он… он идёт на поправку. На том конце провода повисла пауза. — Серьёзно? — голос Танаки потерял свою обычную сухость. — После такого состояния? — Да. Это… это чудо, сэнсэй. Но это факт. Дышит сам. Ест. Спит. — Хм, — промычал Танака. Пьер слышал, как тот что-то записывает. — И когда он сможет вернуться к работе? — Скоро. Но ему ещë нужно восстановиться, — осторожно сказал Пьер. — Он говорит, что вернётся, совсем скоро. — Хорошо. Пусть восстанавливается. А ты? — неожиданно спросил Танака. — Я? — Пьер не сразу понял, о чëм речь. — Ты выглядел в последний раз не лучше него. Позаботься и о себе. Мне нужны оба. Слышишь? Двигатель без своего «мечтателя» — это просто куча металлолома с блестящими идеями. В голосе Танаки звучала редкая, почти отеческая забота. Пьер улыбнулся. — Слышу, сэнсэй. Спасибо. — Не за что. Держите меня в курсе. Пьер положил трубку, чувствуя, как ещё один груз свалился с плеч. Работа, их общее будущее, проект — всё это не было потеряно. Оно ждало их. Когда он вернулся, Юки дремал на диване, пригретый солнцем. Пьер тихо разгрузил покупки, потом подошёл и сел рядом, просто глядя на него. На его лицо, на котором теперь играл здоровый румянец, на расслабленные губы, на длинные тёмные ресницы. Он был так красив в своей хрупкой, только что обретённой целостности, что у Пьера снова сжалось сердце. Но на этот раз не от боли, а от переполняющей нежности. Он наклонился и поцеловал его в уголок губ. Юки проснулся, моргнул, и его лицо озарила улыбка. — Вернулся, — прошептал он. — Вернулся, — подтвердил Пьер. — И принёс сокровища. Шоколад, например. — Шоколад? — Юки приподнялся, и в его глазах вспыхнул детский интерес, который Пьер не видел у него сто лет. Они ели шоколад, запивая чаем, и это было похоже на самый изысканный пир. Потом Пьер заставил Юки немного походить по квартире — для восстановления сил. Они двигались медленно, Пьер шёл рядом, готовый подхватить, но не навязывая помощь. Юки держался за стены, за мебель, но шаги его становились увереннее с каждым кругом. Вечером, после лёгкого ужина, они снова оказались на диване. Темнело. Пьер не включал свет, предпочитая мягкие сумерки. Юки сидел, прижавшись к нему боком, голова на его плече. Пьер обнял его за плечи. — О чём думаешь? — тихо спросил он. — О будущем, — так же тихо ответил Юки. — О том… каким оно теперь будет. — А каким ты хочешь, чтобы оно было? — Юки помолчал. — Простым. Тихим. С тобой. Чтобы просыпаться и знать, что ты рядом. Чтобы работать вместе. Чтобы вечером… вот так сидеть. Без страха. Без боли. Пьер прижал его к себе крепче. — Так и будет. Я обещаю. — А ты? — Юки поднял на него глаза. — Ты чего хочешь? Пьер задумался. Раньше его желания были глобальными: карьера инженера в Формуле-1, слава, признание, страстная любовь. Теперь всё это казалось ему пустым, детским треском. — Я хочу того же, — сказал он честно. — Только, может… может, добавить туда ещё кое-что. — Что? — Может... Новую обстановку? Юки замер, прислушиваясь. — Ты хочешь… переехать? — Я хочу жить с тобой. Не как сосед. Как… как партнёр. Во всём. — Пьер повернулся к нему, взял его за руки. — Я хочу, чтобы у нас было своё пространство. Где ты сможешь расставить свои книги так, как хочешь. Где я смогу разбрасывать носки, а ты будешь ругаться. Где мы будем… семьёй. Самой маленькой и самой важной на свете. Юки смотрел на него, и в его глазах снова выступили слёзы, но на этот раз — от счастья. — Ты… ты уверен? Это так… быстро. — Десять лет дружбы, месяцы агонии, смерть и воскрешение — это не быстро, Юки, — сказал Пьер, улыбаясь сквозь собственную дрожь в