Поллард

      Подбородок выше, спину прямо, шагать уверенно, держаться статно. Гордость, честь, достоинство, величие. Ведь он — ребёнок не последних в стране людей, ведь он — Ким Тэхён, гибрид благородного оленя.       К оленям в их мире всегда было приковано внимание, как к одному из королевских семейств и, пожалуй, единственным настолько влиятельным травоядным. Нынче толерантное общество старалось не придавать значение: хищник гибрид или «жертва»; но законы природы таковы, что хищники априори стояли на ступень выше, и олени были одними из немногих способных тягаться с ними в силе.       Отец всегда говорил держать планку, соответствовать роду, положению и сущности, приказывал с малых лет и был довольно суров, не поощряя недостойное ребячество. Его вышколили образованием, воспитанием. Строгостью привили идеальное поведение. На Тэхёна оборачивались, смотрели с восхищением — в глазах других он был таков.       Одет элегантно; идеальная укладка, открывавшая лоб, держала в строгом порядке естественные кудряшки тёплого пепельного оттенка, развёрнутые чуть вниз вытянутые округлые уши с молочной шёрсткой внутри; коротенький пушистый хвост, и главное достояние — большие ветвистые рога с толстыми основаниями стволов, величественные и колоссальные: корона, дарованная природой.       Рога в животном мире — оружие, средство защиты, для гибридов же — символ могущества. Их размером исчислялась сила, и у Тэхёна она была действительно выдающаяся. Его рога добавляли почти восемьдесят сантиметров к его и без того высокому росту в почти два метра.       Однако самая большая сила — есть самая большая слабость. Тэхён, как всякий олень, каждый год зимой сбрасывал рога, чтобы отрастить новые, ещё больше. Естественный природный процесс обновления, как обновлялись клетки кожи, ногти, волосы. Вот только потеря сущности, что являлась первым признаком, по которому судили другие, вмиг делала его никем, пусть и на время.       Тэхён ненавидел этот период. Ненавидел быть беззащитным. Никому не позволялось видеть постыдного и позорного состояния; знать, насколько он мог быть уязвим. Тэхён уходил ото всех каждый цикл, скрывался от злых глаз.       И в эту зиму, очередную за все прожитые годы, когда уже появились у основания уплотнённые колечки, перекрывавшие кровоток, — рога постепенно отмирали, — стало понятно: пора. Он с достоинством перенесёт это в гордом одиночестве и вернётся непоколебимым идеалом.       Он уехал в особое место, где сбрасывал рога каждый год: домик в горах, далёкий от больших городов и социума, в глуши, среди лесов, построенный специально для Тэхёна и его постыдных циклов. Пожалуй, слишком большой для него одного.       От собственной беспомощности в душе разливалась тоска, подавленность вгоняла в зимнюю хандру на грани с депрессией. Жалкая сущность, ставшая столь слабой, не приносила былой гордости и уверенности, напротив, вызывала лишь омерзение.       Ночью один рог начал ныть, спать было совсем неудобно, и он сидел в кабинете, тупо пялясь в пустую стену, не в силах сосредоточиться на делах из-за навязчивой боли.       К утру он дополз до ванны. Не глядя ударил по стене со всей дури, со второго раза попав по выключателю. Яркий, казавшийся кислотным свет бил в глаза, резал глазные яблоки, и без того воспалённо красные, с лопнувшими капиллярами после бессонной ночи. В ушах стоял звон тонкий и монотонный, словно пищал отключённый аппарат жизнеобеспечения, и как жаль, что, не выдержав напряжённой, оглушающей тишины, сдохли всего лишь барабанные перепонки, а не сам Тэхён.       Он тёр сухими ладонями лицо, будто наждачкой старался стереть до мяса кожу, и размышлял о том, как бы патологоанатомы спиливали ему жужжащей черепной ножовкой рога, чтобы его мёртвое тело влезло в гроб. Рога — достояние оленя, но хоронить с ними неудобно. Гробовщики свои сколоченные склепы под каждого оленя менять не будут. Так что осквернённое тело ехало отдельно, а рога как охотничий трофей вешали в церкви на отпевании, чтобы каждый скорбящий лицезрел былое величие.       Тэхён умылся, смакуя свежесть проточной холодной воды, и взглядом зацепился за зеркало над раковиной. Обычно он их завешивал плотным габардином, чтобы не видеть собственное отражение. Не видеть себя таким.       Рога иссохли, стали безжизненными, как коряги в мрачном лесу Тима Бёртона, больше похожие на кривые руки старой анорексичной ведьмы, чем на деревья. Основание левого кровило, почти готовое отпасть, но не без помощи.       Ванная походила на морг: тоже плитка, тоже почти стерильная. Сегодня Тэхён пребывал в роли патологоанатома, жаль только, без пилы. Он, злясь на свою природу, зарычал по-хищному, схватил основание левого рога и потянул так резко, что шея по инерции свернулась, и всё тело завалилось влево. В замысловатой борьбе кончики ро́га с неприятным скрежетом цеплялись за стену, оставляя борозды на гладкой плитке. Кость хрустела. Боль была невероятная.       Дёрнув сильнее, истошно утробно крича, всё-таки отломил. Тонкие сосуды лопнули, из неровного места слома хлынула кровь, заливая голову, скатываясь красными дорожками по виску. Он держал в руках рог, когда-то живой, чувствительный, который был частью его тела, символом его достоинства, сейчас же — ненужным хламом. Он будто только что оторвал себе руку, свою плоть, вырвал с мясом, ведь рога — те же конечности.       Олени сильные, да?       Но на него такая сила и внимание давили, размазывали в блинчик упавшей наковальней, только реальность не «Луни Тюнз» и смех за кадром отсутствовал. Это бремя — всегда быть кем-то идеальным в глазах других, всегда носить эту маску. Сейчас та шла кривыми трещинами на фарфоре и осыпалась в пепел.       В отражении — истинный облик, пугающая обратная сторона: отломанный рог с острыми зазубренными краями кости у основания, где раньше был полноценный. Второй перевешивал голову, тянул своей тяжестью вправо, но и его скоро не станет. На лице застыла гримаса боли, зубы плотно сжались в шипении, на шее проступил бисер испарины и бугрились вздувшиеся венки, бордовые дорожки крови уже скатились до ключиц, а глаза предательски слезились.       Никто! Не должен был видеть его таким. Даже он сам.       Много времени ушло на то, чтобы привести себя в порядок: смыть кровь, кинуть в стирку одежду с ржавыми пятнами, подпилить неровный скол остатков рога, обработать рану, забинтовать.       Несмотря на паршивое самочувствие, Тэхён, закинувшись анальгетиками, заставлял себя успокоиться, собраться, оставаться презентабельным даже в такой момент.       Но руки всё равно потряхивало, и он, стараясь занять их хоть чем-то, схватил маленького плюшевого котёнка. Безжалостно посжимал с минуту в ладонях круглое тельце, состоящее только из мордочки и ушек, и полегчало. Стыдная привычка. И котёнок был нелепый, уродливый, неподходящий статусу: чёрная игрушка больше походила на чертёнка или клочок шерсти, чем на кота, потрёпанная после нервного мусоленья.       Тэхён горестно усмехнулся: его внешний вид сейчас был ничем не лучше.

