good boy

— Юнхо из Ateez, — говорит кто-то, да так громко, на весь стадион слышно. Ошибка, наверное, тут есть Пак Юнхо, актер, а он — Чон Юнхо, легко перепутать. Он тоже теперь актер, да, но его так называют, чтобы потешить его самолюбие, а уж точно не всерьез. Пока — не всерьез, может, никогда — всерьез, вот только никто и не думает исправляться, на него направлена камера, и все смотрят на него с гордостью, так что Юнхо встает, Юнхо идет, оглушенный, к постаменту с наградой, и на ней взаправду его, а не чье-то чужое имя. Он что-то говорит, сжимает ее в руке, но дрожь ползет от его сердца к пальцам и не унимается, как бы он ни пытался отвлечься все оставшееся от премии время. Им вручают и другие награды, но Юнхо с трудом дается оставаться здесь, а не раствориться в своих мыслях. Новая волна (актер). Юнхо (ATEEZ). Его колено дергается, пальцы стучат по гладкому металлу. Спину он держит прямо, а глаза — сухими. Это похоже на пытку, быть в такой момент под камерами, но кто-то липнет предупреждающим взглядом между его лопатками, так что ему нельзя показывать, как много для него это значит. Интересно, видит ли кто-то еще, что он не в порядке, что он вне себя от счастья? Оно такое яркое, что ему не хватает воздуха от всех этих бесконечных поклонов, и когда их выпускают со сцены и дают уйти готовиться к выступлению, Юнхо даже не уверен, что чувствует облегчение. Радость давит на легкие. Ему даже моргать не хочется. Они все вышли с ним, поддержать — да, напомнить — да, они слишком хорошо его знают. Юнхо плывет под чужим вниманием, отчаянно продолжая убеждать себя, что он здесь как часть общего, а не личного, но из него рвется наружу так многое, что он не знает, как вообще выхода на сцену дожидается. Кружево облепляет ладони, и когда он берет статуэтку в перчатках, металл холодит кожу сквозь тонкие острые нити. Удержаться не получается, и он обхватывает одну грань пальцами, ведет вверх, смазывая свои отпечатки, и от этого громко стучит сердце, отдаваясь во всем теле. В его галерее теперь много новых фото, и на каждой он светится, а потом камера следует за ним, как будто они знали, когда готовили стейдж, что он станет особенным, и отдается он сегодня даже больше, чем полностью. Чон Юнхо, актер-ним, Юнхо из Ateez, победитель Юнхо. Он переплетает пальцы, чтобы стоять смирно, радуется сдержанно, чтобы все, внутри него скопившееся, не лопнуло на публике, и это правда большая победа, так здорово, что их признали, но из всех наград — на одной именно его имя, и это осознание слишком большое, чтобы он на что-то другое сейчас мог обратить нужное количество внимания. Его имя бьется у него в висках вместе с кровью. Его имя отпечатывается на краешке ладони, когда по дороге до отеля он сжимает статуэтку слишком сильно. Его имя тает на языке, обжигает небо, такое оно сегодня становится весомое, и пусть для кого-то это ничего не значит, для Юнхо это сейчас — целая вселенная. Но он справляется, держит себя в руках, не подает почти виду, вот только стоит Хонджуну дотронуться до его плеча, когда они из лифта выходят, сжать ободряюще, как радость тут же становится невыносимой. Хонджун смотрит на него этим своим изучающим взглядом, от чего ноги Юнхо примерзают к полу, и только голос Сонхва и его теплые пальцы на его запястье помогают ему сдвинуться с места. Хонджун — лицемер, потому что