Wakai Kami 3. Mimik

      Планет Земля, Евразийский континент.

      20** год, 31 декабря.

      Александр Иванов, рядовой обыватель.

      В году, мал-мала, всего-то два толковых праздника. Таких, чтобы по-настоящему, чтобы хоть на каплю душевных и без притворства местами — Новый год да День Космонавтики. На чём скромный перечень и завершается, скромно глазёнки потупив. Но даже «избранные» в последнее время как-то лажают, подозрительно на регулярной основе жлобливо недодавая положенного, праздничного. Или обещанного — тут кому как. Воспоминания о беспечной поре под названием «детство» с каждым годом глубже и глубже тонут в бледных пучинах безвременья, как угли в костре под толстым пепельным слоем — где-то там ещё есть, обязательно, ещё даже могут светить, о себе напоминая, но не обжигают уже, едва-едва греют. Искренние до наивности мечты о бескрайних далях Вселенной и о светлом будущем для всего Человечества на «просторах ея» — просто так, даром, потому что не жалко, — истираются об неумолимое осознанье реальности. Как та самая былинная «лодка» в щепки бьются об быт — незаметно, но пугающе быстро. Хлоп! И вот уже праздничный вечер в канун Нового Года неприятно удивляет тем, что совершенно не сумел удивить.       К празднику без праздничной атмосферы все привыкли давно. Норма. С постными минами принимают в подарок надежды на новые старты, новые мысли туда же, всякие там новые шансы и неприметно откладывают это богачество в угол подальше, как бесполезное. А может и не все. Может, я один такой недотёпистый недотёпа, на весь белый свет уникальный, «йаркая» и неповторимая «снежинка». В чём, впрочем, весьма сомневаюсь. Но сколько б в реальности ни было нас, «недотёп», а у меня персонально надежд всяких-разных и не сбывшихся столько, что их просто складывать некуда — валяются полуистлевшими трупами в глубинах сознания. Страшно ходить мимо них — тронешь мечтой, а они как завоняют. Только место полезное занимают зазря. Мог бы ведь жить себе не тужить счастливым, наглым быдланом, тугоумием благословенно спасённый от всяческих мыслей даже с намёками на что «философское», но нет — бестолковый мечтатель. Такой же пустой, как пустые мечты, от пустых ожиданий которых, не защищённых могучей детскою верою в лучшее, нет смысла ни крошки. Как нет и спасения от них. Вот нафига мне надежды? Мне уже почти сорок — куда я их дену? Лучше б главный праздник в году приподнятое настроение подарил, вместо надежд. Угрюмые хмыри вроде меня хорошему настроению страсть как рады — нам, угрюмым хмырям и «хмырицам», оно особенно «в кассу», чтобы потом в своё удовольствие угрюмиться больше обычно.       Хотя, если подумать, не нагребая на себя пуху трагичности, то я всё же весельчак по натуре, латентный хохмач. Последний раз улыбался всего каких-то три недели назад. Или четыре? Не помню уже, но недавно совсем, это точно. А то, что немножечко интроверт да постоянно с мрачной физиономией хожу — так это… Так это просто имидж такой, казаться угрюмым. Разве он что-то меняет? И приподнятое настроение — «дух Рождества», если не по-нашему, — это единственное, что могла преподнести мне новогодняя ночь. Могла ведь, сучка такая, и не подарила.       Она вообще стала последней для меня в «этой» жизни.       Хотя, погодя, я уже и не уверен как-то. Ну, в смысле, а имею ли моральное право так яро жалеть о своей скоропостижной кончине? Не, разумеется, пускай и дурак, но не настолько — конечно же, понимаю, что никто в светлой памяти и при здравом рассудке не скажет, что умер заслужено — мол, поделом мне, «редиске». Но если хоть на секундочку отбросить шкурный вопрос, изобразить позу философа и посмотреть на ситуацию объективно, то остаются очень неприглядные факты: я — самая заурядная личность. Без самокопаний, а в том смысле, что мир просто не заметит потери настолько скромной «песчинки». Уж поди, этой ночью померли люди гораздо более важные обществу. Я же нужен только себе одному. Может, их обида «весомей» моей? Впрочем, пусть я не самый заметный жук в этой куче компоста, пусть не самый полезный, не самый