***

      Тэхён сидел на диване в гостиной, изогнув дугой напряжённую спину, локтями опёрся на широко расставленные колени и зацепился руками за кудрявую голову, опущенную вниз. Пялился на свои ступни в шерстяных носках и в мягких тапочках: в доме, несмотря на хорошую систему отопления, всегда были холодные полы. Казалось, он замерзал, но не телом, а душой, и твидовые штаны песочного цвета и тёплый кардиган не спасали.       В наивной попытке согреться он разжёг камин, построенный для антуража, кинул в него поленья, подбивая их кочергой в ровный шалашик. Дерево потрескивало, огонь бросал тёплые блики, почти незаметные в комнате, освещённой ярким дневным светом через большие окна. Винтажные часы над камином показывали полдень, время обеда, а он даже не завтракал. Есть вообще не хотелось. Хотелось свернуться калачиком и скулить, но гордость не позволяла такую слабость.       Вдруг одно пушистое ушко дёрнулось и встало, когда с улицы донёсся тихий звук. Скрип шин, машина затормозила у дома, заглох мотор. Взглянув в окно на чёрный джип, Тэхён вздохнул. Вышел на крыльцо, укутываясь в вязаный кардиган, спасаясь от холода. Мороз щипал кожу шеи, лица и рук, а при дыхании белые облака вылетали изо рта.       Хлопнув дверью, из джипа вылез парень, тут же провалившись по щиколотку в снег. Завидев Тэхёна, он ярко улыбнулся, замахал двумя руками, поднимая их так высоко, что оголился подтянутый живот, и крикнул:       — Привет, олень!       Тэхён закатил глаза. Этот малец без шапки, без шарфа, с голой шеей, с расстёгнутой курткой в минус двадцать шёл, путаясь в снегу, и, окончательно утонув в одном из сугробов, потерял равновесие и упал.       Ну что за недоразумение? Чего вообще припёрся?       Тэхён спустился с крыльца, шагая в тапочках к развалившемуся звёздочкой пареньку. Задравшаяся одежда открывала полоску медовой кожи и аккуратную ямку пупка. Лежал, дурак, голой поясницей на снегу.       — Вставай, — подал ему руку.       Тот, ухмыльнувшись, схватился за неё и потянул на себя со всей силы. Мир закрутился, смазываясь, и перевернулся — Тэхён упал прямо на парня, с глухим стоном впечатавшись в чужое тело. Под заливистый смех довольного удавшейся шалостью Тэхён поднялся, отвешивая ему подзатыльник.       — Вставай.       И начал отряхиваться от снега, игнорируя намокшие тапки с шерстяными носками.       — Не злись, Бэмби. Я приехал.       Приехал, как же. Всегда приезжал.       Грёбаный Пак Чимин. Сидел на снегу, улыбаясь так солнечно, что от глаз остались только щёлки; снежинки, запутавшиеся в его светлых волосах и скрытых чёрных прядках в нижней части головы, рассыпались, когда он обыденным движением кокетливо зачесал чёлку меж пальцами, открывая прослойку чёрного цвета под основной массой волос. Его маленькие ушки даже не были видны в ворохе причёски.       Тэхён снова подал ему руку и, дождавшись, когда короткая лапка с внушительными когтями схватит её, помог подняться, отряхнул снег и с него, пока тот стоял смирно и терпел похлопывания по своей сочной жопке и средней длины хвосту торчком, не очень пушистому и жестковатому. Распрямившись, Тэхён посмотрел в дерзкие глаза с укором, подошёл вплотную и резко вжикнул молнией до самого горла, застёгивая куртку.       — Пошли сумки из багажника доставать.       Пак Чимин. Гибрид медоеда или медового барсука. Очень дерзкий, наглый, бесстрашный. Тэхён знал его всю жизнь. Они учились вместе в школе-пансионе, академии для детей богатых родителей, вместе и сейчас в университете на последнем курсе, и, казалось, будут вместе всегда.       Чимин был грозой тусовок, его боялись, ему завидовали. Чимин никогда не был праведником, пользовался популярностью у девочек и даже мальчиков. Он имел взрывной характер от природы и постоянно ввязывался в драки, и как бы ни был силён соперник, — хоть лев, хоть медведь, да хоть тигр, — он всегда побеждал, стоял над поверженным телом, скалился довольно, по-маньячески, и утирал тыльной стороной ладони кровь с лица. И это при его-то маленьком росте и габаритах: он был ниже Тэхёна, ниже почти всех парней. Чимин постоянно ко всем цеплялся, всех подначивал, будто специально искал приключений на задницу.       Но с Тэхёном Чимин был другим. Не без дерзости, конечно, но нежным, заботливым. Тем, кто ставил комфорт оленя выше собственного. Тем, кто каждую зиму бросал все дела и приезжал к нему, просто чтобы поддержать, чтобы Тэхён не потонул в рефлексии и снегах. Тем, кто тормошил его весь день, чтобы олень отвлёкся от боли. Тем, кто не смотрел на него как на калеку из-за того, что на голове у оленя всего один рог.       Чимин набрал ему ванную, залез туда вместе с ним. Мыл, нежил, целовал и любил. Помогал аккуратно спилить оставшийся правый рог, обрабатывал его, намазывал мазью и забинтовывал, убирал ванную от следов крови, целовал в макушку прямо меж двух обрубков и пел матерные песни вместо колыбельных. Уложил спать и лёг рядом под бок, крепко обнимая.

