Мы, осенние клëны — 紅葉の僕ら

Очнулся Пьер не от света и не от звука. Он пришёл в сознание постепенно, как всплывая со дна тёмного, вязкого озера. Сначала — ощущение холодного пола под щекой. Потом — тупая, разлитая по всему телу боль. Потом — память. Она обрушилась на него одним сокрушительным ударом, и он застонал, не открывая глаз. Больница. Реанимация. Юки. Холодная рука. Маска. Шёпот: «Будь счастлив… со мной…» Он лежал на полу в комнате ожидания. Как он тут оказался? Последнее, что он помнил, — он стоял, прислонившись к стене коридора, глядя в стекло бокса. Потом ноги подкосились, мир поплыл, и всё. Он медленно открыл глаза. Белый потолок с трещинами. Жёсткий линолеум под ним. Он лежал на боку, скрючившись. Судя по свету из узкого окна в двери, прошло несколько часов. Утро? День? Он не знал. С огромным усилием он поднялся на локти. Голова раскалывалась, в ушах звенело. Он сел, прислонившись спиной к стене, и провёл руками по лицу. Пальцы наткнулись на что-то сухое и хрустящее на щеке — засохшие слёзы и, возможно, слюна. Он выглядел и чувствовал себя как последнее ничтожество. И тогда, сквозь туман в голове, пробилась мысль, острая, как лезвие: Юки. Он вскочил, мир снова качнулся, но он удержался, схватившись за спинку стула. Сердце забилось так, что боль отдала в виски. Он вывалился из комнаты ожидания в пустой коридор. Никого. Тишина. Только гул вентиляции и далёкие шаги. Он бросился к двери в отделение реанимации. Она была закрыта. Он начал молотить в неё кулаком, не думая, не соображая. — Откройте! Откройте! Дверь открылась. На пороге стояла та же медсестра, что была вчера. Её лицо было усталым, но не скорбным. — Гасли-сан… вы в порядке? Вас нашли в обмороке… — Где он? — перебил её Пьер, хватая её за рукав халата. — Где Юки? Как он? — Успокойтесь, пожалуйста. Сначала присядьте, вы плохо выглядите… — Как он?! — заорал Пьер. В глазах потемнело. — Скажите мне! Медсестра вздрогнула, но не отстранилась. Она посмотрела на него с сочувствием, которое только усилило его панику. — Он стабилен. Кризис миновал. Его перевели из реанимации в палату интенсивного наблюдения. Слова доносились до него сквозь гул в ушах, как сквозь толстое стекло. «Стабилен». «Кризис миновал». Они не означали «здоров». Они означали «не умер». — Он жив? — прошептал Пьер, не веря в это. — Да. Он жив. И его состояние… оно улучшается. Странным образом. «Странным образом». Эти слова заставили Пьера встрепенуться. Он протёр лицо, пытаясь стереть слабость и панику. — Можно к нему? Медсестра кивнула. — На пять минут. Он ещё под седативными, но, возможно, уже приходит в себя. Она провела его по знакомому, но теперь как будто чужому коридору. Не к боксам, а в обычную одноместную палату. Здесь тоже стояла аппаратура, но её было меньше. И в центре, на кровати, под белым одеялом лежал Юки. Пьер замер на пороге. Он боялся подойти. Боялся, что это мираж. Боялся увидеть то же безжизненное лицо. Но нет. Грудь Юки поднималась и опускалась ровно, самостоятельно. Кислородная маска была, но аппарат ИВЛ отключили. Цвет лица был не землистым, а просто бледным. Он спал. Настоящим, естественным сном. Пьер подошёл на цыпочках, сел на стул. Он не смел дышать. Он смотрел на это лицо, на тёмные ресницы на бледных щеках, на едва заметное движение век под сном. Он был жив. Не просто «стабилен». Он дышал сам. Пьер протянул руку, остановился, потом всё же коснулся его руки, лежащей поверх одеяла. Она была тёплой. Не горячей, но живой, человеческой тёплой. Он сжал её в своей, почувствовав под пальцами слабый, но уверенный пульс. Это не было игрой его воображения. Это было реальностью. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз это были слёзы облегчения, такого острого, что оно граничило с болью. Он опустил голову на их сплетённые руки и заплакал. Тихими, счастливыми, исцеляющими слезами. Он не молился, не обещал, не просил. Он просто благодарил. Благодарил кого-то, что-то — судьбу, вселенную, саму болезнь, которая, возможно, услышала его отчаянный крик. Он просидел так, не зная, сколько прошло времени, пока не почувствовал лёгкое движение под своей ладонью. Он поднял голову. Юки смотрел на него. Его глаза были ясными, не затуманенными болью или лекарствами. Они были просто уставшими, но живыми. В них не было той предсмертной ясности, что была вчера. Было просто… присутствие. — Привет, — прошептал Юки. Голос его был хриплым, слабым, но это был его голос. — Привет, — выдавил из себя Пьер, сжимая его руку сильнее, как бы проверяя, не исчезнет ли он. — Ты… плачешь, — заметил Юки. Он медленно, с трудом, пошевелил пальцами, касаясь Пьера. — Да, — просто сказал Пьер. Он не мог говорить больше. — Почему? — Потому что ты живой. Юки слабо улыбнулся. Это была не улыбка обречённого, а просто слабая, человеческая улыбка. —Кажется да. Я здесь. — Он помолчал, как будто прислушиваясь к себе. — Мне лучше. Странно. Боли нет. Дышать легче. Пьер кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он боялся сглазить. Боялся, что это временная передышка, иллюзия. — Что случилось? — спросил Юки. — Я помню тебя. Твои слова. Потом… темнота. И боль. А потом… будто что-то отпустило. «Отпустило». Болезнь. Любовь, которая убивала, наконец насытилась? Или… или получила то, что хотела? Взаимность? — Ты был на грани, — тихо сказал Пьер. — Врачи сказали… что ты уходишь. А я… я кричал тебе, чтобы ты остался. Что я люблю тебя. Что мы будем счастливы. Вместе. Юки слушал, и его глаза стали влажными. — Я слышал, — прошептал он. — Думал… это сон. Или предсмертный бред. Я тоже хотел что-то сказать. Но не знаю, что. И сказал ли. — Это не бред, — твёрдо сказал Пьер. Он поднялся с колен, сел на край кровати, не отпуская его руку. — Это правда. Каждая буква. Я люблю тебя, Юки. Не как друга. Я влюблён в тебя. И я хочу быть с тобой. Ты просил об этом же. Ты просил быть счастливым. С тобой. Он говорил это, глядя ему прямо в глаза, и его собственный страх отступал перед этой новой, хрустальной ясностью. Никаких сомнений. Никаких «но». Просто факт. Как закон физики. Юки смотрел на него, и слёзы текли по его вискам, впитываясь в подушку. — Ты... не должен из жалости… — Не из жалости! — Пьер перебил его резко, но не зло. — Ни капли жалости! Только из… из осознания. Я был слепым идиотом. Я искал фейерверки, а солнце всё это время светило мне в лицо. И я чуть не позволил ему закатиться навсегда. Но теперь… теперь я вижу. И я не отпущу. Никогда. Он наклонился и осторожно, боясь причинить боль, поцеловал его в лоб. Потом в щёку. Потом, встретив взгляд, полный слёз и недоумения, — в губы. Мягко, нежно, но с той самой решимостью, что родилась в нём в парке и окрепла в ночном кошмаре. Это был не поцелуй отчаяния. Не поцелуй-лекарство. Это был поцелуй-обещание. Обещание начала. Когда Пьер отстранился, Юки смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них было столько эмоций — недоверие, надежда, радость, страх, — что Пьеру захотелось снова обнять его и никогда не отпускать. — Это… это значит… — начал Юки, но голос его сорвался. — Это значит, что я твой, — закончил за него Пьер. — Если ты всë ещë хочешь, чтобы я был рядом. И любил тебя. После всех этих мук, которые я тебе причинил. Юки качал головой, слёзы текли ручьём. — Я всегда хотел. Только ты. Всю жизнь. — Тогда мы начинаем с сегодняшнего дня, — сказал Пьер. Он вытер слёзы с его щёк большими, неуклюжими пальцами. — С чистого листа. Ты выздоравливаешь. А я… я учусь любить