говорит о поддержке, но не говорит о том, что в свободное плавание отпускает их только с множеством условий. Юнхо зарабатывал себе это право годами — со всеми был обходителен и вежлив, окутывал заботой каждого, с кем работал, был прилежен, весь свой труд упаковывал в «боже, да как у тебя получается с первого раза», называя свое усердие везением и талантом. Он сделал все, чтобы им можно было гордиться, чтобы люди вспоминали Юнхо из Ateez с мечтательной улыбкой и искренней благодарностью, но это было не единственным, чего Хонджун хотел от них видеть. Мало того, что тебя полюбили, нужно, чтобы тебя еще и признали, иначе грош цена твоим сольным вылазкам. Нужно быть лучшим, нужно быть всегда лучшим, так почему сейчас он недоволен? — Приходи ко мне, — говорит Сонхва, смахивает с его плеча отпечаток Хонджуна ласковым, тихим жестом, вытаскивая его из омута сомнений обратно к его эйфории. — Надо отпраздновать твой успех, да? Юнхо расплывается в улыбке, от которой уголки губ болеть начинают, кивает, дергая ручку своего номера. — Хонджун обещал прийти тоже, — продолжает Сонхва все так же мягко, как будто не сообщает ему самую обидную и самую потрясающую вещь одновременно. Сонхва может быть очень жестоким, даже делая вид, что заботится. Юнхо заходит в номер, закрывая за собой дверь, и, наконец, расслабляет зажатое тело, заходясь крупной дрожью. Он не может ни успокоиться, ни вдохнуть нормально, и Сонхва прав, когда он такой, ему нужны они оба. Юнхо счастлив, что он такой. Он заслужил это после настоящей победы. Он так счастлив, что ему больно, и это тоже — часть его награды.

…

Сонхва как будто бы злится, и от этого Юнхо перепадает всего больше — похвалы, внимания, твердого и терпкого присутствия рядом. Сонхва улыбается слишком широко, стреляет глазами слишком цепко, чтобы можно было подумать, что причина только Юнхо касается. От этого ведет сильнее, чем от множества взглядов, потому что Сонхва, когда расходится, одними словами Юнхо может наполнить полностью. Он будто пытается показать, что думает о Хонджуне с его вечной отстраненностью и неумением радоваться. Юнхо подходит для таких целей лучше всего, потому что жадно забирает любое внимание, даже если его становится слишком много. Он всегда был таким, не умел ни дозировать, сколько в себя пропускает, ни вовремя успокаиваться. Проще, когда на сцене их восемь, и на каждую камеру телефона, неотрывно следующую за ним по пятам, находятся другие, которые и вовсе на него не смотрят. Проще, когда у него, конечно, приятный голос, но у Чонхо — великолепный, а у Сана — универсальный. Когда он, конечно, двигается потрясающе, но Сонхва — притягивает к себе все взгляды, как магнит, одним движением, волной пробегающим по его телу, а Уен любую связку окрашивает своим цветом и харизмой. Когда он высокий, но Минги тоже, а еще Минги громче, ярче и не стесняется вперед выбиваться. Он красивый, но Есан — идеальный. Юнхо не привык быть в центре внимания, но за последний год оказывается там так часто, что у него уже с головой, наверное, теперь все совсем не в порядке становится. Ему хочется больше, он и правда — жаден, хоть каждая победа оставляет его с чувством липкого ужаса внутри, что выше он уже не заберется. Когда всего становится слишком много, он всегда приходит к ним, и никогда не знает, будут его превозносить еще выше, пытая