***

      На второе утро, когда боль в рогах стала терпимой, они решили выйти проветриться, подышать свежим морозным воздухом. Вернее, решил Чимин. Заставил угрозами и шантажом. А Тэхён закинулся обезболом и молился всем демонам, чтобы забрали медоеда обратно в преисподнюю, откуда тот и появился.       Температура на улице упала до минус двадцати трёх градусов, и за ночь на окнах появился иней, что резным узором полз по стеклу. Чимин пальцем пытался его убрать, что у него не вышло, ведь делал он это не с той стороны. Тогда он выдохнул на стекло, пока оно не запотело. В получившемся белом облачке нарисовал пенис и ржал с этого пакостливо. Тэхён пытался понять, в какой из драк бедного медоеда так приложили головой, что он растерял все мозги.       Окончательно же он убедился в том, что Чимин застрял в детстве, когда тот начал напяливать на себя подштанники. Почти колготы, которые обычно сквозь слёзы на мальчишек натягивали матери под предлогом, что без них не выпустят гулять с пацанами во двор. На гоготания оленя и попытки оскорбить мужественность всякого, кто надевает на себя рейтузы, Чимин выдал:       — Во-первых, это термобельё, и такое носят и лыжники, и сноубордисты, и биатлонисты. Во-вторых, каждый уважающий себя мужик должен беречь своё главное достоинство — яйца, и если ты отморозишь бубенцы в лютую холодрыгу, то вот тогда ты перестанешь быть мужиком.       В его словах имелась логика, и Тэхён бы даже признал свою неправоту, но он не мог воспринимать всерьёз медоеда, который стоял в чёрных подштанниках, что как лосины плотно облегали каждый изгиб мускулистых бёдер, и демонстративно держался рукой за пах, небрежно сжав пятернёй «главное достоинство мужика».

***

      Покатая крыша, заваленная белым снегом, делала дом похожим на кексик с глазурью.       Тэхён курил Винстон, ожидая на крыльце, чтобы не париться внутри, пока Чимин неприлично долго собирался. Никотин, попадая с глубокой тяжкой в лёгкие, расслаблял, дарил спокойствие, скорее надуманное, больше как эффект плацебо от самого ритуала, чем от действия вещества на привыкший организм. Забавно, что это же и отравляло, приближало смерть. Выпускаемый дым смешивался с облаком пара от тёплого дыхания на морозе и медленно рассеивался.       Тяжёлая входная дверь хлопнула, и, уловив резкий звук в умиротворяющей тишине природы, миндалевидные ушки оленя тут же, дёрнувшись, встали. Тэхён был без шапки, что очень опрометчиво в такой холод, но лучше мёрзнуть, чем терпеть боль, когда головной убор задевал и тревожил чувствительные травмированные рога.       — Подожди, я докурю и поедем, — сказал он наконец вышедшему из дома и ловко стряхнул сотлевший кончик сигареты в массивную пепельницу, стоявшую на широкой балке перил.       Чимин в белой вельветовой куртке сливался со снежным пейзажем, дутый фасон своей безразмерностью скрывал рельефное тело и делал грозного медоеда милым кругляшом. Меховая шапка-ушанка с болтающимися завязками... Такая нелепая, кто вообще носил такие в двадцать первом веке? Она, казалось, шла только ему, своим молочным цветом оттеняла медовую кожу лица и мягкими «ушками» подчёркивала контуры щёк.       Как истинный беспокойный ребёнок, которому слишком скучно просто ждать, Чимин нашёл себе увлекательное занятие: подпрыгнул, стараясь достать до одной из толстеньких сосулек, свисавших ровным рядом с края крыши. Они как клыки Дракулы: остренькие, конусообразные, увесистые. Прыжок Чимина был высок и грациозен, но до сосульки он так и не достал. Прыгал вновь и вновь, но в итоге сбил лишь острый кончик.       Зачем Чимину сосульки — знал только бог и тараканы в его безбашенной голове. Пососать, видимо, захотелось, будто сосать в округе нечего. Пососать сосульку... Почему вообще сосульки изо льда назывались сосульками, а не леденцами? Наоборот было бы логичнее.       Тэхён, потушив сигарету, смял окурок в пепельнице и встал рядом с Чимином, поднял свою метровую руку, без лишних усилий схватил одну сосульку и, отломив, протянул Чимину. Тот смотрел как-то оскорблённо:       — Я сам мог.       И любезно добытую сосульку не принял. Гордый.       Тогда Тэхён, подхватив за талию, поднял его вверх, будто малыша Симбу в «Короле Льве». Чимин завизжал, в суете полёта стукнулся макушкой о ледышки, сбивая целый ряд. Но всё-таки парочку сорвал.       Аккуратно поставленный на твёрдую землю медоед выглядел безмерно довольным, держа в каждой руке по длинной сосульке. Он хитро улыбнулся и приставил к своим ушам по ледышкам, разводя их в стороны:       — Теперь я тоже олень.       — Очень смешно.       А Чимину, видимо, и впрямь — очень: он смеялся так вдохновенно, что поскользнулся и лишь чудом сохранил равновесие, но одна из сосулек выпала из его рук во время борьбы с гравитацией и умерла смертью храбрых, разбившись.       — Ну, теперь единорог, — выдал он, подставляя оставшуюся сосульку ко лбу.       — Нет, ты — дебил.       Заключил Тэхён, лёгким движением руки сорвал с крыши себе одну и встал в эффектную стартовую позу фехтовальщика, направляя сосульку, как шпагу, на Чимина, вызывая на бой.       Тот отзеркалил его движения, вооружившись своей ледышкой, и легонько стукнул по «шпаге» оппонента.       — Твоя длиннее.       — Чимин-и, — ласково, елейно протянул, — размер не главное.       Медоед как-то зло оскалился и, резко сделав выпад, приставил острый конец сосульки к груди Тэхёна, метя точно в сердце.       — Вот проткну я тебя, ты умрёшь, а сосулька растает.       И в этом был весь Чимин: всегда дерзкий, всегда с претензией, всегда нарывался на драку или разборки, готовый убить, растерзать. Задирал всех, даже птиц не его полета.       Как-то раз Чимин сцепился с каким-то орлом. Пообещал ощипать ему все крылья и сделать из него цыплёнка табака. И всё бы ничего, если бы потасовка не происходила на пляже для сёрферов в Пусане. Чимин вырубил пернатого одним хуком. Бедный орёл очнулся только под вечер, пролежав в отключке под самым солнцепёком. И его реально подкоптило.