тебя так, как ты заслуживаешь. Каждый день. По крупице. Юки закрыл глаза, как будто не веря в это счастье, боясь, что оно рассыплется. Пьер сидел, держа его руку, и смотрел, как на мониторе над кроватью пульс и сатурация показывают идеальные, ровные цифры. Никаких признаков болезни. Никаких спадов. Как будто её и не было. В дверь постучали. Вошёл доктор Сато. Увидев их — Пьера, сидящего на кровати, держащего за руку Юки, который плакал, но улыбался, — он замер. Его каменное лицо дрогнуло. Он подошёл, молча взял в руки планшет с данными, сверил показания монитора, потом посмотрел на Юки. — Цунода-кун. Как вы себя чувствуете? — Лучше, — прошептал Юки, открывая глаза. — Намного лучше. — Вы… вы кашляли? — спросил Сато, и в его голосе звучало неподдельное, почти суеверное любопытство. — Нет. — И Юки сам удивился этому. — Ощущения в груди? Стеснение? Боль? — Нет. Просто пусто. И легко. Доктор Сато кивнул, как будто что-то подтвердил для себя. Он посмотрел на Пьера. — Мы провели утренние анализы. Рентген. Томографию. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Изменения… есть. Быстрые. Невероятно быстрые. То, что вчера было обширным поражением, сегодня выглядит как заживающие рубцы. Организм… будто самовосстанавливается с невероятной скоростью. Такого… такого я не видел за всю свою практику. Это не поддаëтся логическому объяснению. Он говорил не с триумфом врача, поставившего диагноз. А с почтением учёного, столкнувшегося с явлением, которое не укладывалось в его картину мира. — Это… чудо, — наконец сказал он, глядя то на Юки, то на Пьера. — Да, — тихо согласился Пьер, глядя на Юки. — Чудо. Доктор Сато ещё раз покачал головой, словно смиряясь с чем-то, потом сказал: — Мы оставим вас здесь ещё на сутки, для наблюдения. Если динамика сохранится… послезавтра сможете ехать домой. Мы ничего здесь не сможем изменить. — Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся. — И поздравляю. Обоих. Он ушёл, оставив их наедине с этим новым, хрупким, невероятным чудом. Пьер снова посмотрел на Юки. Тот смотрел на него, и в его глазах, наконец, появилась не только надежда, но и вера. Вера в то, что кошмар закончился. Что наступило утро после долгой, страшной ночи. — Ты слышал? — прошептал Пьер. — Домой. Послезавтра. — Да, — Юки улыбнулся, и это была настоящая, живая улыбка, которую Пьер не видел месяцами. — Домой. С тобой. Пьер не мог больше сдерживаться. Он осторожно, чтобы не задеть трубки, обнял его, прижал к себе, чувствуя, как то худое, но тёплое тело прижимается к нему в ответ. Он вдыхал запах больницы, лекарств и под ним — родной, неуловимый запах Юки. И в этот момент он понял, что счастлив. Безоговорочно, безумно счастлив. Потому что самое страшное позади. Потому что у них есть шанс. Потому что любовь, которая едва не убила, теперь будет их спасать и согревать каждый день, каждый час, каждую секунду их совместной жизни, которая, наконец-то, по-настоящему начиналась. Он не знал, что будет дальше. Как они будут выстраивать свои новые отношения. Как будут справляться с последствиями болезни, с памятью о боли. Но он знал одно: они будут вместе. И этого было достаточно. Больше чем достаточно. Это было всё. Он отстранился, чтобы посмотреть на лицо Юки, и увидел, что тот снова засыпает — но на этот раз не от истощения, а от облегчения, от счастья, от мира, наконец наступившего в его душе и теле. Пьер сел на стул, не отпуская его руку, и поклялся себе, что будет охранять этот мир, этот покой, эту хрупкую новую жизнь, что зародилась здесь, среди больничных стен, из пепла отчаяния и слёз. Он будет охранять её, как самое драгоценное сокровище. Как своё второе рождение. Как их общее, выстраданное, наконец-то обретённое чудо.