голосе. — Это очень, очень медленно. Мы просто наконец дошли до финишной прямой. И я не хочу больше ждать. Я хочу начинать. Сейчас. Конечно, эта квартира хороша, но думаю, нам нужно что-то побольше. Он замолчал, давая словам просочиться, осознаться. Юки опустил голову, его пальцы сжали пальцы Пьера. — Я боюсь, — прошептал он. — Чего? — Что я… что я не справлюсь. Что я буду обузой. После всего этого… я не тот, что был. — Ты — лучше, — твёрдо сказал Пьер. — Потому что ты выжил. И я не нуждаюсь в том, «кто был». Мне нужен тот, кто есть. Ты. С твоей слабостью, с твоими страхами, с твоей любовью. Всё это — ты. И всё это — моё. Он поднял руку Юки к своим губам и поцеловал его ладонь, потом каждый палец по отдельности. — Я не прошу тебя быть сильным. Я прошу тебя быть со мной. А силу мы найдём вместе. Как всегда. Юки вздохнул, глубоко, и в этом вздохе, казалось, ушёл последний страх. Он поднял голову, и в его глазах горела решимость, которую Пьер так любил в нём на работе. — Хорошо, — сказал он. — Давай. Вместе. Это было согласие. Не страстное, не восторженное. Спокойное, взрослое, взвешенное. И от этого оно было ещё ценнее. Пьер не сдержался. Он обнял Юки и прижал к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как то худое тело отвечает ему тем же, как пальцы впиваются в его спину. — Спасибо, — прошептал он ему в шею. — Спасибо, что доверяешь мне. — Я всегда доверял тебе, — ответил Юки. — Просто теперь… теперь по-другому. Они сидели в обнимку в темноте, и тишина вокруг них была не пустой, а наполненной этим новым, огромным решением. Решением строить жизнь. Не просто существовать рядом, а строить общий дом, общее будущее. Потом Пьер заговорил о практическом. О том, что нужно искать новую квартиру — побольше, светлее, может, с видом на что-нибудь приятное. О том, что, когда Юки окрепнет, они съездят к его родителям во Францию — официально, как пара. О том, что нужно будет как-то объяснять всё это Танаке и коллегам, но они как-нибудь придумают. Юки слушал, кивал, иногда вставлял своё — тихое, разумное замечание. Они планировали, как когда-то планировали сборку мотора, только теперь объектом их проектирования была их собственная жизнь. И это было самой захватывающей работой, которую Пьер когда-либо делал. Когда стало совсем поздно, и Юки начал клевать носом, Пьер снова помог ему дойти до кровати. Но на этот раз он не стал ложиться на пол. Он остановился, нерешительно. — Сдвинем футоны? — спросил он. Юки посмотрел на него, и в его взгляде не было ни страха, ни неловкости. Только усталость и та же самая, тёплая нежность. — Да, — прошептал он. — С огромным удовольствием. Пьер разделся до боксёров и майки, лёг рядом с ним на футон, на спину. Юки повернулся на бок, прижался к нему, положив голову на его плечо, а руку — на грудь. Пьер обнял его, чувствуя, как то лёгкое, тёплое тело полностью расслабляется, отдаваясь ему в доверии. И в этот момент, в темноте, прижавшись друг к другу, они оба поняли, что это — не просто совместный сон. Это — начало. Начало всего, о чём они раньше боялись даже мечтать. Начало их новой, совместной жизни, выстраданной и вымоленной у самой судьбы. Пьер лежал, глядя в потолок, чувствуя ровное дыхание Юки на своей шее, и думал о том, как странно устроен мир. Иногда нужно пройти через ад, чтобы понять, где находится твой рай. И иногда нужно почти потерять, чтобы научиться ценить. Он закрыл глаза, прижимая к себе самое драгоценное, что у него было, и впервые за долгое-долгое время заснул не с мыслью «как бы пережить завтра», а с мыслью «как бы сделать наше завтра ещё счастливее».