удачный как личность, как мужчина и как человек, один из великого множества таких же тихо стареющих офисных «воинов» без семьи, без друзей и врагов, но даже для мрачноватого скромника вроде меня жизнь сама по себе чертовски приятная штука. Мне очень нравилось жить — а кому нет?! — не опираясь ни на кого. Ожидать лишь от себя и спрашивать только себя. Мне нравилось быть одному, это мне не мешало. Действительно ли я любил одиночество или малодушно прятался за ним от собственной неспособности построить общение с представителями своего вида — уж и не знаю. Но одиночество научило полезному — первой жизненной мудрости. Для чувства стыда очень полезно опустить тот унизительный факт, что «Первая Мудрость™» посетила светлую голову почти в сорок лет, но она нашептала, что всё в жизни — тлен. Ох! В тот момент, когда внезапно «прозрел» с чащкой кофе в руке, я ощущал себя Сократом и Диагеном в одном флаконе, хотя откровение из разряда «почувствуй себя эмо-позёром». И всё же, что-то в этой примитивной сентенции крылось: всё сущее из тлена пришло и в тлен обратится, сколько бы ярких эпитетов человечество не лепило вокруг сей кучки из праха. Казалось бы, истина элементарно простая и даже тугосери ясельной группы детского сада способны её осознать. Но у меня, чтобы не просто понять, а прочувствовать самую «мякотку», ушёл весь отмеренный срок бытия. Какова же ирония.       Но даже так тленная жизнь, без всякой цели горящая, всё равно ценна и прекрасна. Она рождала такие моменты, ради которых, наверное, стоило вместе с Вселенной посмеяться над её самой злой шуткой — над зарождением Разума. И моё одиночество этим мгновениям совсем не помеха. Оно оттеняет их, контрастно выпячивая. Делает ярче. Да и какое одиночество в наше-то время, когда чуть ли не каждая уважающая себя кофеварка своим долгом считает дать возможность выйти в Сеть да пообщаться хоть с другим концом света, а уж только затем предлагает «жмыхнуть» чашечку кофе.       Может быть, я только думал, что одинок, а на самом деле повзрослел только телом, но не сознанием. Но мне нравилось моё одиночество посреди предновогоднего, едва подморозившего вечера. В левой руке — пакет-майка с кремовым рулетом и бутылка игристого, чтобы по традиции хоть чем-то занять последние часы до полуночи. В правой — смартфон, на котором в сенсорно тактильных перчатках листаю пикантные «арты», новинки от любимых «хентайных» художников. У них, ожидаемо, как и всегда в это время, всё полнилось, бурлило и разрождалось однообразно-тягомотною и невероятно тоскливою похабенью с опостылевшими шапками «Санты», мешками подарков да красными носами оленей Рудольфов. Но и так хорошо — лучше, чем вообще ничего.       Пушистые снежинки падали на экран, мгновенно стекая мокрыми капельками — зима в кои-то веки расщедрилась и удосужилась не просто снежком поделиться, а «ультанула» восхитительным снегопадом. Улицы припорошила белоснежным пухом, замела — словно нарочно под Новый Год, — в честь чего серый в последние месяцы город будто оделся в нарядное облако. Он снова выглядел свежим, опрятным и молодым, отчего жизнь тоже засияла чуть ярче, показалась капельку увлекательней. «Красивишно» стало вокруг, «симпатишно». А то я ведь забывать уже начал, как выглядит вживую этот долбаный снег.              На пару-тройку шагов впереди меня прогуливалась молодая ячейка общества: «папа, мама, я — дружная семья». По всему видно или, скорее, слышно — славные люди. Родители вели мелкого сынишку за руки — «спиногрыза» выгуливали, и о чём-то увлечённо болтали друг с другом. Малец же счастливо скользил юзом по скользкому снегу обувкой и так задорно смеялся, предвкушая подарки от Деда Мороза, что этот его детский задор вызывал во мне невольную зависть.       Молодая мамуля была как раз в моём вкусе. Не знаю, какова лицом, но со спины — приятно упитанная как раз там, где надо. И достаточно смелая, чтобы демонстрировать всем свою «сдобность» на грани, самонадеянно щеголяя смачной задницей в не по сезону тоненьких штаниках. Но при этом оставалась недостаточно толстой, чтобы расплыться обрюзгшей, жирной квашнёй. Идеальная женщина, как по мне. Хотя, скорее, идеальная самка по первому взгляду — с такою-то задницей чего б ей не стать идеальной? А какой она человек — чёрт её разберёт, на глазок ведь не определить.       