***

Следующие сутки в больнице были похожи на пребывание в каком-то параллельном, щадящем измерении. Юки спал много, но каждый раз, просыпаясь, он находил Пьера рядом — читающего, дремлющего в кресле или просто смотрящего на него. И каждый раз они обменивались улыбками — застенчивыми, неуверенными, но искренними. Болезнь отступала с поразительной, почти неприличной скоростью. Кашель не возвращался. Дыхание было чистым, без хрипов. Цвет лица постепенно возвращался. Даже худоба казалась не такой катастрофической. Врачи, приходившие на обход, только качали головами и делали заметки в историях болезни — будущих клинических случаях для медицинских конференций. Пьер же пребывал в состоянии лёгкой эйфории, смешанной с глубочайшей усталостью. Он почти не отлучался из палаты, только чтобы сходить в туалет или купить себе и Юки что-нибудь съестное в больничном ларьке. Он боялся отходить далеко, как будто стоило ему исчезнуть из поля зрения, и чудо рассыплется. Они мало говорили о том, что произошло. Слишком свежи были раны. Слишком огромно — то, что между ними теперь было. Иногда Пьер ловил на себе взгляд Юки — полный такого безграничного обожания и одновременно неуверенности, что ему хотелось снова и снова повторять свои слова, подтверждая их реальность. Он делал это по-простому. Не словами, а действиями. Поправлял подушку. Подавал воду. Держал за руку, когда Юки засыпал. И однажды, когда тот проснулся от кошмара, весь в холодном поту, Пьер не просто успокоил его — он лёг рядом на узкую больничную кровать, обнял и прошептал: «Я здесь. Это сон. Всё кончилось. Я с тобой». И Юки прижался к нему, как ребёнок, и снова уснул, уже спокойно. Этот простой, невинный контакт стал для них обоих мостом в новую реальность. Больше не было страха прикосновений. Была потребность в них, как в доказательстве жизни, доказательстве присутствия. На второй день, как и обещал доктор Сато, Юки выписали. Заключение звучало как анекдот: «Состояние значительно улучшилось. Динамика положительная. Рекомендуется амбулаторное наблюдение, покой и… продолжение в том же духе». «В том же духе» — это, видимо, означало любовь, которая оказалась сильнее смерти. Пьер собрал вещи — их было немного, — помог Юки одеться. Тот был ещё слаб, но стоял на ногах сам. Они вышли из больницы в холодный, но солнечный зимний день. Свежий воздух ударил в лицо, и Юки закашлялся — но это был обычный, здоровый кашель от резкой смены температуры. Ни листьев, ни крови. Пьер поймал такси. Всю дорогу домой они молчали, глядя в окна. Город, который для Пьера последние месяцы был серым кошмаром, теперь снова выглядел просто городом — шумным, живым, полным света и движения. Квартира встретила их знакомым запахом пыли, затхлости и… дома. Пьер быстро проветрил, включил обогреватель. Усадил Юки на диван, закутал в плед. — Дома, — сказал он, опускаясь рядом. — Дома, — кивнул Юки. Он оглядел комнату, и в его глазах было что-то похожее на недоумение, как будто он видел её впервые после долгого путешествия в ад и обратно. Наступило неловкое молчание. В больнице была понятная структура: пациент и сиделка. А здесь они были просто… они. Два человека, связанные десятилетием дружбы, месяцами агонии, признанием в любви и чудом, которое они пока не осмыслили. — Я… я приготовлю что-нибудь, — сказал Пьер, вставая. Нужно было занять себя делом, чтобы не думать о том, как теперь себя вести. — Не надо много, — тихо сказал Юки. — Я… я ещё не очень голоден. Пьер сварил простой рисовый отвар — что-то совсем лёгкое. Пока он возился на кухне, он чувствовал на себе взгляд Юки. Это не было некомфортно. Это было… приятно. Как будто он снова обрёл аудиторию из одного человека, которая всегда была для него самой важной. Они поели почти молча. Потом Пьер убрал посуду, сел обратно на диван, но уже ближе. — Как ты? По-настоящему? — спросил он. Юки задумался. — Странно. Словно… после завершëнного дела, что-ли. Слабость есть. Голова немного кружится. Но внутри… — он положил руку на грудь, — здесь тихо. Пусто. Но не плохо-пусто. А… чисто. «Чисто». Значит, болезнь ушла. Оставила после себя выжженное поле, но поле, на котором теперь можно было строить что-то новое. — А твои чувства? — осторожно спросил Пьер. Он боялся ответа, но должен был знать. Юки посмотрел на него, и в его глазах не было и тени сомнения. — Они никуда не делись. Просто теперь им не нужно меня убивать. Они могут просто быть. — Он опустил глаза. — А твои? Ты не жалеешь? О том, что сказал? Пьер взял его руку, повернул ладонью вверх и прижал её к своей щеке. — Ни секунды. Это было самое правильное, самое настоящее, что я когда-либо говорил в жизни. И я буду