Wakai Kami 3. Mimik

      

* * *

      Делили долго. Делили тщательно и очень скрупулёзно, потому что иначе — никак. Ещё до начала Дамота несколько раз напоминал, что в случае удачи все получат абсолютно равные доли, независимо от срока участия в группе, как новенькая Моша, или от вклада в процесс «взлома», как слабенькая в этом плане Сильда. Кор видел, что не может допустить ни единой ошибки — его люди, разозлённые, истощённые морально и физически, балансировали на грани срыва. Они оголтело бежали за зыбкой мечтой о скорейшем обогащении, бежали от мысли о том, что всё окажется совершенно напрасно, цеплялись за хлипкую надежду… и внезапно споткнулись о натуральную гору драгоценных металлов! Такой поворот мог свести с ума даже самых стойких, а катализатором к взрыву могла послужить малейшая мелочь, мизерный повод, самое незначительное раздражение. Ребята готовы были потерять голову от обуявшей их жадности, а потому командир дальновидно не допускал даже шанса для возникновения зависти или недовольства.       «Всем поровну, и точка!» — тоном припечатывал он.       Впрочем, это совершенно не значило, что оставшаяся в городе малая часть группы «Серебряных» из числа резерва получит хоть что-нибудь. Они вообще ничего не узнают. Ни им, ни пая в общий «котёл», ни взноса в казну гильдии — это решение всплыло как бы само по себе, но оказалось поддержано всеми единогласно. Даже неопытные Тамирона и Сильда, как девчонки, имевшие в группе наименьший авторитет мнения, выступали за молчание и оказались поддержаны всеми. Никому и ничего, кроме тех, кто непосредственно поучаствовал телом и делом. Никому, потому что ставки разом взлетели чересчур высоко — даже одной доли хватало с лихвой, чтобы незамедлительно забросить с концами опасное дело наёмника и безбедно осесть где-нибудь на столичной окраине, прикупив славный домишко и пару десятков акров земли. Такого шанса лишится нельзя, ни за что, ни под каким благородным предлогом — дважды на одну жизнь такое не выпадает. Поэтому главное провернуть дело так, чтобы никто посторонний не прослышал и не задумался даже, откуда вдруг у «Серебряных» взялись настолько сумасшедшие деньги? Если не торопиться, если не сорить монетой налево-направо, бездумно растрачивая средства на всякие глупости, то гарантирована счастливая, сытая жизни и спокойная старость в достатке. Всё, о чём мечтали эти люди и чего желали добиться в весьма отдалённом будущем, ради чего рисковали своими жизнями, вдруг само упало им в руки и прямо сейчас покоилась в недрах дешёвых волшебных хранилищ!       Однако…       Одной доли уже хватало на многое, даже на самые смелые мечты. А что, если долей окажется две?..              Предчувствие вызрело — Моша и Глоурис украдкой переглянулись, обмениваясь тревожными взглядами. «Думая» животами — положившись на интуицию, — они угадали. Наёмница даже выступила чуть вперёд, готовая прикрыть щитом подопечную, хотя в этом не пока не было необходимости — алчной злобы ещё не скользило во взглядах. Не промелькнуло даже полунамёка на то, что надо бы снова поделить доли, но по иному, по-новому, «по-справедливому». Но все прочие также осознали внезапно нависшую над ними опасность, точно так же, как «коллективный» групповой разум незадолго до этого принял решение не делиться информацией о добыче за кругом активного состава «Серебрянных». Второй ярус лабиринта дураков не терпел и шалые улыбки на лицах людей обратились в натужные маски напускного веселья. Взгляды стали куда настороженней и острей.       Моша неприметно отступила назад, уткнувшись поясницей в округлое пузо Глоурис. Защитница-то защитницей, но что она сможет одна против десятка?              Тамирона и Сильда с алчностью прикарманили свои доли. Даже Моша пала под натиском соблазна и взяла золото.       «Опасность? Пф-ф!.. Что за ерунда! Да, пованивает говнецом, но в первый раз что ли?» — храбрилась Менеус.       Соблазн столь велик, а она к риску привыкла и до конца не решилась отказаться от своей жадности. Однако Тассельландра, не ослеплённая погоней за рыжим металлом, единственная в полной мере осознавала, в какое же опасное дело они впутались. Полукровка видела это, но лишь ей одной хватило силы воли, чтобы добровольно отречься от безумных богатств. Предчувствие не обмануло — анальная ловушка, как роковая красотка, принесла разлад в дружную группу.       Девушка не решалась открыто скомандовать своим подопечным и попыталась взглядом одёрнуть хотя бы Менеус, очи которой поддались и заполыхали жадностью, и которая, как Тассельландре казалось, совершала очень большую ошибку. Сказать это перед всеми Глоурис не рискнула — попросту попбоялась. А на её «многозначительный» поцелуй наёмница ответила почти машинально, целуя Тассельландру в ответ. Сутки назад такие игрища двух соблазнительных дамочек у всех на виду заставили бы «Серебряных» пролиться морем сальной иронии, но нынче никто как будто вовсе не видел, что полуэльфийка жмётся всем телом к Менеус.              Тассельландра сдалась — она не Святая из Церкви, чтобы помочь даже тем, что этого не желает, — и просто сказала, что ей самой деньги не нужны, совершенно. Алхимия кормит, а с большими финансами она всегда ладила скверно, что оказалось не спонтанной придумкой, а вполне себе правдой. О которой все в курсе и которая годится, как формальная причина не пачкать руки от непонятное золото. Но это же могло стать мотивом подозревать её в чём-то: кто в своём уме откажется от такого богатства?       Длинноушка попросила лишь небольшое, самое простое колечко. Чтобы хоть как-то размыть подозренье в свой адрес, сказала, что хочет лишь что-нибудь на память и, желательно, для ускорения восстановления магии. Сказала, что так истощила силы своим чародейством, что не скоро вновь пойдёт в подземелья. На самом же деле она с огромным трудом умудрялась прятать «беременный» живот под одеждой, о котором знала лишь Моша и который снова полнился и бурлил сгустками маны, способными насытить Ядра пяти чародеев одного с Глоурис ранга. Девушка попросила кольцо просто для отвода глаз, чтобы её не начали ни в чём подозревать, потому как лица товарищей постепенно превращались в холодные добродушные маски, жадно глазевшие на вдруг оказавшейся бесхозную пусть и не кучу, но кучку богатств.       Рури сам выбрал для наставницы «откупную» и сунул ей в руку первое, что выхватил из завала драгоценностей — огромное состояние сделало его дерзким. Парень даже не глянул, что именно взял — Тассельландра получила кольцо, которое с помощью магии облегчало схватки роженицы. Она поняла это, по привычке «прощупав» вещицу магическим зондом. Дешёвая штучка, невесть как затесавшаяся в ворох богатств, ценная только золотом, на котором высечена чародейская вязь. Изготовить такие простенькие артефакты по силам и Рури, и Сильде с Тамироной — любому новичку в изучении магии. Но Тассельландра не возражала и приняла свою новую «долю». Всё, что ей нужно — плескалось вязкими сгустками на дне заветной колбочки. Оставалось лишь выбраться из лабиринта Тиакура и…       Чародейка неприметно огляделась по сторонам и поняла, что осталась одна. Уловила лёгкий, неприятный озноб между лопаток, замечая лихорадочно блестящие взгляды товарищей…       