***

      В густой хвойный лес, раскинувшийся совсем рядом с домом, они добрались за пять минут, идя по нерасчищенной тропинке, проваливаясь ногами в снег и оставляя от каждого шага глубокие следы на нетронутой белоснежной глади.       Они бродили по лесу бесцельно, неспешно плутали меж толстых стволов с грубой шершавой корой, дышали чистым морозным воздухом и нарушали звенящую тишину хрустом снега под ногами и… пением.       Чимин пел песни Эльзы из «Холодного сердца», немного фальшивил на «Отпусти и забудь», но эхо, как автотюн, скрашивало неправильные ноты. Отчего-то его высокая тональность особенно подходила хрустальной атмосфере леса, и его растворяющийся в чаще голос казался поистине ангельски-нежным.       Подбросив рассыпчатый снег, медоед устроил личный маленький снегопад над своей головой и радовался, как ребёнок, падающим на него хлопьям. Из-за очаровательной улыбки от его глаз оставались лишь щёлочки меж пухлых век, а яблочки щёк мило краснели, защипленные морозом.       Тэхён ударил по ветке ближайшей ели, и весь снег с неё осыпался на Чимина, бухнул объёмной белой массой и на секунду полностью поглотил его, прежде чем мягко упасть на землю. Когда дымка из рыхлых снежинок рассеялась, у него на макушке остался миленький сугробик, с которым он, вкупе со своей гримасой возмущения и зарождающейся злости, выглядел особенно забавно, и олень, не сдержавшись, раскатисто рассмеялся.       Было что-то завораживающее в красоте первозданной природы, её сказочная таинственность умиротворяла. Тэхён будто сливался с ней душой и в этом моменте спокойствия невольно задумывался о жизни.       Сейчас, зимой, которую так ненавидел только из-за своих циклов, он чувствовал себя как никогда свободным. И неясно, причина ли тому пленяющий лес или один несносный медоед, что вырвал из размышлений своим:       — Хочешь сосну?       — Это ель, ботаник.

***

      Температура дома обдала духотой на контрасте после холодной улицы. Замёрзшие тела разморило в тепле. Сразу потянуло в сон. Чимин влез в оленьи тапочки и утонул в них. Его стопы тридцать девятого размера выглядели просто крошечными в тапках сорок четвёртого.       — Сделаем глинтвейн?       — С него не напьёшься, — порой казалось, что по медоеду плачет клуб анонимных алкоголиков. — Весь алкоголь выпарится.       — Зато согреемся.       Завалившись на кухню, Чимин гремел посудой, доставая сотейник и баночки со специями. Тэхён принес вино. Было своё очарование в том, чтобы готовить вместе, сталкиваться боками, стоя рядом у столешницы, пока каждый занят своим делом, но потом, соединив труды, они получат общий результат, что с удовольствием разделят на двоих. На плите кипело полусухое, рождая булькающие пузырики, и плавали в ароматном вареве, как в озере островки: звёздочки гвоздики, кругляшки апельсина и палочки корицы.       — Добавим Егермейстер?       Тэхён хотел добавить этот высокоградусный ликёр вовсе не из-за того, что он олень, подобный тому, что красовался на логотипе, и не потому, что его семья среди прочего владела производством именно этого бренда. Ему просто нравился насыщенный вкус, слегка горьковатый, с нотками аниса и глубоким послевкусием, навевающим что-то лесное, хвойное. Но пошутить Чимину это не помешало:       — Ты такой олень.       — Мне просто нравится вариант именно альпийского глинтвейна.       — Тогда добавим и мёд.       — Ты такой медоед, — отзеркалил Тэхён, протянув с лукавой улыбкой, за что тут же получил тычок локтем, благо не нож в бочину, что как раз опасно находился в руках у Чимина, режущего слайсами ещё один сочный апельсин.       Побаловать медоеда, любящего мёд так же безумно, как заядлый наркоша тащился по героину, Тэхён был не против. Смеясь, он пошёл за ним к шкафчикам. Баночки с трудом пчёл приходилось ставить на верхние полки, чтобы Чимину было трудно дотянуться, и тот не сожрал все запасы разом.       Смотря на то, с каким обожанием Чимин накинулся на мёд, Тэхён не мог ему не завидовать. Мёду, естественно. Проигнорировав деревянную ложку-веретено, медоед прямиком из банки черпал пальцами жирные капли. Янтарная вязкость медленно ползла по фалангам ниже к запястью, но стечь окончательно и испачкать рукава не успела — длинный проворный язык слизал всё подчистую, медленно пройдясь вдоль ребра ладони. Облизав в довесок и пальцы, засунув их по костяшки в рот и звонко причмокнув, Чимин промычал в наслаждении. То был натуральный стон: мелодичный, мягкий, таких звуков медоед не выдавал даже когда кончал. Тэхён теперь мёду не только завидовал, но и ревновал к нему.       Чимин же наедине со своим пчелиным любовником не гнушался развлекаться прямо на глазах у оленя: уже вся рука сахарно блестела, пухлые губы слипались от сладости, а он всё черпал горсть за горстью и только после пятой заметил наблюдающего Тэхёна. Взгляд перевёл, глаза округлил, бровь одну вздёрнул и невнятно чмокнул:       — Что?       — Ничего, — Тэхён сглотнул. Слюна слишком обильно выделялась. И вовсе не из-за голода. Он даже не думал, что найдёт в процессе поедания медоедом мёда нечто… эротичное. — Вкусно?       Дышал олень очень медленно — редкими короткими вдохами, а вот сердце его, напротив, колотилось неестественно быстро. Чимин протянул ему пальцы, запачканные мёдом.       — Хочешь попробовать?       Олень ненавидел сладкое. Он прильнул к руке медоеда, собрав губами вязкость с костяшек.       Мёд – цветочный. Приторный невероятно. Тэхён собрал весь, что был на руке, и бросился слизывать случайные капли с подбородка медоеда и оставшуюся сладость с пухлых губ. Пожалуй, даже слишком увлёкся, ведь вычерпывать медовый вкус из глубин рта Чимина было явно необязательно.       — Безумно вкусно…       — Ага, этот фермерский прям особенно хорош.       Олень говорил не про мёд.