повторять это каждый день, пока ты не устанешь слушать. А потом буду повторять шёпотом, пока ты спишь. Юки покраснел, но не отнял руку. Его пальцы дрогнули, коснулись щетины на щеке Пьера. — Мне не надоест, — прошептал он. Они сидели так, в тишине, которая на этот раз была тёплой, уютной, наполненной невысказанными, но понятными обоим обещаниями. За окном смеркалось. Пьер встал, чтобы включить свет. Когда он вернулся, Юки смотрел на него с таким выражением, что у Пьера перехватило дыхание. В этом взгляде была вся их общая история — и боль, и надежда, и та любовь, что теперь, наконец, могла жить на свету. — Знаешь, что я хочу? — тихо сказал Юки. — Что? — Просто побыть так. Без больниц. Без страха. Просто ты и я. Как раньше. Но не как раньше. Пьер понял. Он хотел нормальности, но новой нормальности. Той, где они могли быть не просто друзьями. — Договорились, — сказал Пьер. Он снова сел, обнял Юки за плечи и притянул к себе. Тот прислонился головой к его плечу, и они сидели, глядя на темнеющее окно, слушая, как тикают часы и как их сердца бьются в унисон — уже не от паники, а от покоя и зарождающегося счастья. Так они и просидели до глубокой ночи, почти не разговаривая. Иногда Пьер целовал его в макушку, иногда Юки вздыхал, и это был вздох облегчения, а не боли. Мир за окном спал, а в их маленькой квартире, выдержавшей столько страданий, наконец воцарился мир. Когда Юки начал клевать носом, Пьер осторожно поднял его — он был так лёгок! — и отнёс на его футон. Уложил, накрыл одеялом. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. — Оставайся, — попросил Юки, уже почти во сне. Пьер кивнул.Он принёс своё одеяло и подушку, разложил их на полу рядом. Лёг и протянул руку, чтобы она лежала рядом с рукой Юки на матрасе. Так, чтобы они могли касаться друг друга кончиками пальцев. Он заснул почти мгновенно — глубоким, спокойным сном человека, который нёс неподъёмный груз и наконец смог его опустить. Ему снились не кошмары, а простые, хорошие сны. О работе в лаборатории, где они с Юки что-то собирают и смеются. О прогулке под солнцем. О будущем. Он проснулся от того, что пальцы Юки шевельнулись в его руке. Было ещё темно. Пьер приподнялся на локте. Юки спал, его лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты. Он дышал ровно, глубоко, как здоровый человек. Пьер смотрел на него и думал о чуде. О том, как близко они были к краю. О том, как он, в последний момент, крикнул в бездну — и бездна ответила. Может, это была не бездна. Может, это была сама любовь Юки, которая, достигнув пика жертвенности, смогла трансформироваться, перестать быть разрушительной и стать созидательной. Или его собственная, запоздалая любовь, которая стала тем самым ключом, что отпер клетку. Он не знал. И не хотел знать. Ему было достаточно того, что Юки дышит рядом. Что он тёплый. Что он жив. Он лег обратно, но спать уже не мог. Он лежал и строил планы. Маленькие, простые планы. Завтра он сходит в магазин, купит нормальной еды. Позвонит Танаке-сану, скажет, что Юки на поправке, и они скоро вернутся. Может, через неделю они смогут выйти в парк, не потому что это последняя прогулка, а просто потому что. И ещё… ещё он подумал о том, что их квартира слишком мала для двоих. Вернее, мала для них таких — для пары. Может, стоит подумать о переезде? О чём-то большем. О будущем, где они будут самыми любимыми людьми на свете. Улыбка тронула его губы. Несколько месяцев назад сама мысль об этом показалась бы ему абсурдной. А теперь… теперь это было единственным логичным продолжением. Единственным способом оправдать то чудо, что с ними случилось. Он лежал и смотрел в потолок, слушая ровное дыхание Юки, и чувствовал, как в его груди, на месте выжженной пустыни, медленно, но верно начинает прорастать что-то новое. Не болезненное, не колючее. Что-то тёплое, зелёное и живое. Что-то, что очень похоже на надежду. И на любовь. Настоящую, взаимную, тихую и прочную, как скала. Ту, что выдерживает любые штормы и даёт приют усталым путникам. Он знал, что путь предстоит нелёгкий. Будут последствия болезни — физические и психологические. Будут неловкости, сомнения, возможно, даже страхи. Но он был готов. Потому что теперь у него был компас. Имя этому компасу было Юки. И направление — «вместе». Он повернулся на бок, чтобы снова видеть его лицо, и прошептал в темноту, так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком: «Спокойной ночи, любовь моя. Завтра начинается наша жизнь. Настоящая». И за окном, в чёрном зимнем небе, зажглась первая звезда — яркая, одинокая, но твёрдая в своей уверенности, что тьма не вечна. И что после самой долгой ночи всегда приходит утро.