* * *

      Группа выгребла из тайника всё, до самой последней монеты. Даже трухлявый сор перерыли три раза, чтобы не пропустить вообще ни единой мелочи. После чего причин для задержки не оставалось и все резко заторопились в обратный путь.       Перед самым отбытием Рури подобрал с пола грязную, некогда обглоданную гоблинами берцовую кость какого-то монстра и побежал к магической заднице, игнорируя приказ Дамоты. Задержал дыхание, ненадолго защищаясь от чарующего влияния пошлых дурманов, и ради «смеха» вкрутил кость в анус магической анальной ловушки.       Старик не ворчал, провожая взглядом молодого балбеса. В иное время он бы здорово осадил и отчитал наглеца за неподчинение прямому приказу. Быть может, даже перевёл бы в резерв, но сейчас не сказал ему ни единого слова. Промолчал, даже когда Сирак — не салага, а вполне себе опытный! — также нарушил приказ, подбежал к упругим ягодицам в стене, ребячески изогнулся и крутой струёй просто помочился на них, выражая всё своё презрение. Струйка ударила по округлой попке, потекла промеж «булок», орошая вагинальные губы, а Сирак оглянулся на старшего, сияя наглой улыбкой в готовности к гневной головомойке. Богатство, сложенное в паре магических «шкатулок» — в одну всё не уместилось, — избавило его от страха изгнания из большого и перспективного отряда под началом достойного лидера. Но старый Кор лишь головой покачал и скомандовал выдвигаться.       Сирак уже неплохо изучил старика и не мог не заметить полное отсутствие реакции с его стороны, тайком усмехнулся. Решил, что Дамоте, наверняка, хуже других из-за того, как же он просчитался на посту командира и едва всех не угробил, самонадеянно кивнув в атаку на дурацкий гоблинский табор, в котором притаилась опасная задница. Парень предположил… и ошибся. Дамоте Кору было тяжко смотреть, как его подчинённые издеваются над беззащитными ягодицами.              