***

      С кружками дымящегося глинтвейна они перекочевали в гостиную и завернулись в один плед на двоих на мягком диване. В камине трещало пламя, отбрасывая тёплое золото на паркет и весь интерьер комнаты в рустиканском стиле. Весь дом наполнился уютом, и в компании Чимина Тэхён особенно начинал ценить его красоту: обилие натурального дерева, отделку с грубыми балками, соседство новомодной мебели с винтажной рождало симбиоз загородного кантри и современности.       Чимин пил глинтвейн громко смачно прихлёбывая; Тэхён курил, вальяжно пуская в воздух тонкие струйки дыма, а вместе с огнём в камине, казалось, горели все тревоги оленя. Им не было места рядом с медоедом и его журчащим голосом, что приобретал острую хрипотцу, когда тот собирался съязвить.       — Скоро Рождество, а ты тут?       Тэхён предчувствовал очередную глупость, но вёлся, как ребёнок.       — И что?       — Ну как же. А как же Санта подарки будет развозить, если одного оленя в упряжке не хватает?       Чимин смеялся и бил его по плечу в такт собственному смеху. На гневные попытки Тэхёна придушить беснующегося шутника тот сквозь приступы хохота продолжал:       — А как же бедные детки без подарков?!       Тэхён озверел, сминая сигарету в пепельнице, подскочил, тыча в медоеда пальцем:       — Ты… мелкий, подарков у детей не будет, ведь главный эльф тоже не явился на работу.       Эльф подавился слюной и, опешив, посмотрел злобно снизу вверх на двухметрового оленя.       — Ты меня эльфом назвал?       И прыгнул, вцепившись в плечи Кима, повалил того на пол. Тэхён даже не успел добавить шутку про то, что эльфу Чимин-и наверняка неудобно упаковывать подарки своими маленькими пальчиками. Медоед яростно колотил по груди и корпусу, скалился, пока олень выставлял блоки предплечьями, шлёпал в ответ и старался, как мог, поймать чужие запястья. Получилось только перевернуть Чимина вместе с собой, но нависание теперь над ним сверху не дало ожидаемого контроля, напротив, в бока и под рёбра посыпались удары. Оставалось только отпихнуть медоеда и откатиться самому подальше.       После шуточной для Тэхёна драки и настоящего махача не на жизнь, а на смерть для Чимина, они старались отдышаться, лёжа на пушистом ковре.       Никакой олень, оставшийся без рогов, не стал бы ввязываться в драку — слишком уязвим. Олени в этот период становились кроткими и предпочитали скрываться, а не нарываться. Но с Чимином… Несмотря на любые законы природы, с Чимином невозможно было отказаться от подобного дурачества. Да и медоед, несмотря на хищную природу, в травоядном олене ни капли полагающегося инстинктивного страха не вызвал. Когда тот вчера приехал, в сердце щемило тёплое облегчение, а на лицо лезла улыбка. Никакого желания убежать, спрятаться, защититься. А зря. Медоед накинулся ведь всё-таки, потрепал.       Из них двоих дьявол Чимин, а рожки почему-то у Тэхёна.       Повернув голову, олень смотрел на вздымающуюся грудь медоеда, его изящный профиль, аккуратный нос и губы, что особенно выделялись объёмом. Разгоревшийся азарт после перепалки хотелось куда-то выплеснуть. Когда Чимин повернулся к нему, сталкиваясь взглядом с его собственным тёмным, сдерживаться уже не получалось.       Они потянулись друг к другу, цепляясь за тела уже не в драке, а в объятиях, губы столкнулись. Тот страстный безудержный поцелуй на вкус был терпкий, как вино, и слаще мёда.

