Чёрный бриллиант

      Тёмный лес в октябре живёт особой, почти затаённой жизнью.       Деревья стоят, как древние стражи; их чёрные, влажные стволы тянутся вверх, теряясь в густом тумане. Листья уже почти опали, и под ногами лежит мягкий ковёр из мокрой листвы, который глушит каждый шаг. Воздух холоден, пропитан запахом сырой земли, грибов и прелых ветвей.       Свет сюда почти не проникает — даже днём кажется, будто наступили сумерки. Сквозь редкие просветы можно увидеть тусклое серое небо, но чаще всё скрыто плотной пеленой ветвей. Ветер шевелит остатки листьев, и они шепчутся, словно переговариваются на забытом языке.       Где-то вдали трескается сухая ветка. Иногда слышится протяжный крик ночной птицы или шорох в кустах — и невозможно понять, это зверь… или что-то иное.       В глубине леса есть поляна. Земля там утоптана, словно сюда приходят снова и снова. Камни выложены в круг, почерневший от времени. В центре — следы старого костра: пепел и обугленные ветки. Даже когда огня нет, кажется, что воздух там тяжелее, будто хранит память о голосах и действиях, происходивших здесь.       Туман на этой поляне сгущается сильнее, чем в остальном лесу. Он стелется низко, почти касаясь земли, и иногда кажется, что он движется сам по себе, не подчиняясь ветру.       В таком месте легко потерять чувство времени. Звуки становятся глуше, тени — глубже, а ощущение присутствия чего-то древнего и непонятного — сильнее с каждой минутой.       И вот, наконец, тишину поляны разрушил шелест мокрых листьев под ногами человека. Северус, одетый в тёмную мантию с капюшоном, накинутым на голову, шагнул на поляну. Сегодня была ночь Самайна — время, когда границы между мирами становятся особенно тонкими и легко проницаемыми. Именно поэтому особое значение придаётся памяти предков: зажигают свечи, оставляют угощения, создают атмосферу уважения и тишины. По древним представлениям кельтской традиции, сейчас заканчивается светлая половина года и начинается тёмная. Это не просто смена сезона, а переход — своего рода «порог» между жизнью и тишиной, теплом и холодом, светом и тенью.

*******

      Я пришёл, чтобы совершить ритуалы — на моём плече висела сумка со всем нужным. Присев на землю, я разделся догола и пошёл к озеру в центре поляны. Входил в ледяную воду до того момента, пока вода не стала мне по шею, и окунулся. Я почувствовал, как будто за мной перестали следить — чувство множества взглядов, что вечно меня преследовали, исчезло, заставив меня расслабиться. Я наконец вынырнул из из-под воды. Поплыл к берегу и, вынырнув, достал из сумки ритуальную рубашку, которую сам сделал из шерсти единорога, что брал у Хагрида. Я создавал её не сразу. Не за одну ночь. И даже не за одну неделю. Ткань лежала передо мной — на первый взгляд простая, почти грубая. Но стоило присмотреться, как становилось ясно: она жила. Шерсть единорога не была белой. Не по-настоящему. Она казалась светлой лишь при дневном свете, но в сумерках уходила в серебристо-серый, а при лунном свете — в глубокий, почти призрачный оттенок, словно она впитывала лунный свет, забытый временем. Нити были мягкими, но странно упругими, будто помнили форму, к которой однажды прикасались. Рубашка была сшита вручную. Каждый стежок — осознанный. Каждое соединение — как обещание. Но настоящая сила скрывалась в вышивке. Вышивка была из паутины акрамантула и намокала в лунной росе и моей крови, поэтому никто не сможет украсть или надеть мою ритуальную рубашку.       Узор начинался у воротника — тонкий, почти незаметный. Затем спускался по груди, разветвляясь, как корни дерева или трещины на древнем камне. Сначала казалось, что это просто орнамент. Но если смотреть дольше — он двигался. Не буквально. Глубже. Как будто линии помнили, зачем они здесь. Нити, которыми был вышит узор, не блестели. Они были тёмными, матовыми, почти поглощающими свет.       И всё же… в них было что-то живое.       Не агрессивное. Но настойчивое.       Словно в каждой линии было заключено намерение, закреплённое чем-то более личным, чем просто кровь и магия. Когда я одел рубашку, ткань показалась холодной. Но не неприятно.       