Я топал следом, буквально след в след скрипел свежим, рыхлым снежком. Время от времени отрывался от своих разухабистых «членодевок» и невольно вскидывал редкие взгляды на симпатичный попец, что так увлекательно перекатывался из стороны в сторону. Но смотрел больше затем, чтоб не врезаться по оказии в этот упитанный «бампер», чем ради пошлого любования. Чуял себя третьим лишним в приватной беседе, хотя даже не вдавался в суть их разговора. Слышал, да не слушал — не имею привычки подслушивать, да и не интересно совсем. Уже года четыре как окончательно перестал понимать, зачем «им» всё «это», если потом после тебя всё равно ничего не останется? Да, потомки с наследием — это святое и все дела, но если не юлить жопой, то какой смысл идти на поводу у своей биологии? Потому что был секс и так «заведено»? Потому что без «спиногрыза» счастья нет? Возможно. Не знаю. А мне вот вполне хватало для счастья лишь нарисованных девушек с очень толстыми пенисами. Да, я очень счастливый. Ага, а ещё умный, красивый, но самое главное — скромный до ужаса. И мрачный, как ядерный гриб на закате — бабы не любят таких философов доморощенных и тоже уже как пару лет не глядят в мою сторону.       Впрочем, желанья смеяться над молодой семьёй не возникло и в мыслях — даже моему ханжеству предел есть. Скрытый гения я или просто откровенно беспросветный еблан по жизни, о себе невесть что возомнивший, но уж точно не мне, не знавшему, что такое жена и ребёнок, изображать из себя всезнающего «д`Артаньяна» и оценивать других за желание иными путями отыскать своё счастье. Мы просто двигались с семейством одним общим курсом, в едином временном русле, но будто в разных Вселенных.              На светофоре новогодняя ночь сбросила свою лживую маску благости и показала мне «средний палец», скабрезно оскалившись — видно, даже её доканала «духота» моих дум. Понимаю — и сам временами от собственных занудств устаю.       Краем глаза я заметил, как симпатичная попа мамули аппетитно дрогнула «булочками», тронулась с места — «ага, значит зелёный горит?» — и тело на автомате поспешило за ней следом, как крысы за дудочкой крысолова. Я уткнулся носом в смартфон, стирая капли от талого снега и топая в ягодичном «кильватере» мясистого ориентира. Мимоходом подумал, что если бы родился женщиной, а не мужчиной, то наверняка пожелал бы себе такую же роскошную задницу. Но мамуля эта, поди, наверняка же себя толстой считает? Ещё одна недотёпа…        Слева внезапно ударил слепящий свет фар, как клещами, наживо, вырывая сознание из порочных мечтаний о брызжущих семенем футанари. Будто в самое ухо грянул дикий рёв многосильного дизеля, словно доисторический ящер драл глотку, и я лишь успел вскинуть голову. Оцепенел всем нутром от какого-то «механического» ужаса, что перепуганный кролик. И не иначе как чудом отыскал в себе силы — со всей дури навесить пинка пацанёнку перед собой, ударил мелкого ногой между лопаток. Парнишка немного отстал от родителей и его едва не забрал ослепительный свет рычащих дизелем фар…       Я и не думал геройствовать, я вообще ничего не успел толком понять в этот момент, даже испугаться нормально не смог! За меня всё сделал чёртво рефлекс — как-то само собой получилось, блядская «биология» сработала впереди мозга! Нога взбрыкнула в испуге… а затем нутро прошиб треск лопнувших от удара косей и жуткая боль разорвала тело обжигающей вспышкой! Вышибла воздух из лёгких, затопляя сознание ватным гулом и ужасающей мукой. Взгляд заволокло ослепительным светом… и всё отступило!              Я рухнул плашмя на гладкий, будто из стекла отлитый пол и со всего маху треснулся о него головой — аж в мозгах загудело. Застонал, с новой силой чувствуя боль и с кашлем глотая воздух, наполненный странными привкусами. А где-то сбоку, совсем рядом, мне вторил полный ужаса, невразумительный визг на высоких тонах, улетающих куда-то аж за грань ультразвука — как будто мерещился тот малец на переходе.       «Обоих за раз, что ли?..» — всплыла тяжёлая мысль.       С рассечённой брови на пол побежали алые капельки, разбиваясь кляксами на полированном зеркале подо мной, но не смачивая его и перекатываясь отдельными шариками, словно ртуть. Из глянца толщиной как будто в несколько метров мутного льда, из его полупрозрачного отражения таращился другой я, полотняно-бледный от ужаса, с выпученными в страхе глазами и с перекошенным в немом крике ртом. Но целый по какой-то причуде, а не раздавленный в фарш…              Сердце, трепетавшее спятившим зайцем и готовое выломать рёбра да выпрыгнуть из груди к чёрту, слегка уняло бешеный бег и взгляд мой немного оттаял, заметался по сторонам:       «Что?.. Что, блядь, происходит?! Я, сука, м-мёртвый?.. Или как?! Какого хера?..».       Дрожащие мысли взвились и канули в паническом вихре смятения, но тут глаза резануло ослепительным светом, будто мощная «галогенка» полыхнула прямо в упор. Словн оиспепеляющий лазер из старой фантастики полыхнул по сетчатке! Я зажмурился, истекая слезами и с содроганием ожидая очередной удар многотонной махины.              Понадобилось целая вечность — секунд пять или шесть мятущейся паники чтобы понять, что свет исходит от невысокого постамента шагах в двадцати от меня. И его источник не движется с места. И страшного звука тоже нет рядом. Только плаксивые всхлипы по левую руку.       Я тут же уселся на задницу, трясущимися руками укрываясь от яростных лучей, что били в лицо уже почти осязаемо, как струи жара из доменной печи. Почуял боль в разбитой брови и только её — уловил прикосновение к прохладному полу, вкус собственной крови на губах. Ощущал даже полный странными ароматами воздух, который казался кипящими клочьями раскалённого пара. Как для мертвеца, слишком многое меня беспокоило и кроме страха, терзавшего душу!       «Т-так живой, д-да?..» — заплетаясь даже в мыслях, колыхнулась истеричная радость, пока слезящиеся глаза пытались разглядеть свежую кровь на дрожащих руках. — «Ну, п-пиздец, сукаблянах!..»              Сияющий свет внезапно дрогнул. Не мигнул, как лампа в «софите», а как-то по особенному «всколыхнулся» с глухим, сочным и чертовски красивым звуком, словно в самой толще свечения раскатились мягкие волны. Всё равно что на поверхности озера в полный штиль. Он «взволновался» на миг и… внезапно заговорил нежным голосом!       Я замер, совершенно сбитый с толку оглушительным когнитивым диссонансом. Оказался до глубин подсознания шокирован, ошеломлён и напуган, но не чем иным, кроме как необъяснимым и всеохватным умиротворением, которое исходило от этого голоса! Одним только бархатным тембром сия тихая речь махом выдернула меня из цепких лап паники, заволакивая разум паутиной мягких звучаний и выталкивая неконтролируемый ужас за пределы сознания. Голос, наполненный совершенно неслышным, но настолько же явным переливчато-рокочущим гулом, мог бы принадлежать и молодой ветреной девушке, и рассудительной, зрелой женщине, повидавшей немало за свою жизнь. И даже та милая «попка» на светофоре вполне могла изъясняться с помощью этого воплощения женственной нежности. Голос звучал успокаивающе.              — Сердечно благодарю тебя, храбрая героиня, — с нотками кротости обронила его обладательница. — Ты оказала мне великую честь, когда откликнулась на мой зов!       Сияние потускнело и почти угасло. Слепящая ярость «сверхновой», что выжигала сетчатку напалмом, утихла до безболезненной силы лампы в торшере. Вокруг меня побежали мягкие тени, в окружении вновь проявлялись контраст и объём.       Свет померк и я вскинул голову, трясущейся рукой утирая лицо и выдыхая остатки паники. Растерянным взглядом наткнулся на очаровательную женщину с соломенно жёлтыми волосами до талии, полных прядей из платины! Странная незнакомка, из-за спины которой исходило сияние — «за ней прожектор, что ли, стоит?» — без зазрения совести могла бы назваться прекрасной, настолько её нежный лик и чувственное тело поразили меня. Она обладала какой-то совсем уж неземной, немного даже пугающей красотой — я таких ни разу не видел в живую и на миг совершенно забылся. Как дурак пялился на неё с разинутым ртом, окончательно упуская нить понимания.       «И где я, бля? В предсмертном бреду?..»       «Какой, нахрен, бред, после грузовика?.. Размазало к чёрту…»       «Но такие ляжки только ж пригрезиться могут… Таких — не бывает…»       «И где тот грузовик блядский?! Что за мудак пидоглазый по городу носится в такой снегопад!..»       «А с пацаном всё же хорошо? Чёрт, крепенько я его приложил… Не сломал бы чего…»       «Что за бабища такая шикарная и… И какого чёрта она, бля, светится?!»       Голову упорно не покидали тревожные мысли о том, что мне ничего не мерещится и прекрасная женщина в коконе света именно лучится изнутри. Не сухо сияет, как стекляшка от лампочки, вымазанная люминофором, а излучает свет мягкий, едва уловимый, почти нереальный. Ещё и поза её со сведёнными будто в молитве ладонями, что покоились на высокой, пышной груди — она невольно настраивала на торжественный, таинственный лад. Всё так по-взрослому и немного зловеще. А этот взгляд из-под томно смежённых век: я мог бы поклясться, что радужка нежной красавицы действительно излучала сияние цвета лазури!       Хотя, чему удивляюсь, оставшись в живых после «поцелуя» с радиатором грузовика.       «А был ли он?» — в мыслях заворошилась растерянность. — «Как-то всё чересчур нереально…»       Хотя ощущения с мыслью не бились и оказывались реальнее некуда… но что, если просто на снегу поскользнулся да головой треснулся о бордюр, а остальное — нафантазировал? Лежу в больничке без памяти и грежу о бесподобных ляжках шикарной девахи просто потому, что в последний момент любовался попкой молоденькой мамочки? Молодые мамочки — зло, получается?       Это вполне могло статься правдой и всё объяснить, если б только не боль. Она тоже слишком реальна. И хруст костей в теле, и удар головою об пол из «стекла» ставил крест на нелепой теории…              Очи незнакомки угасли, перестали сиять, обретая привычный человеческий вид — со зрачками и радужкой. А затем женщина неожиданно посмотрела на меня, одарив на мгновение таким острым взглядом, словно иглою жучка насквозь проткнула… и взгляд это мне совсем не понравился.       Я невольно вздрогнул всем телом, по непонятной причине ощущая себя полным ничтожеством. Захотелось отвернуться, уставиться в пол, прикрыть ладонями голову. Никогда ж не мечтал раболепно припасть к стопам великолепной красотки, чтобы радостно лобызать её ножки и смотреть снизу вверх с рабской услужливостью, но вдруг оказался на мгновенье морально задоминирован «в ноль» и совершенно раздавлен всего лишь мимолётным движением глаз! Сквозило в её больших, лучезарных очах нечто такое, что совершенно не строилось с чувственным обликом кроткого, пышногрудого ангела. Во взгляде полыхало презрение в мой адрес, которое она не пыталась скрывать. Или даже брезгливость?       «Чего её плющит-то так, будто я ей борщ хуем помешал или и того хуже — денег должен и не отдаю уже месяц?»       Происходящее всё больше напоминало феерию сонного бреда, цепочка событий в которой совершенно не обязательно следует хоть какой-нибудь логике. Я попытался поскорее разобраться в моменте, с трудом вскидывая трепещущий взгляд на лучезарную женщину.       — Ты… Ты ангел? — брякнул первое, что пришло на ум, и устыдился того, насколько нелепо это звучало.       Сказал, лишь бы не молчать и услышать собственный голос. Подумал, что тороплюсь с выводами — может, она злобно зыркает именно из-за того, что так откровенно на неё пялюсь? А девки такого н елюбят. Ну, точно — это просто недопонимание. Меня же многотонной махиной размазало… ну, вроде как размазало и убило до смерти. Наверное. Но я до сих пор живой по какой-то неизвестной причине и гляжу, внезапно, на сказочной красоты существо. Я же не нарочно пожираю эту неправдоподобную красоту взглядом! Понимаю её возможное недовольство, но и моей вины нет в том, что она настолько обворожительна.