принятием и любовью, или заземлят, лицом о пол ударив. Не знает он и сегодня, но Сонхва своими комплиментами раскачивает его достаточно, чтобы он об этом даже не успевал задумываться. Юнхо получил награду. Юнхо удаются любые тренды. Юнхо прислал мне фургончик. Похвала так и тянется патокой с точеных губ Сонхва, и от того, что делает он это назло Хонджуну и так публично, становится только слаще. Юнхо вибрирует весь изнутри, с его ушей не сходит краска, и контролировать себя у него уже совсем плохо получается. Он нуждается в этом больше, чем в кислороде. Улыбки выскальзывают из-под его замершей у лица ладони, когда он по привычке пытается имитировать смущение. Глаза блестят, как будто он пьян, и в каком-то смысле это и правда похоже на опьянение. Сонхва заставляет его чувствовать себя таким большим, таким хорошим, таким величественным — и так играючи, что Юнхо расцеловал бы его, если бы они не были в эфире. Еще немного, и это его не остановит тоже — радость бьется в коленях, уголки губ колет, так что Хонджун приходит очень вовремя. Хонджун — лицемер, и прежде всего потому, что ему и самому бы сейчас радоваться, но он попросту не умеет. Он не умеет себя любить, и никому не позволяет быть в себе полностью удовлетворенным, потому что тогда ему станет слишком одиноко. Юнхо тоже плохо справляется с привязанностями, но Хонджун дает ему в этом фору, ощетиниваясь иголками каждый раз, когда кто-то подходит к нему слишком близко, чтобы сделать его счастливым. Сонхва злится, и Юнхо его в этом прекрасно понимает. Когда Хонджун заходит, Юнхо привычно сжимается, ледяной водой себя мысленно окатывает. А потом вдруг замечает, что Хонджун, хоть и пытается казаться сдержанным, сам в своей эйфории рассеянный и дерганный, роится мыслями по номеру, то вперед метается, то на месте замирает. Ему бы тоже сейчас быть приласканным, но он вел себя плохо, а Юнхо — хорошо, и от этого все внутри злорадным теплом растекается. Они — расслабленные, в домашнем, Хонджун — как будто куда-то на выход собрался, не смыл макияж, не испортил укладку. Выглядит так, что его так и хочется трогать, и понятно, перед кем он красуется. Видно в каждом взгляде, в котором мольба плещется — посмотри на меня, почини меня, люби меня, я ведь тоже заслуживаю. Сонхва дает ему только крошки, а Юнхо наслаждается этим, наверное, слишком ярко, потому что даже когда рядом Джун, Сонхва его, Юнхо, все равно выделяет больше, хвалит, поддерживает. Юнхо почти на колени к Сонхва забирается, липнет к нему, такой довольный, что сердце в ушах уже колотится. Они заканчивают эфир, и тут вдруг Сонхва на него смотрит пустым, холодным взглядом, встает и уходит из комнаты. Юнхо вмерзает в диван, широко открыв глаза, не успев понять, что за игру они с ним начинают, не давая ни секунды на то, чтобы подготовиться. Хонджун улыбается ему, наклоняясь и вдавливая палец под его подбородок, от чего у Юнхо моментально все перед глазами расплывается. Вся эйфория, все счастье, бурлившие в нем до этого момента, обращаются дрожью во всем теле. Хонджун берет эту дрожь и собирает своими ладонями, не оставляя Юнхо даже немногого, а потом уходит тоже, аккуратно хлопая дверью. Юнхо не может пошевелиться. Он слышит звук своего дыхания, но не может вспомнить своего имени. Свет гаснет, и в комнате, и в его сердце тоже, но оно только продолжает набирать обороты.