Просто… чужой. Но это длилось лишь мгновение. Затем она словно «узнала» меня. Мягко облегала тело, подстраиваясь под дыхание, под движение, под сам ритм моей жизни. Вышивка легла на грудь точно в том месте, где билось моё сердце. И на короткий миг мне показалось, что узор ответил.       Не светом. Не теплом. А присутствием.       Эта рубашка не защищала в привычном смысле. Она не отталкивала. Она не скрывала. Она связывала. С тем, что я выбрал принять. С тем, от чего уже нельзя было отказаться. С тем, что жило глубоко во мне теперь так же глубоко, как и в самой ткани. Иногда, при тусклом свете огня, казалось, что узоры темнеют… И становятся чуть глубже, чем были прежде. Как будто рубашка продолжала путь вместе с со мной. И запоминала.       Когда я был одет, то достал чашу, налил туда молоко единорога, и, достав кинжал, порезал ладонь. Это принесло маленькую, но терпимую боль. Наполнив чашу кровью и с помощью заклинания чуть остановив кровь, чтобы она не текла на землю, простым зельем я начал рисовать пентаграмму, или также известный как ритуальный круг, аккуратно выводя зельем замысловатые руны. Когда круг был готов, я начал собирать дрова и зажёг костёр на южной части круга. На северной поместил пойманную мной заранее птицу как жертву, сделанные мною фенечки артефакты из шерсти единорога и щёлк акрамантула — на восточную часть. Достав из сумки всё нужное, я зажёг свечу из жира русалки от пламени костра. Свеча вспыхнула тускло, будто сомневалась. Рядом — горсть соли, тёмная чаша из серебра с водой, которую я держал в другой руке, нежели свечу, пучки сухих трав: полынь, шалфей, корень мяты, что-то ещё, с резким, почти горьким запахом. Их я кинул в костер, из-за чего он вспыхнул потусторонним зелёным огнем. И моя кровь. Не как жертва. Как знак. Капля упала в лунную воду — и круги на поверхности разошлись слишком медленно, будто жидкость стала плотнее, тяжелее. Я закрыл глаза и испил из чаши. И позволил всему, что нёс в себе, подняться наружу. Страх. Злость. Память. Тени прошлого словно сгустились вокруг меня, тянулись к огню свечи, что я держал в руке. Когда все тени собрались, я кинул свечу в в костёр — тот вспыхнул ярким пламенем… все тени исчезали, растворяясь в дыме трав.       Я чувствовал, как становится легче.       Но не слабее. Чище.       Когда я поднял голову, тишина изменилась. Она стала глубже. Тяжелее. Как будто сам лес задержал дыхание. Я встал в центре круга. В руках — чаша. Внутри — вода, теперь уже не прозрачная. Я начал петь: О, Мати Теней и Света, Рождающая и Сокрывающая, Ты, что дышишь меж мирами, Услышь глас мой сквозь тиши древние. Авеа Мор’талис, Сера Нокт’аэль, Веара умбра, веара люкс — Прими меня в круге своём. Не дерзаю повелевати — Но склоняюся пред силою Твоей, Яко прах пред ветром, Яко искра пред бездной огня. Даруй не милость — но зрение, Не покой — но разумение, Да узрю путь свой во мраце, И не устрашусь глубины собственной. Сангвис мой — печать слова, Дыхание — обет мой, Имя моё — ключ, Коим стою пред Тобою. Мати, Вейла Чёрная, Хранительница Порогов, Отзовися — не гласом, Но знаком в тиши сердца. Аэнора… Веаль… Мор’сена… Да будет услышано. Да будет принято. Да будет свершено — во мне.       И Мать-магия ответила. Не звуком. Присутствием. Она была повсюду — в воздухе, в земле, во мне. Древняя, холодная и бесконечно спокойная. Ни добрая. Ни злая.       Только могущественная. И в этой силе я почувствовал, как что-то проходит сквозь меня, открывая что-то внутри, что было закрыто— как взгляд, от которого невозможно скрыться.       Она знала. Всё. И всё же не отвернулась. Костёр вспыхнула ярче.       И одновременно с этим внутри меня как будто прорвало платину — во все стороны начал вырываться мощный и неудержимый поток магии. Ветер поднялся резко, по моему желанию. Только через пятнадцать минут я смог совладать со своей магией. Я подошёл к костру и начал кидать в него то, что принёс: зерно, сухие плоды, тёмный мёд, густой, почти как смола. Всё это легко растворялось в огне, как будто пожираемое им. Кровь из моей израненной ладони коснулась пламени последней. И на мгновение показалось, что сама поляна вздохнула. Листья закружились — медленно, тяжело, как в замедленном танце. Я почувствовал это внутри. Не тепло. Силу. Глухую, терпеливую. Как рост под снегом. Как жизнь, которая не спешит — но никогда не останавливается. Я чувствовал, что магия мне поможет и защитит в нужную минуту, что удача всегда будет по мою правую руку.       