* * *

      

Планета Эзеон, континент Релия.

Королевство Грейкасл, провинция Моата.

22 год эры Вторжения, 11 марта.

Лабиринты Тиакура.

Призванная героиня Уно Макото.

             Святая уверенно вела группу вглубь лабиринта. Она впервые проходила по его тесным каменным коридорам и просторным, пустующим колоннадам, заполненным светокамнем, осколками древности и всевозможной угрозой, но верная Агнешка, как будто знающая и умеющая вообще всё на свете, отлично ориентировалась по карте.       На скорости движения не повлиял даже уход их следопыта Диего, который у самых врат лабиринта сказал, что дальше им не по пути и он покидает команду. С улыбкой добавил, что он уже не в том возрасте, чтобы горцевать молодым козликом и поспевать за энергичной и полной сил Святой героиней. Теперь его удел — неспешно бродить по лесам да полевать зайцев.       Он говорил ещё что-то, находившее отклик в поникших взглядах товарищей, но Макото не слушала брюзжание старика. Она уже не та наивная школьница, что прежде, и прекрасно понимала, отчего Диего уходит — он просто стыдится своей беспомощности перед девчонкой, которая ему во внучки годна. Вот и придумывает, что угодно, лишь бы оправдаться перед другими и оправдать себя в собственных же глазах.       Уно разозлил такой ребяческий подход к делу. Девушка прямо заявила, что все они подле неё на добровольной основе, вольны уходить в любое время и когда им заблагорассудится. А потому старику незачем изобретать отговорки — в конце концов, они не первый день путешествуют вместе. Пусть найдёт в себе смелость и скажет, как есть. Если же стыдно даже перед боевыми товарищами сознаваться, то Макото и без его признаний хорошо понимает, что Диего просто завидует чудовищной силе призванной героини.       — Да, я сильнее, я во всём лучше вас… Но я никогда не просила её, эту силу, — сказала Святая, на мгновение создавая в ладони сферу слепящего света и демонстрируя её остальным. — Я чужая здесь, но даже у меня, иномирянки, хватает ума, чтобы понять всю важность нашего дела. У меня хватает, а у вас — нет? Благополучие вашего… Вашего, не моего мира под огромной угрозой, но вы думаете о какой-то зависти?       В последние месяцы общаться со Святой становилось всё сложнее и Диего не стал открыто перечить. Виновато улыбнулся, покачал головой в попытке свести всё к шутке:       — Детка, я ж не то имел ввиду… Ты не подумай…       Грозная и прекрасная Агнешка заслонила Уно Макото своей грудью.       — Сколько раз повторять: обращайся к Святой с подобающим её титулу уважением!       Мужчина посмотрел на рослую женщину, которая была выше него на целую голову. Сестра Агнешка весьма ему приглянулась, ещё при первом знакомстве, когда он только встретился со Святой. Мужчина и в группу вступил лишь затем, чтобы поближе оказаться с такой приятной особой, как зрелая, обворожительная монахиня, явно не избалованная мужским вниманием. Но старые, подростковые ещё фантазии, до сих пор не отжившие в нём своё, без пощады раздробила жестокость реальности — непрерывная суета «героических» будней и погоня за достойными героини свершеньями не позволили Диего и Агне хоть сколько-то сблизится. Да и ледяной нрав самой сестры Агнешки не шёл сближенью на пользу. Очень красивая в свои годы, и безумно сексуальная для своих лет, она любила всем сердцем только Святую. На остальных же смотрела с тенью лёгкого пренебрежительного превосходства во взгляде. Диего иногда думал, что Агнешке бы родиться бравым, могучим рыцарем, а не соблазнительной женщиной…       Лучник вежливо поклонился:       — Прошу простить, Святая. Вы… вы абсолютно правы. Я… я поддался постыдному… чувству зависти, — он выпрямился и добавил. — Мне не место среди вас и лучше уйти.       