***

На следующее утро они проснулись в том же положении — переплетённые, как корни одного дерева. Солнечный свет уже заливал комнату, и пылинки в его лучах казались золотым конфетти, рассыпанным в честь их нового дня. Пьер осторожно приподнялся на локте, чтобы не разбудить Юки, но тот уже не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел на Пьера с таким спокойным, безмятежным выражением, что Пьер не удержался и поцеловал его. Медленно, нежно, давая понять, что это не порыв, а утреннее приветствие. Юки ответил на поцелуй, и это было так естественно, будто они целовались каждое утро всю жизнь. — Доброе утро, — прошептал Пьер, отстраняясь. — Доброе, — улыбнулся Юки. Его голос был чистым, без хрипоты. Они лежали ещё несколько минут, просто наслаждаясь близостью и тем, что никуда не нужно спешить. Потом Пьер всё же встал, потянулся и пошёл готовить завтрак. На кухне, глядя на закипающий чайник, он поймал себя на том, что напевает какую-то бессмысленную французскую песенку. Он засмеялся сам себе. Он был счастлив. Просто, безоговорочно счастлив. За завтраком они уже обсуждали конкретные планы. Пьер достал ноутбук, открыл сайт по аренде жилья. Они склонились над экраном вместе, их плечи соприкасались. — Смотри, — Пьер ткнул пальцем в объявление. — Две комнаты, кухня-гостиная, рядом с парком. И недалеко от лаборатории. — Дорого, — тут же заметил Юки, его инженерский ум автоматически оценивал стоимость за квадратный метр. — Мы можем себе позволить, если скинемся, — сказал Пьер. — Я отложил немного. — Угу, — кивнул Юки. Он прищурился, изучая план квартиры. — Здесь — можем поставить диван, чтобы вот так вот сидеть и смотреть в окно, — добавил Пьер, указывая на угол гостиной. — А здесь… — Юки запнулся, потом тихо добавил, — здесь можно поставить одну большую кровать. Футоны не очень удобные. И маленькие. Пьер посмотрел на него. Юки опустил глаза, слегка покраснев, но не отвёл взгляд. Пьер улыбнулся и потянулся, чтобы потрепать его по коротким волосам. — Отличная идея. Одна большая кровать. Обязательно. Они провели за просмотром объявлений несколько часов, споря о расположении, о метраже, о соседях. Это был самый приятный спор в их жизни. Потом Пьер позвонил по нескольким номерам, договорился о просмотрах на следующую неделю. Юки слушал его разговоры, сидя на диване, и на его лице была та же сосредоточенность, что и при работе над двигателем. Он возвращался к жизни. Не только физически, но и ментально. После обеда Юки, к собственному удивлению, почувствовал прилив энергии. Он встал и, без поддержки, прошёлся по комнате, потом подошёл к своему старому рабочему столу, заваленному книгами и бумагами. Он потрогал стопку чертежей по их замороженному проекту. — Интересно, — сказал он задумчиво. — Как там наш мотор. — Ждёт своего главного инженера, — отозвался Пьер с кухни. — Танака говорит, никто не может разобраться в твоих пометках. Юки слабо улыбнулся. — Надо будет вернуться. Скоро. Это «скоро» прозвучало как обещание. Не пустая надежда, а план. Пьер вышел из кухни и обнял его сзади, положив подбородок ему на макушку. — Не торопись. Всё успеем. Сначала окрепни как следует. — Я уже крепну, — возразил Юки, но без прежней усталой покорности. В его голосе звучал вызов. — Помнишь, как мы с тобой собирали тот первый карт? Ты тогда чуть не отрезал себе палец. — А ты чуть не заплакал от страха, что мы не успеем к соревнованиям, — засмеялся Пьер, вспоминая. — А потом мы выиграли. — Потому что ты гонял как угорелый, а я настроил карбюратор