…

Вокруг очень тихо, но его дурная голова успокоиться не может. Пальцы, сжимавшие край дивана, начинают тяжелеть, по слишком прямой спине иглами поднимается холод. Он чувствует, как лежит на коже одежда — смявшиеся на запястьях рукава свитшота, впивающийся в горло ворот, каждую складку на брюках — так ярко, что это становится неприятным. Бедра немеют, а воздух пульсирует слишком близко к связкам, и ему кажется, что его сейчас вырвет от расцветающей внутри тревожности. Мысли влетают в него вспышками, взрываясь и оглушая своей ядовитостью. Что он о себе вообще думает? Это не его день, это не его вечер, это что, все, чего ты добился, правда? Тобой, что, нужно гордиться? Он цепенеет, хочет отряхнуться, но пошевелиться не может — не имеет права, и раз его тут бросили, значит, он недостаточно старался, значит, был недостаточно хорошим, и на глазах его собираются жалкие, мокрые слезы, когда он вспоминает, что в прошлый раз они его обласкали оба, успокоили, окутали восхищением. Наверное, он слишком разошелся в своей радости, перегнул, никто гордецов не любит, но разве плохо быть счастливым, когда есть весомый повод, разве плохо тянуться за подтверждением, что он все сделал правильно? Его лица опять касаются пальцы, щипают за щеку. — Смотри на меня, — слышит он тихий, хрипловатый голос Хонджуна, моргает, но сфокусироваться не может. — Боже, ну что за драма. Смотри на мое лицо, Юнхо, оно немного повыше. Хонджун цепляется за его подбородок, заставляя поднять голову. Юнхо моргает снова, и теперь может различить его в полумраке. Внутри у него все сжимается, когда он видит, какой у Хонджуна едкий, тяжелый взгляд — так смотрят на тех, кого хотят с землей смешать, а не на тех, кто любви достоин. — Сидел там, как собака, которой косточку кинули, — тянет Хонджун, наклоняя к плечу голову. — И сейчас сидишь. Понравилось брать то, что не твое? Юнхо ежится всем своим нелепым, дурацким, затекшим телом, но даже рта открыть не смеет. Хонджун ведет большим пальцем по его скуле, по пересохшим губам проезжается, между ними надавливает. — Соси, — говорит Хонджун, и уголок его рта довольно дергается, когда Юнхо и правда размыкает губы, втягивая внутрь рта его палец. Он обхватывает его языком, и ноготь Хонджуна впивается в мягкий кончик. Боль отрезвляет, но так немного, что хочется тут же получить больше. Хонджун со смешком продолжает. — Тебе весело было, правда? Был бы у тебя хвост, он бы весь от восторга дергался. А чему радуемся? Думаешь, если тебя погладили, то теперь эта ласковая рука твоей становится? Юнхо и правда поступил плохо, да? Ему скручивает желудок чувством вины, и он успевает забыть, каким ощущалось счастье, упасть в холодное, темное озеро, прийти в себя, вспомнить, как мало он значит. — Ты и правда превзошел себя, — шепчет Хонджун, к его уху наклоняется. Его палец прижимает язык Юнхо вниз, пока вторая ладонь к затылку липнет и почему-то гладит. — Ты молодец, Юнхо. Я тобой горжусь. Какого черта? Юнхо выныривает из ледяного омута, смотрит неверяще, но теперь во взгляде Хонджуна нет ничего, кроме обожания. Он убирает от его лица руку, но Юнхо так и застывает с открытым ртом, широко распахнутыми глазами, дрожью в коленях. Какого черта? Хонджун берет его руку в свою, подносит к губам, целует ласково. Какого черта? Тело Юнхо не выдерживает, ломаясь под напряжением, и он оседает на диван весь, как сломанная кукла, но от лица Хонджуна глазами отлипнуть не получается. Тот залезает сверху, садясь на его колени, обхватывает плечи ладонями, крепко сжимая, наклоняется к нему, губами обеспокоенно дергая. — Какой цвет, Юнхо? — спрашивает Хонджун твердо. Юнхо заставляет себя