В южной части пентаграммы по-прежнему горел костер. Зелёные языки пламени создавали жуткий потусторонний свет. Посмотрев в пламя и увидел не своё лицо, а то, чем я могу стать, я закрыл глаза. И позволил себе вспомнить всё.       Каждую ошибку. Каждую потерю.       Каждый момент, когда я выбирал силу вместо мягкости… или слабость вместо правды. Ничего не было отвергнуто.       Ничего не было забыто. Когда я открыл глаза, мир изменился.       Костёр не горел — он пульсировал.       Тени не лежали — они тянулись ко мне.       Воздух стал плотным, как вода перед бурей. И тогда я понял: обратного пути больше нет. Я сделал шаг вперёд. К центру. К себе.       Тьма поднялась не снаружи.       Изнутри. Она прошла через мое тело, как холодный огонь, разрывая привычные границы. Боль была адской; она заставляла все тело скручиваться в агонии, разрушая все на своем пути. Перерождение. Моё дыхание сбилось. Грудная клетка ходила ходуном, не позволяя нормально вздохнуть. Пальцы сжались от мучений. И на мгновение мне показалось, что я исчезаю.             Но вместо пустоты пришло… ясное осознание. Я не потерял себя. Я сталь целым. Свет вспыхнул резко.       Не тёплый. Темный. Холодный. Жёсткий, как истина. Тьма не исчезла.       Она обрела форму. Моё тело изменилось не мгновенно — словно сама реальность не спешила, давая мне прочувствовать каждый момент невыносимой боли. Кожа стала светлее, почти светящейся изнутри, но не живым теплом — холодным сиянием, как у луны. Черты лица заострились, стали точнее, почти совершенными, но в этой красоте было что-то опасное. Слишком правильное. Слишком… иное.       За спиной — движение.       И вдруг огромная боль обрушилась на меня — я не смог сдержать крика. Потом разрыв плоти. И затем — крылья.       Они раскрылись медленно, тяжело. Не белые. Чёрные, окроплённые кровью, с проблесками серебра, словно пыль звёзд осела на их краях. Перья были неровными — как будто свет и тьма спорили за каждое из них.       Я вдохнул. И воздух впервые подчинился мне наполняя лёгкие.       Глаза открылись. И в них больше не было прежнего человека. Обычные чёрные глаза засветились потусторонним фиолетовыми сиянием.       Там было нечто глубже. Старше. Тише.       Я посмотрел на свои руки — и понял: они изменились на кровоточащих пальцах красовались черные длинные заострённые ногти. Это не проклятие.       И не благословение. Это — принятие.       Где-то далеко ветер снова расшевелил лес. Мир вернулся. Но уже другим.       Я сделал шаг из круга одновременно с первыми лучами рассвета. И тени больше не тянулись ко мне. Они следовали за мной уже как друзья в новую жизнь. И от бессилия я упал на землю, погружаясь в спасательный обморок.       После обморока сознание приходило рывками; тело казалось тяжёлым и слабым, голова кружилась, в висках пульсировала боль. Сознание - мутное, движения - неуверенные, сильная усталость. Перед глазами рябило всеми цветами радуги. От этого хотелось ослепнуть. Только через несколько минут, когда мысли начали течь более плавно и я смог сфокусировать взгляд, то понял, из-за чего у меня рябило перед глазами: я стал видеть потоки магии. Тем более, что нахожусь в запретном лесу, который в буквальном смысле омывается этой магией, и тут были линии и потоки всех цветов радуги. Видимо, то, что после ритуала я научился этому, явяется несомненным плюсом. Хотя придётся научиться отключать эту способность, ведь от такого обилия цветов, что находится в запретном лесу и, естественно, в Хогвартсе, можно ослепнуть. Наконец-то, поднявшись с земли, я побрёл к Хогвартсу, по дороге впитывая в себя природную магию, что находится в изобилии в запретном лесу, и перерабатывал её в целительную магию, разгоняя по телу , избавляясь от усталости и недомогания.       