***

      Закат окрасил розовизной всё небо и залил снег персиковым цветом.       Тэхён переоделся в пижамные штаны на голое тело, оставаясь без верха, чтобы лишними стаскиваниями футболок через голову не тревожить рога. Избавился от колючих шерстяных носков и пошлёпал в ванную.       Перед сном необходимо было снова обработать рога, и пока Тэхён заперся в туалете, с ненавистью смотря в зеркало на пропитанные кровью повязки, Чимин взломал дверной замок столовым ножом и ворвался к нему. Им же оленю угрожая, отчитал и, усадив на край бортика ванны, аккуратно снял бинты, продезинфицировал перекисью ранки, что начинали покрываться корочкой, нанёс специальную мазь на места сломов и замотал чистыми бинтами.       Он делал всё настолько осторожно, совсем невесомо касаясь, что у Тэхёна сердце защемило от такой заботы. Не хотелось быть ущербным в глазах Пака. Ещё свежи были воспоминания, как тот до зимы так же трогал его целые рога, когда те были живыми и чувствительными настолько, что каждое касание пальцев отдавалось мурашками. Когда они, имеющие кровоток, были тёплыми, лишь немного холоднее всей температуры тела оленя. Когда на них ещё был лёгкий бархатный пушок.       А теперь лишь обрубки.       Закончив, Тэхёна шлепком по попе отправили в спальню ждать, пока Чимин помоется и придёт к нему. И тот пошёл туда бездумно, утомлённый собственным циклом, мыслями и насыщенным днём. Он упал на кровать животом вниз, не удосужившись забраться под одеяло, лишь зарылся лицом в подушку и пыхтел.       У Тэхёна на лице веснушки рассыпаны хаосом по скулам, щекам, лбу и носу. Маленькие охристые брызги, что особенно видны в солнечные дни. Отец всегда говорил, что они не придают мужественности и портят своей задорностью презентабельный внешний вид.       А Тэхён любил свои веснушки. Любил мешковатую одежду, а не строгий официоз, любил, когда волосы рассыпались в пушистом беспорядке, а не уложены гелем, любил ходить босиком, а не в начищенных лоферах, любил свои веснушки.       Любил простоту и свободу; он вообще больше был романтичен, нежели прагматичен. Но под гнётом ожиданий отца и стереотипов общества вынуждено выработал в себе серьёзность, хладнокровность. И каждый день влезал в метафорический «костюм» идеального оленя, который ему хоть и шёл, но как-то сидел не по фигуре. Жал в свободолюбивой душе и сковывал искреннее сердце.       Пожалуй, от этого он стал так любить одиночество, а собственное «я» не порицало за веснушки. Пожалуй, это одна из причин, почему он так любил Чимина. С ним так же легко, как наедине с собой, но при этом не так тоскливо, одиноко.       С ним можно быть любым. Только с ним можно быть настоящим.       Чимин для него как безопасный остров, свободный от укоризненных взглядов и тревог. За пару дней, проведённых с ним, Тэхён ни разу не потянулся к плюшевому котенку. Не было ни повода, ни желания прибегать к этому методу самоуспокоения. Забавно даже, как получилось, что Чимин для него — синоним покоя, и единственное, что, кроме него, подобное дарило, это чёрненькая игрушка — подарок от медоеда.       — Дарю, — маленькая когтистая ладошка протянула полиэтиленовый сверток. — На сумку модно стало брелки цеплять. Прицепишь вот. Носи везде с собой, посмотришь и будешь думать обо мне.       — Уродство, — чопорно припечатал Тэхён, стоило взглянуть на подарок.       Безвкусица абсолютная. И почему именно чёрный кот?       — Оленей в продаже не было, — и под укоризненный взгляд продолжил: — Но вы даже чем-то похожи.       На сумку брелок Тэхён не повесил, дешёвый кот совсем не подходил к его кожаной Шанель. Но почему-то всё равно носил везде с собой, во внутреннем кармане, где никому не видно, носил четыре года, как и до сих пор.