выдохнуть, собраться, ответить: — Желтый, — хотя он не уверен, что хочет останавливаться. Эмоций просто становится слишком много, и они переполняют его так сильно, что в груди болит, давит. — Хорошо, — говорит Хонджун, обнимает его всем телом, лицом утыкаясь в его шею. Он теплый, маленький и нежный. Дрожит весь сам, и сердце стучит так сильно в его груди, что кажется, можно руку протянуть между ребер и дотронуться. — Прости, я… Юнхо обхватывает его спину руками, сжимает между пальцев ткань футболки. — Все в порядке, — произносит Юнхо. — Мы оба на взводе, да? Хонджун смеется рядом с его ухом, и этот звук теплом расползается по его коже. Обычно он действует тоньше, не так в лоб, но иначе сейчас Юнхо не расслабился бы. Он в таком состоянии был, что ничего хорошего у них не вышло бы, и Хонджун все сделал правильно. Юнхо хочет сказать ему это, но получается только выводить под его лопатками круги пальцами, тереться носом о макушку, вдыхая запах геля для укладки и лака. Пусть как собака, им нравится обоим, когда он как собака. — Скажи еще раз, — просит Юнхо. Спокойствие, упавшее на него так же резко, как до этого паника, нетерпеливо вздрагивает, опять выпуская наружу смутное, будоражащее возбуждение. — Ты молодец, — бормочет Хонджун лениво, губами задевая его шею. Юнхо впивается в его спину пальцами. — Я тобой горжусь. Он повторяет это, еще раз, и еще раз, пока его слова не становятся мантрой, звучащей в голове Юнхо громче любых других мыслей. Юнхо сжимает его так сильно, что отпустить не может, как сжимал он награду, как вцеплялся он во все эти свои возможности, как под него слепленные. Хонджун подается вперед бедрами, соприкасаясь с ним пахом, кусает за ухом, сжимая между острыми зубами тонкую, натянутую на кости кожу. Боль ярким, обжигающим импульсом до низа живота пронизывает, и как по щелчку, Юнхо опять накрывает нестерпимым, бесконечным счастьем. Они — как один комок из наслаждения и жадности, льнут друг к другу, дергаются, дышат невпопад. Сонхва заходит в комнату молча, они его даже не замечают, и поэтому, наверное, он оттягивает за волосы назад голову Хонджуна особенно грубо, заставляя его от Юнхо отлепиться. — О таком не договаривались, кажется, — говорит Сонхва. Хонджун замирает, отводит взгляд, покрываясь от стыда румянцем. — Боже, я думал, ты себя в руках держишь. — Прости, — вздрагивает Хонджун, садясь на коленях Юнхо прямо. Юнхо не может сдержаться, расплывается в глупой улыбке, довольный собой. Хонджун извинился уже дважды. Сонхва только его ругает, а Юнхо никакой сердитости не достается. — Заслужи, — отвечает Сонхва ядовито, отпуская его голову. Хонджун слезает с Юнхо, но тот даже не успевает увидеть, куда он уходит, потому что Сонхва садится с ним рядом, толкая назад, к спинке дивана, обхватывает его лицо ладонями и целует, языком внутрь проскальзывая. Юнхо давится воздухом, приоткрывая губы шире, кладет руку Сонхва на талию и отвечает на его поцелуй со всем накопленным за этот вечер голодом. Сонхва как змея, обвивает его полностью, забирая из него каждое невысказанное спасибо, не отпускает его даже тогда, когда и правда дышать тяжело становится, а голова начинает кружиться. Конечно, у него вечно пересохшие губы — они все слишком любят с ним целоваться. Юнхо носит эти следы с гордостью, раз уж никакие другие ему не положены. — Ты умеешь быть благодарным, — тихо говорит Сонхва, а потом кусает его губу, сразу кончиком языка боль зализывая. — Я не мог на тебя насмотреться сегодня. Ты этого всего заслуживаешь, ты знаешь об этом? Ярчайшая звезда на небосводе. Горишь, но не слепишь. Греть только не умеешь. Как можно не быть тобой завороженным? Если похвала Хонджуна