так, что он пел, — с гордостью сказал Юки. — Вот видишь. Команда. — Пьер повернул его к себе. — Мы и сейчас команда. Только теперь… теперь проект посерьёзнее. — Наша жизнь, — тихо сказал Юки. — Да. Наша жизнь. И мы её выиграем. Обязательно. Они стояли, обнявшись посреди комнаты, и солнце освещало их лица. В этот момент прошлое — боль, страх, отчаяние — казалось далёким, почти нереальным кошмаром. Реальностью было это: тепло друг друга, планы на будущее, тихая уверенность в том, что всё будет хорошо. Вечером, после ужина, они снова устроились на диване. На этот раз Пьер включил какой-то старый, дурацкий фильм, который они оба любили, но не смотрели вместе много лет. Они смеялись над одними и теми же шутками, комментировали идиотизм сценария, и это было так по-домашнему, так нормально, что слёзы наворачивались на глаза от простого счастья. В середине фильма Юки снова начал клевать носом. Пьер выключил телевизор, поднял его на руки — Юки слабо запротестовал, но Пьер только фыркнул: «Молчи, котёнок, я же знаю, что ты как перышко» — и отнёс в постель. Он уложил его, накрыл одеялом, потом раздумывал секунду и лёг рядом, как в прошлую ночь. Но на этот раз Юки не сразу заснул. Он повернулся к Пьеру, положил руку ему на грудь. — Пьер? — Мм? — Спасибо. За то, что не сдался. За то, что заставил меня бороться. За… за то, что полюбил меня. Пьер наклонился и поцеловал его в темноте. — Не благодари. Это я должен благодарить тебя. За то, что вытерпел меня все эти годы. За то, что любил такого эгоистичного идиота, как я. И за то, что дал нам этот шанс. Я буду стараться быть достойным его. Каждый день. — Ты и так достоин, — прошептал Юки. Его пальцы слабо пошевелились на груди Пьера. Они замолчали. За окном проехала машина, луч фар на миг скользнул по потолку и исчез. В комнате снова воцарилась тишина, тёплая и безопасная. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо сказал Пьер. — О чём? — О том, что нам нужен ещё кто-то в этой квартире. Чтобы не было скучно. Юки насторожился. — Кто? — Животное. Маленькое. Тихое. Кошечка? Или… черепашка? Они неприхотливые. И живут долго. Как мы. Юки рассмеялся — тихим, счастливым смехом, который Пьер слышал, кажется, впервые в жизни. — Черепашка? Серьёзно? — А что? Символично. Медленно, но верно. И панцирь — как защита. Как у нас теперь. Юки задумался. — Черепашку… можно. Только будем выбирать вместе. — Конечно, вместе. Всё теперь — вместе. Они снова замолчали, каждый погружённый в свои мысли о будущем, где будет новая квартира, работа, черепашка и они — Пьер и Юки, уже не просто друзья, а партнёры и семья. Пьер лежал и слушал, как дыхание Юки становится ровнее, глубже. Он думал о том, какой долгий и страшный путь они прошли. И какой светлый, бесконечный путь лежал перед ними. Они будут ссориться из-за немытой посуды. Будут мириться поцелуями. Будут работать допозна над общими проектами. Будут гулять по парку, держась за руки, не стесняясь. Будут встречать рассветы и провожать закаты. Будут жить. Просто жить. Вместе. Он повернулся на бок, обнял Юки, прижал к себе и прошептал ему в ухо, уже спящему: — Спокойной ночи, любовь моя. Завтра у нас с тобой целая жизнь. И заснул с улыбкой на губах, впервые за много-много месяцев не видя во тьме перед сном призраков боли и страха, а лишь очертания их общего, счастливого будущего, которое, наконец, началось здесь и сейчас. В этой маленькой квартире, на этой узкой кровати, в объятиях человека, который был его прошлым, настоящим и, он теперь знал наверняка, будущим.