***

      Он слышал, как Чимин, вернувшись из ванны, зашумел какими-то баночками на комоде и щёлкнул выключателями, оставив гореть лишь ночники рядом с кроватью, что тёплым свечением разбавляли полумрак комнаты.       Чимин с разбегу плюхнулся сверху, вдавливая в матрас своей ещё влажной тушкой, и дышал так близко, что Тэхён голой кожей спины чувствовал каждый его выдох. От него вкусно пахло древесным шампунем и медовым гелем для душа. Чимин всегда выбирал уходовые средства и парфюм со сладкими нотками мёда, а Тэхён любил тяжёлые ароматы с богатым землисто-лесным оттенком.       Чимин зарылся в его рассыпчатые чистые волосы, коготками невесомо поскрёб кожу головы, не царапая, подушечками аккуратно обвёл основания рогов, успокаивая. Поглаживал ушки, залезая во внутреннюю сторону ушной раковины, где тонкая кожа и мех с двух сторон. И будь Тэхён котом, а не оленем, он бы замурчал, а так он лишь прикрыл веки и наслаждался, кряхтя разочарованно, когда голову прекратили почёсывать и заворочались на нём. Чимин уселся сверху, раскинув ноги по разные стороны от лежащего тела, и захрустел суставами, разминая руки, как баскетболисты перед игрой. И потом принялся массажировать зажимы в воротниковой зоне Тэхёна.       У него хронические проблемы с шеей из-за веса рогов, которые приходилось держать вместе с ровной осанкой; часто возникали спазмы, скованность и невозможность свободно наклонить голову.       Чимин надавил большими пальцами на местечко, где шея переходила в плечи. Это было довольно болезненно, но благодаря массажу стало лучше: мышцы постепенно расслабились после постоянного тонуса. Его плечи ритмично, но бережно растирали. Тягучая тишина обволакивала, за плотно закрытыми окнами не был слышен шум леса, только их дыхание и шелестящий звук от прямого контакта кожи с ладонями. Мир будто сконцентрировался в одном моменте, за пределами которого ничего не было, существовала только спальня, Чимин, его прикосновения и разомлевший Тэхён, что теперь чувствовал только щекочущие подушечки, поднимавшиеся к шее.       Сегодня Тэхён устал, он злился на себя и на свою природу, но больше, чем выпустить эмоции, хотелось расслабиться. А у Чимина каждую зиму включался синдром гиперзаботы, ведь он подсознательно чувствовал, как нужна была поддержка оленю.       Тэхён растёкся, становясь будто легче всем телом, и потонул в мягкости кровати, готовый провалиться в сон от незамысловатой ласки. Маленькие нежные руки с остренькими когтями расслабляли, исцеляли и избавляли от тревоги.       Пальцы кругами массировали верхний позвонок и спускались вниз до края лопатки, теперь давя ребром ладони. Из груди вырвался задушенный стон, когда Чимин томно перешёл на мягкие движения вдоль позвоночника, обвёл рёбра, погладил поясницу.       У Тэхёна мурашки бежали, пока острые коготки легко царапали спину, и он вздрогнул от того, что Чимин, заползая за кромку пижамных штанов, стал мять его ягодицы.       — Перевернёшься, Бэмби?       Шлёпнул его призывающе по заднице, слез, лишая тепла и ласки, и схватил с кровати бутылёк смазки, которым, видимо, и шумел на комоде.       Кряхтя, нехотя перевернувшись на спину, Тэхён замер и потерял всю дрёму, даже ушки встали торчком.       Чимин был голый. Абсолютно. Тэхён, замлевший от массажа и лежавший лицом в подушку, даже не заметил этого. Он жадно смотрел на нагого медоеда, освещённого слабыми ночниками, что сидел в позе лотоса и пытался когтищами открыть смазку.       Грозный и миниатюрный одновременно: с тренированным телом, которое поддерживалось спортзалом, драками и сексом; мощными бёдрами, но узкими плечами и тазом; короткими руками, маленькими ладонями с толстыми длинными когтями. Сам Тэхён не настолько накачен, он больше Чимина в габаритах, но аристократично стройный и мужественно увесистый. У него широкие плечи, шея и талия, даже лодыжки широкие. Он весь широкий и большой. И рога большие. Были.       Но сейчас зима. Зима. В доме прохладно, а Чимин голый.       — Ты простудиться хочешь? Где потерял пижаму?       Тот зашипел на бутылёк, что упрямо не поддавался, а услышав Тэхёна, остановился, медленно переводя взгляд, хищно-лукаво усмехнулся.       — Она мне не нужна.       — Ты замёрзнешь.       — Ты меня согреешь.       И подполз к оленю, словно к добыче, схватил его пижамные штаны и сдёрнул резко, борясь со штанинами, в которых запутались огромные ступни. Тот аж испугался от такого напора, ведь будь на нём трусы, их бы просто порвали на мелкие клочья. И пока Тэхён пытался защитить святую святых любого самца, Чимин просто прыгнул на него, седлая, будто он не олень, а бык на родео, и накинулся на его рот, жадно целуя. Царапал клыками губы и просовывал глубоко язык. Только Тэхён успел положить на его талию руки, как он тут же отстранился, облизываясь, и зло кинул ему смазку.       — Открой.       — Ты хочешь…       — Не тупи, Бэмби. Что, по-твоему, я так долго делал в душе?       — Ты что, растягивал себя? — опешив, округлил глаза Тэхён.       И это реально была проблема, если Чимин сам в себя полез, ибо его когти сантиметра четыре в длину, — ведь он не давал их спиливать, — изогнутые к ладони и реально острые. Он из-за этого нормально не мог даже смазку открыть, а если себя растянуть решил бы, то просто порвал анус и расцарапал стенки внутри.       — Не сам. Я взял зубную щётку.       — Мою зубную щётку в попу запихнул?!       — Ну она приятно жужжала.       Конечно, она ведь электрическая, дорогущая, с несколькими режимами.       Улёгшись на грудь оленя, Чимин принялся сцеловывать с его лица скорбь по ушедшей щётке. Нежно клевал в нахмуренные густые брови, в переносицу, в веко закрытого глаза с длинными ресничками, в кончик ровного носа, в розовеющее яблочко бархатной щёчки, в рассыпанные по коже веснушки, в скулу, в острую линию челюсти, в подбородок с лёгкой щетиной. Наконец подобравшись к уголку рта, оставил там лёгкий чмок, мокро лизнул шершавым языком желобок над верхней губой. Он так близко был к нему, что ловил горячие выдохи. Улыбался пакостливо в миллиметре от чужих уже приглашающее распахнувшихся губ и, наконец, поцеловал. Так томительно медленно, лениво. И столько в этом было нежности, скрытой любви, что у оленя сердце трепетом зашлось. Он ответил тут же, попробовал на вкус, смакуя. У Чимина губы сладкие, будто сделанные из мёда, он сам весь невозможно сладкий, приторный. Целовал мокро, творил своим длинным языком невероятные вещи, старался быть аккуратным, не поцарапать клычками. Оглаживал заднюю сторону шеи Тэхёна, посылая вниз по позвоночнику мурашки, доходил до коротких волосиков под затылком, царапал легко кожу головы когтями, зарывался в пепельные кудряшки, рассыпающиеся щелчком, стоило их пропустить меж пальцев, и аккуратно почёсывал бархатные оленьи ушки.       Постельное бельё шуршало под ними, звуки интимной возни мешались с липкими чмоками и шумным сбитым дыханием гибридов, сливаясь в пряную симфонию.       