звучала мерным набатом, слова Сонхва, журча, колокольчиками переливаются, мурашками бегут по коже. Юнхо замирает под ним, тяжело дыша, смотрит в его глаза и не может поверить, что Сонхва на самом деле говорит это все ему искренне. — Правда? — спрашивает Юнхо, чувствуя себя вдруг очень маленьким. Сонхва уголком губы улыбается, отстраняясь от него немного, пальцами влезает под его свитшот, прочерчивая путь ногтем от живота до груди. Сжимает его сосок, болезненно, но все равно аккуратно. — Правда, — отвечает Сонхва. — Ты так переживал, что подведешь нас, помнишь? — Да, — выдыхает Юнхо. Он так переживал, что им пришлось его использовать, поставить на колени, заткнуть его мысли, вытрахав до боли его горло по очереди, кончить ему на лицо, несколько часов обнимать и остатки сомнений сцеловывать. — Больше не надо, — улыбается Сонхва. Его рука тянется вниз, надавливая на его член под штанами. Юнхо хочется зашипеть от соприкосновения и без того нежной плоти с грубой тканью, но он закусывает губу, дергается его ладони навстречу. Сонхва вжимает его бедро в диван, не давая ему двигаться, цокает языком в притворном недовольстве. — Джун тебя сегодня совсем разбаловал. Но ему тоже непросто. Он тоже хочет, чтобы его похвалили, но просить не умеет. Юнхо кивает, заставляя себя расслабиться. Он слишком своевольничает, и даже Сонхва терпеть это бесконечно не сможет. Он должен быть послушным, ведомым, виться в их руках веревкой, пока ему не велят делать обратное. Юнхо так благодарен за это, когда позволяет себе снова замереть и ни секунды больше не думать за себя самостоятельно. — Так лучше, — довольно смеется Сонхва, а потом расстегивает его штаны, аккуратно из них его член доставая. Его пальцы кажутся обжигающе ледяными на разгоряченной коже, но даже это не приводит Юнхо в себя, слишком сладко они обхватывают его под головкой. Сонхва даже не пытается шевелить рукой, просто сжимает ее, и каждая пульсация отдается Юнхо по нутру, пронизывая холодом. — Такой красивый. Но слишком одетый. Так редко тебя удается тебя увидеть совсем обнаженным, а ведь это потрясающее зрелище. Джун, помоги Юнхо раздеться, будь так добр. Юнхо видит сквозь туман, в его голове расплывшийся и подернувший глаза, как Хонджун, уже голый, подходит к нему, приподнимает его потяжелевшую руку, дергает за края свитшота вверх, вытягивая Юнхо из него. Потом садится у его ног и аккуратно тащит на себя его брюки за обе штанины, избавляя и от них тоже. Сонхва встает на колени на пол рядом с ним, ероша Хонджуну волосы. — Давай, — побуждает Сонхва его мягко, сжимая хватку, тянет голову Хонджуна к члену Юнхо. Тот открывает рот послушно, обхватывая губами головку, опускается дальше, пропуская Юнхо в себя до половины. Дальше просто не сможет, бедный маленький Хонджун. — Покажи ему, как ты гордишься, Джун-и. Наш талантливый Юнхо. Наш смелый, восхитительный, упорный мальчик. Он так хорошо для нас постарался. Хонджун скулит вокруг его члена, набирая темп, с рукой Сонхва, все еще запутавшейся в его волосах на макушке. Юнхо тепло, Юнхо обжигающе горячо и приятно. Сонхва наклоняется, не выпуская его, целует бедро Юнхо, языком ведет вдоль по подрагивающей напряженной коже, пока не упирается в основание его члена. Встречается на полпути с губами Хонджуна, растянутыми и мокрыми, оттягивает его голову назад и сам на член Юнхо насаживается, языком его обволакивая. Это похоже на пытку, чувствовать их на себе, рядом с собой. Сонхва выглядит так прекрасно, когда смотрит на него снизу вверх своими спокойными, темными глазами. Он сосет медленно, с наслаждением, и этого мало, чтобы кончить, но достаточно, чтобы Юнхо почувствовал себя