***

Переезд в новую квартиру занял всего пару недель. Нашли они её быстро — не ту, что смотрели в первый день, а другую, чуть дальше от центра, но светлую, с большими окнами, выходящими в тихий, зелёный двор. На втором этаже, так что подъём по лестнице для Юки, который с каждым днём набирался сил, не был проблемой. Две спальни они превратили в одну — совместив их в просторную комнату с большой кроватью, о которой говорили, — и кабинет, где теперь стояли два рабочих стола рядом: один с аккуратными стопками бумаг и точными инструментами Юки, другой — с вечным творческим хаосом Пьера. Их жизнь обрела новый, непривычный, но невероятно сладкий ритм. Первые дни были наполнены обустройством: спорами о цвете штор, сборкой мебели из плоских коробок, походами в магазин за всякими мелочами — полотенцами, посудой, растениями в горшках. Юки поправлялся с той же чудесной скоростью, с какой угасал. Через неделю он уже мог самостоятельно гулять по парку рядом с домом. Через две — вернулся к лёгким, пока что теоретическим, задачам по проекту от Танаки-сана. Его тело, измождённое болезнью, потихоньку обрастало мышечной тканью, щёки заполнялись, а главное — в глазах снова загорелся живой, заинтересованный огонёк. Огонёк жизни. Пьер же расцветал по-другому. Его прежняя, шумная энергия обрела новое, спокойное русло. Он всё так же мог с энтузиазмом говорить о технических новинках часами, но теперь его слушателем был Юки, который слушал, кивал и задавал точные, умные вопросы. И Пьер ловил себя на том, что ценность этих разговоров не в том, чтобы блеснуть знаниями, а в самом процессе — в том, как глаза Юки загораются, когда он понимает сложную концепцию, как он улыбается, когда Пьер впадает в свой привычный, страстный поток мыслей. Их дни были наполнены маленькими, бытовыми чудесами. Утро начиналось не с тревоги, а с запаха кофе, который Пьер, научившийся наконец обращаться с кофе-машиной, готовил для них обоих. Они завтракали за новым, общим столом на кухне, и Пьер больше не ел на ходу — он сидел, смотрел, как Юки аккуратно намазывает тост джемом, и чувствовал глупое, огромное счастье от этой простой картинки. Потом — работа. Пьер возвращался в лабораторию Honda на неполный день. Его встречали сдержанно, но с видимым облегчением — без своего «мечтателя» проект действительно буксовал. Юки пока работал из дома, удалённо, но его чёткие, выверенные расчёты и комментарии стали тем самым недостающим звеном, которое сдвинуло всё с мёртвой точки. Они созванивались по видео в перерывах, и коллеги, проходя мимо Пьера, слышали, как он, улыбаясь, говорит по-японски: «Да, котёнок, я проверю. Не волнуйся. Да, я поел». И сначала переглядывались, потом привыкли. История их болезни и чудесного выздоровления (в сильно урезанной и рационализированной версии) тихо обошла отдел. Люди видели, как Пьер из замкнутого, измождённого существа превратился обратно в себя, только какого-то… более мягкого, более оседлого. И видели, как он светится, когда на пороге лаборатории в первый раз после болезни появился Юки — ещё худой, но прямой, с твёрдым взглядом и лёгкой улыбкой для Танаки-сана. Танака-сан, осмотрев Юки с ног до головы своим испытующим взглядом, просто хмыкнул: «Опаздываете на месяц, Цунода-кун. Нагонять будете в своё свободное время». Но в углу его глаза дрогнула та самая, редкая морщинка — подобие улыбки. Они были снова в строю. Но самая большая перемена произошла не на работе, а дома. В их новом, общем пространстве. Они учились быть не просто соседями, а парой. Учились читать настроения друг друга по взгляду, по тону голоса. Пьер учился быть внимательнее, предугадывать, когда Юки устал и его