Пробравшись в замок через потайной ход, я всеми возможными путями пытался не попасться никому на глаза, и с этим мне помогло хорошее знание укромных лазеек, которое я получил ещё в те времена, когда за мной охотились мародёры. И вот, через десять минут я уже был в своей комнате в общежитии Слизерина. Первым делом я сразу пошёл в ванную и начал осматривать свою новую внешность: раньше были обычные чёрные волосы, что тянулись до от лопаток, но теперь они превратились в длинные шёлковые пряди, которые доходят мне аж до пят, и при этом они такого тёмного цвета, что они поглощают буквально весь свет, находящийся в ванной. Кожа, что раньше была бледной из-за нехватки солнца, сейчас стала идеально гладкой, как мрамор. Черты лица, ранее казавшиеся обычными, теперь же представляли собой прекрасную комбинацию из идеальных линий и потусторонней, смертельной красоты. И напоследок глаза, что раньше были похожи на два колодца, теперь сверкали как два аметиста, горевшие губительным пламенем. Кроме этого, я также вытянулся, теперь мой рост примерно сто семьдесят пять сантимтра. Также теперь у меня появились заострённые ногти и уши на манер эльфийских, но мне жизненно необходимо спрятать свою внешность, ведь она совсем... не человеческая. Она кричит всем окружающим, что я пробудил своё наследство. Если они её увидят, то на меня начнут охотиться уже не мародёры, а все чистокровные семьи в Англии, чтобы получить меня в свою семью в качестве мужа, наложника или ещё кого-нибудь там ещё. Но я ещё раз благодарю свою паранойю и свою осмотрительность, что я подумал об этом и заранее создал маленький артефакт, который действует как оборотное зелье. Чтобы он работал, всего лишь нужно окропить медальон кровью, и он наложит иллюзию внешности. Чтобы придумать этот маленький артефакт, мне пришлось две недели буквально спать в библиотеке и ночами работать, но это спасёт мне жизнь. Так как артефакт был в окроплён моей кровью, то он будет накладывать на меня иллюзию моей прошлой внешности. И из-за того, что этот артефакт считается запрещённым Министерством, так как при его создании я использовал магию крови, его придётся прятать, но и иллюзия у него, соответственно, намного лучше: её невозможно увидеть, даже используя артефакт-очки, которые использует директор Дамблдор для обнаружения посторонней магии. Ведь способность видеть магию так, как её вижу я, очень редкий дар.       Надев на шею маленький медальон с большим лунным камнем, что буквально испещрён огромным количеством маленьких рунных цепочек, насквозь пропитанных моей магией и кровью, который висит на тоненькой серебряной цепочкой, сотканной из волос единорога, я увидел в зеркале, как из прекрасного потустороннего существа я превратился во всем известного Северуса Снейпа. Первое, что я сделал - пошёл спать, хотя уже был рассвет. Но так как Самайн попал в пятницу, у меня было два дня выходных. Поэтому, как только я упал головой на подушку, я сразу же отрубился от усталости.       Проснулся я уже ближе к одиннадцати дня. Проспал я не больше шести часов, но чувствовал себя на удивление отлично, поэтому, быстро приняв душ, сделав все гигиенические манипуляции и переодевшись в чистую школьную форму, я пошёл на обед. Большой зал, как обычно, гудел от разговоров, смеха и клацанья столовых приборов, но это мне не мешало спокойно наслаждаться прекрасным обедом. Да и к тому же после обеда я встречусь со старостой и отдам ему все заказы, получу более двух тысяч галеонов - чем не повод для радости?       После сытного обеда я направился в подземелье и в специальной нише рядом с ходом в гостиной встретил старосту Арманду Боулу. Я вытащил из безмерной сумки товар и, отдав ему в руки, быстро удалился в сторону своего убежища. Как же всё-таки удобны чары расширения пространства, уважение человеку, который их создал!       Войдя в свою, скажем так, мужскую берлогу, я принялся за исследование: есди быть конкретным, я начал усовершенствовать медицинские зелья и заклинания, делая их проще в приготовлении и в использовании при том, чтобы эффект не ухудшился, остался таким же или даже улучшился. Дело довольно-таки сложное, трудное и муторное, но с моими знаниями и дарами магии это проходило довольно-таки легко. Я так увлёкся экспериментами, что вылез из берлоги только к семи вечера. Наконец-то поужинал в большом зале, хоть и быстро, и направился в библиотеку, взяв несколько интересующих меня книг из запретной секции - я смог получить разрешение на посещение и вынос книг из читальни у профессора Слизнорта. Хотя