сокровищем. Он не знает, как долго Сонхва над ним издевается, растворяется в его влажной, давящей власти, пока Хонджун сидит рядом, наблюдая за ним осоловевшими, пустыми глазами. Юнхо чувствует его голод, чувствует, как расплывается его контроль, сдаваясь нужде, и от этого в его животе начинают порхать бабочки. Никто не умеет переключаться так красиво, как делает это Хонджун, и если бы хоть кто-то за пределами их гостиниц и спален увидел эту щемящую покорность, то никогда не смог бы смотреть на него по-прежнему. Даже не верится, что вот из этих мягкого, маленького, расслабленного рта все эти злые слова вырывались. Не похоже, чтобы сейчас Хонджун возражал против того, что Юнхо достается что-то, что он своим считает. Он смотрит пристально, языком в уголок губы упираясь, как Сонхва ладонью член Юнхо обхватывает, выпуская изо рта, щекой о него трется, слизывает проступившую на головке смазку, языком толкаясь. — Хочешь? — спрашивает Сонхва, стреляя в Хонджуна глазами. Юнхо обдает дрожью от того, что его так открыто предлагают, будто его и нет тут вовсе. Хонджун поджимает губы, не отвечая, и взгляд Сонхва снова леденеет. Он отпускает Юнхо, отстраняется, встает на ноги, смахивая все удовольствие и тепло со своих коленей. Хонджун опять ведет себя плохо, он не умеет, как Юнхо, по щелчку выключаться, и — Юнхо чувствует это своим разгоряченным, выкрученным на полную восприятием — Сонхва это ужасно раздражает. Он тянет Хонджуна вверх за плечо, почти швыряя его на Юнхо, заставляет на него забраться. Смотрит на Юнхо, склонив голову набок. — Проверь, готов он к тебе или нет. Должен быть готов, но он иногда дураком бывает и не слушается. Юнхо кивает, вжимая Хонджуна в себя ближе, скользит пальцами между его ягодиц, тыкаясь ими между. Хонджун влажный и напряженный, но когда Юнхо вдавливает пальцы внутрь, раскрывается, пропуская его внутрь, вздрагивает весь, хотя Юнхо просовывает их в него только по первые костяшки. — Сколько? — спрашивает Сонхва, скрестив на груди руки. Юнхо сглатывает, отвечает: — Три, — и разводит их в сторону, вырывая из Хонджуна череду сбившихся выдохов. — Значит, хоть на что-то он сегодня и годен, — бросает Сонхва таким тоном, что Юнхо чувствует, как Хонджуна встряхивает всего не то от радости, что похвалили, не то от фрустрации, что Сонхва с ним так обращается. — Он твой, Юнхо. Делай с ним все, что захочешь, это твой вечер, ты этого заслуживаешь. Хонджун не успевает даже бросить на него взгляд исподлобья, потому что Юнхо утыкается членом в его отверстие, другой рукой за бедро его придерживая, а потом входит одним долгим, растянутым во времени движении, пока не оказывается внутри полностью. Хонджун дрожит, стонет, бьет по его груди ладонью, роняет на его плечо голову, пытаясь отдышаться. Юнхо наблюдает за ним, как завороженный, а потом приподнимает его, только чтобы насадить на себя снова грубо и резко, не жалея. Есть что-то захватывающее в том, как Хонджун плавится и теряет малейшие остатки контроля, стоит начать его трахать. Его тело в руках Юнхо кажется совсем крошечным и бестолковым, созданным только для удовольствия, и Юнхо толкается в него сильнее, и сильнее, проникает глубже, впиваясь в него пальцами. — Нравится? — спрашивает Сонхва, к уху Хонджуна наклоняясь. — У Юнхо такой большой член, что ты даже говорить не можешь? Он так глубоко, что я, наверное, смогу его почувствовать, если до твоего живота дотронусь. Но я не дотронусь. А ты не кончишь, как бы хорошо тебе не было, пока он тебя трахает, тебе это понятно, Джун-и? Юнхо совсем распаляется от этого, набирает темп такой бешеный, что Хонджун на его коленях дрожит глупым, бестолковым, но таким приятным