лучше не трогать, когда тому нужно побыть в тишине. Юки учился не замыкаться в себе, говорить о своих желаниях, даже о таких простых, как «давай сегодня посмотрим этот фильм» или «мне не нравится, когда ты оставляешь мокрое полотенце на кровати». Были и трудности. Иногда по ночам Юки просыпался от кошмаров, в холодном поту, задыхаясь. И Пьер, не включая свет, просто брал его в объятия, качал, как ребёнка, и шептал на ухо бессвязные, успокаивающие слова, пока тот не затихал и не засыпал снова, прижавшись к его груди. Иногда Пьера накрывали приступы вины — стоило ему вспомнить какой-нибудь эпизод из прошлого, где он был слеп и эгоистичен. И тогда уже Юки становился опорой: брал его за руку, заставлял смотреть на себя и говорил тихо, но твёрдо: «Прошлое прошло. Мы здесь. Мы вместе. И это главное». Их физическая близость развивалась медленно, осторожно, как будто они боялись повредить хрупкую, новую ткань своих отношений. Сначала это были просто поцелуи — доброе утро, спокойной ночи, просто так. Потом объятия стали длиннее, глубже. Потом однажды вечером, когда они сидели на новом диване, и Пьер читал вслух какую-то статью, Юки вдруг положил голову ему на колени. Пьер замолчал, положил журнал, начал медленно перебирать его короткие, мягкие волосы. Юки закрыл глаза и вздохнул с таким блаженством, что у Пьера перехватило дыхание от нежности. Их первый раз случился спустя месяц после переезда. Не было страсти, захлёстывающей с головой. Была трепетная, почти робкая нежность. Они просто лежали в своей большой кровати, касаясь друг друга, исследуя знакомые и незнакомые линии тел, и всё происходило так медленно, так бережно, как будто они боялись спугнуть что-то. И когда наконец они соединились, это было не взрывом, а тихим, глубоким слиянием, как будто две части одного целого наконец нашли друг друга после долгой разлуки. После этого они лежали, обнявшись, и Пьер шептал на ухо Юки, как он его любит, как он красив, как он счастлив. И Юки молчал, но его пальцы, вцепившиеся в спину Пьера, говорили больше любых слов. На следующее утро они проснулись в том же переплетении и, встретившись взглядами, не испытали ни неловкости, ни стыда. Только спокойную, глубокую радость и новую, ещё более прочную близость. Как будто последний барьер между ними рухнул, и теперь они были не просто Пьер и Юки, а единое целое. Именно в то утро, за завтраком, Пьер, разливая апельсиновый сок, сказал: — Так. Сегодня суббота. У нас есть планы? Юки, намазывая масло на круассан (Пьер научился печь их почти как мама), покачал головой. — Вроде никаких. Разве что в магазин за продуктами. — За продуктами успеем. Давай сегодня сходим в зоомагазин. Посмотрим черепашку. Юки поднял на него глаза,и в них вспыхнул тот самый, детский интерес. — Правда? — А то. Обещал же. И место у нас теперь есть. И даже балкон, где можно летом ей домик устроить. После завтрака они отправились в большой зоомагазин на окраине города. Было странно и весело бродить среди аквариумов с рыбками, клеток с птицами и вольеров с грызунами. Они чувствовали себя немного потерянными, как подростки на первом свидании. Продавец, увидев их у террариума с черепахами, подошёл и начал рассказывать о видах, содержании, кормлении. Пьер слушал с преувеличенной серьёзностью, а Юки внимательно разглядывал маленьких, медлительных рептилий, ползающих по камням под лампой. — Какую думаете? — спросил продавец. Пьер посмотрел на Юки. Тот указал на одну, среднего размера, с ярким, жёлто-зелёным панцирем и умными, чёрными глазками-бусинками. Она сидела чуть в стороне от других и, казалось, наблюдала за ними. — Эту, — тихо сказал Юки. — Отличный выбор, — кивнул