Никогда в своей жизни он не говорил так высокопарно, отчего слова с трудом находились, совершенно не клеились одно с другим и звучали абсолютно наигранно. Однако посыл оказался понятен, хотя Уно Макото безумно хотелось отчитать старика, как ребёнка. Пристыдить не подобающим возрасту ребяческим поведением, но девочка промолчала.       — Всего хорошего, Диего, — просто сказала она, фривольным жестом руки предлагая лучнику удалиться незамедлительно. — Удачи тебе.       Тратить время на лжецов и завистников она не желала, но из её уст это прозвучало настолько сухо и безразлично, что даже богомолец Абобо, истовый в искреннем стремлении помогать Святой, отвёл глаза…              Днём позднее, когда группа достаточно углубилась в недра лабиринта Тиакура и пережила несколько незначительных стычек с мелкими тварями, уже мечник Хельм ошарашил внезапным признанием, что он тоже подумывал об уходе. Уж от кого, но не от него Святая ждала удара. Парень словно мимоходом обмолвился, что чувствует себя почти бесполезным в команде, ведь за время их спуска он даже не обнажил свой Меч Молний, не обагрил его кровью варгов — Уно Макото устраняла все угрозы сама. Конечно же, гоблины — это не те неприятели, убийством которых можно гордиться, но Эвенвуд уже едва поспевал за героиней — она оказалась гораздо сильнее и быстрее его.       Макото неприятно поразило признание человека, которому она доверяла почти в той же мере, как и Агнешке. Они ведь были знакомы ещё с той поры, когда оба носили нижайшие ранги. Прикрывали друг друга в сражениях, делили кров и еду, укрывались одним пледом на холодных привалах. А теперь и он так запросто говорит, что хочет сбежать? Ему тоже завидно? Или ему вовсе плевать на дело спасения мира и он в её группе только из-за Агнешки?       Не смотря на заметные перемены в фигуре, Уно Макото всё ещё во многом оставалась лишь девочкой, но девочкой достаточно умной, чтобы даже в неискушённой своей неопытности суметь различить, как окружающие смотрят на её защитницу в монашеской рясе. Совершенно не так, как на неё, на Святую. Даже чернокожий Абобо, столп веры и богобоязненности, давший обет безбрачия перед ликом Наамы, и тот иногда замирал и замолкал на привале во время молитвы, когда роскошная Агна на мгновение показывалась из палатки в одной полупрозрачной сорочке. Её бесподобное, плодородное тело, одним своим видом буквально молившее наполнить чресла монахини семенем жизни, привлекало внимание всех в её группе.       Макото чувствовала злость из-за этих завистливых взглядов. Ведь на неё, на Святую должны смотреть с обожанием! Она не понимала ещё, что ревнует не к чужому вниманию, а попросту завидует телу Агнешки. В девочке становилось всё больше от женщины — человек в Макото не поспевал за валом гормонов и Уно, неумолимо растущей, всё больше нравился Хельм не как друг, а как парень. Но он смотрел только на массивные груди Агнешки, иногда даже забывая моргать.       Когда Эвенвуд заявил, что тоже не знает, зачем нужен этой команде, Уно восприняла это, как плевок ей прямо в лицо и лишь сердито отмахнулась от его слов. Невольно вспомнила речь светлейшей Наамы, которая наказала того подлого человека, вместе с которым Уно Макото перенеслась в этот мир. Иногда, тихими вечерами, Святой казалось, что богиня чересчур категорична в решении и неоправданно жестокосердна в стремлении наказать. Но признание Хельма словно ниспослало «прозрение» девочке. С неприязнью осознала она: Наама абсолютно права — стоило обратиться к своему сердцу, как становилось кристально ясно, что все мужчины одним миром мазаны и всем им нужно только одно.       — Делай, что хочешь, — с недовольным видом ответила девушка, а затем едко добавила, — только под ногами не путайся…