библиотека Хогвартса считалась самой большой в Европе, в ней тоже не хватало многих книг на интересующие меня темы, такие как некромантия, магия крови, малефицизм и другие "запрещённые" Министерством темы. Да и тех книг, что были, не хватало - читая их, можно было лишь проклинать авторов за их чересчур вычурный и философский стиль мышления, ведь сначала нужно было избавиться от трёх тонн воды, и лишь потом дойти до сути. Вот так я и провозился до Комендантского часа. Честное слово, я хотел сжечь все эти книги: нет, информация в них была хорошая и очень нужная, но по ощущениям, чтобы дойти до неё, нужно было как будто Библию прочесть. Там столько философии и лишней информации насчёт размышлений о жизни и бренности существования авторов, что просто мозг начинает кипеть; но я и с этим справился, ведь работа и труд всё перетрут. Да и к тому же темы мне очень интересны и нужны. В свою очередь, мои дары мне помогли понять довольно сложные и в некоторых местах очень абстрактные моментах. Я бы мог сидеть и всю ночь за книгами, только мадам Пинс чуть не выгнала меня пинком под зад из библиотеки, так как уже был комендантский час, и я не хотел никому попасться. Лучшим, самым рациональным действием было бы пойти в комнату в общежитии. Но вот только душа требовала покоя: эти несколько недель были невероятно трудными: постоянная беготня с учёбой, дополнительными заданиями, заказами от клиентов, приготовления к ритуалу, бессонные ночи работы над ритуальной рубахой и амулетом-иллюзией, куча потраченных нервов. Единственное, чего сейчас хотелось — это тишины. А самое тихое место — это не библиотека, как многие думают, ведь даже там часто ошиваются громкие первокурсники и нередко когтевранцы устраивают дебаты на какую-то тему; самое спокойное и тихое место в Хогвартсе — это Астрономическая башня. Ведь мало кому хотелось подниматься более тысячи ступенек, ведь всё-таки эта башня была самой высокой в Хогвартсе. Поэтому спокойным, неспешным шагом я направилась к ней, обдумывая свои следующие действия. Ведь, если самые главные на данный момент пункты в своём плане я исполнил, остались ещё некоторые мелочи, которые нужно разрешить: например, тот же проект по зельеварению вместе с Блэком.       За своими размышлениями я не заметил, как уже поднялся на вершину башни. Но вот только тут уже был кто-то: мужская фигура сидела на перилах в буквальном смысле. Ему нужен был лишь шаг, чтобы спрыгнуть, но он этого не делал. Он просто спокойно курил, и я бы ушёл, только вот я бы узнал этого человека из тысячи. Даже если он был развёрнут ко мне спиной, это был Сириус Блэк. Спокойно подойдя, я также, как и он, сел к нему на перила, скинув ноги, и спокойно начал смотреть вдаль, наслаждаясь прекрасным видом звёзд. На удивление, тишина между нами не была давящей или нервной. Она была спокойной и умиротворяющей. Каждый из нас знал, что ни один не заставит другого что-то сказать, ведь оба знали - никто из них этого не ожидает и не требует. А уж если и один захочет выговориться, то второй его выслушает и не осудит. И так молчание затянулось, пока мы, два подростка с глазами старцев, наблюдали за прекрасным звёздным небом, в котором улетал выпущенный из лёгких Сириуса сигаретный дым, пока тот самый Сириус не подал охрипшим от сигарет голосом:       — Вот тебе, Снейп, никогда не казалась, что ты как будто лишний? — начал говорить он таким спокойным голосом, что означало это лишь одно: он перестал носить маску весёлого дурочка. Повернув голову ко мне, в лунном свете я смог разглядеть его глаза — такие красивые, как грозовое небо, но такие уставшие. Я ничего не сказал, продолжая молча его слушать и давая ему возможность продолжить.       — Вот у Сохатого уже начались отношения с Лили, у них там любовь - морковь. Лунатик тоже начал ходить на свидание с Макдональд. Да даже Хвост начал ухаживать за одной пуффендуйкой. У всех складывается счастливое будущее, лишь я, сколько бы ни пытался, сколько бы ни искал, не могу найти человека, который завоюет моё сердце. Ты же сам слышал слухи: я чуть ли не со всей школой встречался. Но от каждой из них я чувствовал отторжение, как будто сама магия внутри меня кричала в отвращение. Не понимаю, что мне делать. Я ведь просто хочу спокойного человеческого тепла, хочу человека, с которым я буду счастлив. Поженюсь, у нас будут дети, и я проживу с ним до самой старости, — в его голосе чувствовалась столько грусти и отчаяния. Ведь все слова, сказанные в Сириусом, были правдой, но, видимо, Блэк не знал, из-за чего у него идёт такое отторжение к другим. Да и к тому же он выразился правильно: сама магия не согласна, ведь род Блэк не напрасно считался тёмным. И это не только из-за фамилии, а из-за самого древнего колдовства, длящегося испокон веков: все Блэки женились лишь на представительницах либо из тёмных семей, либо из серых. Но вот только со временем многие тёмные, как и серые рода канули в лету: если на островах были пять главных тёмных семей, то теперь из них остался исключительно род Блэк. Ну а также я — последний представитель рода Принцев. Хотя официально этот род также считается прерванным, ведь пока я не вошёл в наследование, то даже не считаюсь преемником. Сейчас самым главным было как-то успокоить разбушевавшуюся магию Сириуса, поэтому я незамедлительно положил свою ладонь на его руку и аккуратно стал поглаживать большим пальцем его костяшки в знак поддержки. Потихоньку это начало работать: магия начала успокаивается, как и я и сам Блэк. Не знаю почему, но с ним было так удобно и спокойно, не нужно было постоянно быть напряжённым, ожидая удара в спину отовсюду. Хотя это было очень странно, ведь чаще всего я именно от него и получал удар в спину. Но я нутром чувствовал, что он этого сейчас, да и в будущем, скорее всего, больше не сделает. От чего-то захотелось просто его обнять, почувствовать тепло его тела и жар его магии, поэтому я спокойно, хоть и немного неловко положил свою голову ему на плечо. И на удивление, вместо ожидаемой и логичной ярости, или отвращения, или чего-то ещё он спокойно за талию притянул меня ближе к себе и полуобнял, делясь своим теплом - промозглый ноябрьский ветер дул невероятно сильно на такой высоте. От чего-то стало тепло в груди; обо мне хоть кто-то заботится, и пусть это был лишь мимолётный момент, но я запечатлею его себе в память. Вот в такие моменты я чувствую себя просто подростком, который нуждается в сильном плече, и как бы иронично это ни звучало, это плечо мне подставил мой бывший школьный враг, который уже и не враг вообще, а просто такой же уставший от жизни и нуждающийся в поддержке подросток. Я был уверен, что такой потрясающий человек, как Сириус, который искренне верит и хочет кого-то любить, найдёт человека, которому он сможет подарить своё сердце, и у него наступит своё «долго и счастливо». Может быть, и я когда-то найду такого человека. Мой голос был спокоен, и я постарался сделать его как можно нежнее:       — Сириус, не нужно отчаиваться. В этом мире так много людей, я уверен, ты найдёшь человека, которому ты сможешь подарить своё сердце, и проживёшь с ним счастливую жизнь. Я не уверен, что это будет сейчас или через год, но не нужно отчаиваться, ведь мир не кончается исключительно на Англии. Может, ты найдёшь свою любовь в другой стране, — я говорил уверенным голосом, потому что говорил то, во что искренне верил, и поэтому смог уловить момент, когда эмоции и магия Сириуса полностью успокоились. Он, видимо, был благодарен за такую нужную в этот период жизни поддержку.       Больше тем вечером никто не произнёс ни одного слова. Да и не нужны они были вовсе, ведь одно лишь присутствие друг друга дарило спокойствие и надежду на хорошее и счастливое будущее, а тепло человеческого тела, что было рядом, дарило уют и спокойствие на израненной душе. Мы просидели всю ночь, смотря на звёзды, и встретили вместе закат. Даже если я замёрз, Блэк всё равно отдал мне свою мантию, чтобы согреть. Но всё хорошее длится не вечно и нам пришлось прервать наше уютное молчание, и нехотя мы расстались под лучами утреннего солнца. Перед уходом я услышал нежное и невесомое «спасибо». Нежная улыбка появилась на моих губах. Я был уверен, что так начнётся наша новая история. Также каждый из нас знал, что это хоть это и первый, но далеко не последний такой случай, когда мы будем проводить всю ночь вместе в уютном молчании, смотря на звёзды и встречая вместе закат, делясь своими переживаниями и теплом друг с другом.