продавец. — Это красноухая черепаха, самка. Очень спокойная и умная особь. Пока оформляли покупку и собирали всё необходимое — террариум, лампу, корм, — Пьер стоял рядом с Юки и смотрел, как тот с невозмутимым видом инженера изучает инструкцию к фильтру для воды. И вдруг его накрыла такая волна нежности, что он не удержался и обнял Юки сзади, прижавшись щекой к его виску. — Что? — удивился Юки. — Ничего. Просто я счастлив. Дико, до глупости счастлив. Юки повернул голову и поцеловал его в щёку. — Я тоже. Они вернулись домой с большим стеклянным ящиком и маленьким живым существом внутри. Установили террариум в гостиной, у окна, где было много света. Пьер с азартом возился с подключением лампы и фильтра, а Юки с той же методичностью, что и в работе, расставлял камни и насыпал грунт, создавая «среду обитания». Когда всё было готово, они осторожно выпустили черепашку в её новый дом. Та вытянула шею, осмотрелась своими чёрными глазками и медленно поползла исследовать территорию. Они сидели на полу рядом с террариумом, обнявшись, и наблюдали за ней. Солнечный свет играл на стекле и на панцире их нового питомца. — Как назовём? — спросил Пьер. Юки задумался. — Момо. Как сокращение от «момидзи». — Он посмотрел на Пьера. — Если ты не против. Пьер почувствовал,как у него внутри что-то сладко сжалось. Это было идеально. Напоминание о прошлом, но не как о боли, а как о части их истории, которая привела их сюда, к этому моменту. — Момо. Мне нравится. Здравствуй, Момо, — прошептал он, постучав по стеклу. Черепашка на секунду замерла, потом продолжила свой неспешный путь. Вечером, после того как накормили Момо и убедились, что ей комфортно, они устроились на диване. Юки сидел, прижавшись к Пьеру, а тот обнял его одной рукой, другой листая каталог с мебелью на планшете. — Слушай, а что если мы тут, в углу, поставим кресло-мешок? — предложил Пьер. — Чтобы можно было завалиться с книгой. — Ты в нём заснёшь через пять минут, — с лёгкой улыбкой заметил Юки. — Ну и что? Буду спать. А ты будешь меня потом будить ужинать. — Буду, — согласился Юки. Он замолчал, глядя на мерцающий экран планшета. Потом тихо сказал: — Знаешь, иногда мне до сих пор страшно. — Чего? — спросил Пьер, откладывая планшет. — Что это сон. Что я проснусь в той старой квартире, один, и снова буду кашлять этими… листьями. И что всё это — ты, новая квартира, Момо — просто галлюцинация перед смертью. Пьер повернул его к себе, заставил посмотреть в глаза. — Это не сон. Это самая что ни на есть реальность. — Он взял руку Юки и прижал её к своей груди, к бьющемуся сердцу. — Чувствуешь? Это реально. Я реальный. Ты реальный. И наша жизнь — реальная. И никаких листьев больше не будет. Потому что я люблю тебя. И ты любишь меня. И этого достаточно, чтобы разрушить любую болезнь. Юки смотрел на него, и его глаза снова стали влажными, но на этот раз слёзы были тихими, счастливыми. — Я знаю, — прошептал он. — Просто… привыкнуть трудно. К такому счастью. — Привыкнешь, — пообещал Пьер, целуя его в лоб. — Я буду каждый день напоминать тебе, какое ты счастье для меня. Пока ты не поверишь. Они сидели так, пока за окном не стемнело окончательно, и только свет от аквариумной лампы в террариуме Момо освещал комнату мягким, тёплым сиянием. Тишина была наполнена покоем, уютом и чувством полной, абсолютной защищённости. Они были дома. В своём доме. Со своей историей, со своими шрамами, со своей любовью и со своей маленькой, медлительной черепашкой по имени Момо, которая, казалось, олицетворяла их самих — медленных, но неуклонных, с крепким панцирем, защищающим самое нежное, и с бесконечным, тихим упрямством жить и быть счастливыми. Вместе.