болванчиком, от каждого его дерганого, отчаянного движения. — А вот ты можешь кончить, Юнхо, — продолжает Сонхва, из-за головы Хонджуна на него выглядывая. Его глаза такие темные, что Юнхо знает, что даже если захочет, не сможет ослушаться. — Прямо в него. Так глубоко, чтобы он не мог этого не почувствовать. Правда ведь, он красивый, когда даже в такие моменты продолжает бороться? — Да, — говорит Юнхо, и Хонджун сжимается на его члене, чуть не плача, когда Юнхо толкается еще несколько раз в него, кончая так ярко, что у него сводит все тело напряжением и удовольствием. Юнхо поднимает его лицо к себе за челку, целует его влажные от слез щеки, бормочет, губами его скулу задевая. — Самый красивый. Я бы так вечность провел, хен, в тебе. Кончал бы в тебя так много, чтобы внутри уже ничего не могло удержаться. Я же знаю, тебе всегда мало, поэтому надо больше стараться. Я хорошо справился? — Ответь ему, Джун, — требует Сонхва. Хонджун всхлипывает. Его стоящий член, влажный и покрасневший, утыкается в живот Юнхо, но он ничего с ним сделать не может, поэтому просто выдыхает: — Да, хорошо, очень хорошо, — а потом мажет губами по шее Юнхо, снова на него оседая. Юнхо чувствует, как стекает его сперма по его бедрам, когда Сонхва приподнимает Хонджуна над его коленями, и его член из него выскальзывает. Он вымотан до предела, но все равно смотрит жадно, как выгибается спина Хонджуна под ладонью Сонхва, когда тот входит в него, наполняя его снова. Сонхва целует Юнхо, трахая Хонджуна, распятого между ними, как тряпичную куклу. Юнхо растворяется в этом, растворяется во всем, что они дают ему почувствовать и увидеть. — Вот так, — говорит Сонхва, отрываясь от него. — Тебе все еще мало? — Нет, — отвечает Хонджун. — Молодец, — выдыхает Сонхва, прикусывая его шею, глаз от Юнхо не отрывая. — Тогда можешь кончить. Юнхо смеется счастливо, когда Хонджун царапает его плечи, воет, ртом в его шею утыкаясь, чтобы скрыть свое наслаждение. Эйфория, которой было так много, что ему проще было умереть, чем до конца ее прочувствовать, растекается равномерно по телу и успокаивается. Сонхва смотрит на него с гордостью, Хонджун льнет к нему, как к спасательному кругу, и остаток ночи они проводят в спальне, сцепившись в одно целое на постели. Хонджуну все еще мало, и иногда объятия снова становятся сексом, и успокаивается он только ближе к утру, засыпая в их руках. Сонхва выглядит уставшим, когда дотрагивается до лица Юнхо, задремывающего на своей стороне кровати, но улыбается ему очень мягко и искренне, когда Юнхо с трудом распахивает глаза, чтобы посмотреть на него. — Я правда рад, что тебе дали эту награду, — говорит Сонхва обычным своим голосом, поглядывая на него над плечом спящего Хонджуна. У Юнхо что-то сжимается в груди, когда он кивает, дотрагивается до его руки своей, переплетает их пальцы. Обычно после такого он снова вспоминает о страхе, но сейчас, рядом с ними, не может даже вспомнить, почему. — Спасибо, — говорит Юнхо. Актер Юнхо. И пусть это только начало, останавливаться он не будет — лишь бы они и дальше смотрели на него с таким теплом и восхищением. Даже если он упадет, его подхватят, не дадут возомнить о себе слишком много. Слова врут, но тела говорят ничего, кроме правды, и Юнхо забирает ее себе до последней крупицы, запечатывая и свой успех, и свое право им гордиться. Он тоже лицемер, не умеет быть счастливым сам по себе, но ему повезло, потому что сам по себе он никогда не будет. Улыбка сама к его лицу липнет, тихая, спокойная, когда он засыпает. Сердце перестает стучать, как бешеное, сливаясь в унисон с ритмом их дыхания. Юнхо просыпается утром и чувствует себя потрясающе.