Восседая на чужом теле, легко покачиваясь в такт, Чимин медленно твердел, Тэхён животом это чувствовал и постепенно возбуждался сам.       Не отрываясь от чужих губ, он вслепую нашёл смазку и одной рукой ловко откупорил пузырёк, щелчок эхом разнесся по спальне. И пока левой он поглаживал основание хвоста медоеда, путаясь в жестковатой шерсти, правой, не жалея, выдавил смазки прямо под задранный хвостик. Он ртом поймал чужой вырвавшийся хрип и надавил на поясницу, заставляя прогнуться и прижаться ближе. Размазывая вязкость, скользнул меж половинок в соблазнительную щёлочку, кругами обвёл края дырочки, сжимавшейся от дразнящей ласки, подушечкой легко надавил и протолкнул палец, неспешно им двигая в горячей тесноте, и, прощупав простату, начал её массировать. Чимин хныкал, но целовать не прекращал, наоборот, разгорался и отчаянно посасывал чужие губы. Сжимая пряди, тянул за волосы, покачивался, насаживаясь на палец, тёрся своим стояком, зажатым меж телами, и просил больше. А Тэхён давал: собирая смазку, что блестела по всем ягодицам, ввёл два до костяшек, трахая ими неспеша, и согнул пальцы внутри, вырывая больше стонов.       Чимин и без того был достаточно растянут, это чувствовалось по тому, как легко он принимал, так что сейчас это было баловство, скорее, прихоть, чем необходимость. Но Тэхён не мог себе отказать.       Он добавил третий палец, и Чимин, переполненный и бесстыдно наслаждающийся, с гортанным стоном макушкой уткнулся в чужой висок, невольно оголяя перед оленем шею. Такое, являясь столь сокровенным и интимным жестом в природе, сейчас демонстрировало безграничный уровень доверия. Это льстило.       Тэхён покусывал его плечо, но на нём даже лёгкого следа от зубов не оставалось. У медоедов была очень толстая кожа, они не могли порезаться или поцарапать себя. И это помогало в драках, ведь иначе им бы разбивали в кровь лицо каждый раз, или хищники прокусывали бы им шею. Однако Тэхён смотрел на чистое плечо и жалел, что не мог поставить меток на горячем теле, не мог раскрасить кожу алыми пятнами, показать, что это его, оставить физические доказательства их ночей. Но это не мешало оленю пытаться, это даже было приятно — терзать плоть медоеда, зная, что тот чувствует не боль, а лишь приятное щекочущее покалывание, от которого распаляется лишь больше.       Придержав себя за основание и приподняв бёдра, Тэхён вошёл, мерно поглаживая поясницу медоеда. Он замер, давая и Чимину привыкнуть, и себе не кончиться на месте от жаркой дурманящей узости.       У них был разный сексуальный темперамент: интеллигентный и горделивый в жизни олень был в сексе либо беспощадным и резким, отыгрываясь за ненавистную маску идеальных манер, либо кротким, позволяя себе отдохнуть от тяжести короны обязательств, а медоед, дерзкий и бескомпромиссный в жизни, был заботлив, обходителен и уступчив в постели.       Чимин был многосторонним: он одинаково хорошо и бережно давал, и покладисто принимал. Когда он был снизу, он позволял делать всё что угодно, даже дерзил меньше, добровольно передавая контроль. Когда был сверху, он был осторожным и, старясь, комфортил.       Однако так тоже не всегда. Иногда им обоим хотелось нежностей, и они долго и томно ласкали друг друга, иногда Чимин не был в настроении уступать, и тогда их секс больше походил на схватку двух альф за право считаться самым сильным в стае.       Сейчас Чимина хватало только на то, чтобы, дрожа, разогнуться. Его голова была опущена, за чёлкой, скрывавшей половину лица, виднелись лишь распухшие блестящие губы, которые он постоянно терзал, облизывая и покусывая, давя в себе мычание. Он плавно двигался, напрягая ноги, приподнимался и, расслабляясь, резко опускался, шлепаясь ягодицами о бёдра Тэхёна, ловко держа равновесие. Он по-кошачьи грациозно выгибался корпусом при каждом движении, амплитудно двигал плечами и гнал дугой позвоночник, а грудная клетка его начинала рвано вздыматься от сбившегося дыхания и мурчащих выдохов, что почти переходили в поскуливания. Тэхён с нажимом водил по его соскам. Когда они начинали болезненно опухать, переходил на рёбра, оглаживая бока.       — Ты такой чертовски красивый, — от комплиментов Чимину было не удержаться.       Маленькие капельки пота блестели на коже в свете ночников, будто рассыпанный жемчуг, и всё его тело было очерчено мягкими тенями, скульптурно подчёркивавшими пресс и линии нижних мышц, что уходили мимо тазовых косточек к паху, к ровно подстриженным прямым лобковым волосам, что, как и волосы на голове, были светлые, но с чёрными полосочками. Его член, толстый, с взбухшими венками и налившейся бардовой головкой, качался от каждого движения, подпрыгивал под собственным весом вместе с яичками. Чимин потянулся к нему, сжал мошонку и надрачивал в такт, то кулаком стимулируя головку, то местечко под ней, быстро двигая лишь тремя пальцами.       Тэхён ему подмахивал, поднимая бёдра и звонко сталкиваясь с его задницей, которая уже начинала наливаться краснотой. Чимин с тихим «блядь» сбился и перестал прыгать самостоятельно, подлетал от каждого толчка и давился стонами. Его волосы рассыпались, мелькали чёрные пряди, скрытые обычно за светлым цветом, голова запрокидывалась, открывая мощную шею и выпирающую трахею и бугорок кадыка, что перекатывался от издаваемых звуков.       У Тэхёна в паху жгло, хотелось больше, сильнее, быстрее. И он набирал темп, переходил на мелкие толчки с адской скоростью. Дрожа, Чимин потерял равновесие и со вскриком откинулся назад, опираясь руками на матрас по разные стороны от коленей Тэхёна. Он теперь почти лежал на нём, держал себя лишь руками, подрагивая от напряжения в локтях, его ноги разъезжались. Широко расставив их, он открыл Тэхёну прекрасный вид на то, как олений член входил в роскошную задницу, то показывал свой блестящий от вытекающей смазки ствол, а то снова пропадал, погружаясь, глубоко тонул в мягкости. Ягодицы Чимина сотрясались от толчков, пышные округлости сплющивались, звонко ударяясь о чужие бёдра, а сам он подрагивал, пресс напрягался, становясь ещё скульптурнее. Он так раскинул ноги, что почти можно было считать шпагатом, и у самого паха образовались глубокие ямочки мышц бедра. — Ты такой открытый для меня.       Член внутри дёргался от возбуждающих хрипов, что слетали с пухлых губ. Олень срывался в страсти, гнался за своим удовольствием, становился диким, жадным.       Тэхён хватал его за талию, тянул на себя, насаживая тело на свой член глубже, до самого упора, и, врезаясь ладонями в тазовые косточки, сжимал сильнее, удерживая корпус, и вбивался быстрее. Смазка хлюпала и стекала влажными дорожками вниз, так что и член, и бёдра Тэхёна липко блестели. Чимин дышал рвано, задыхаясь, и стонал уже хрипло, видимо, сорвав голос.       Тэхён поднялся, садясь, впился в мягкую задницу пальцами так, что под ними оставались лунки, мял её, словно тесто, властно и по-собственнически. Чимин растёкся по кровати, и Тэхён натягивал тело медоеда на себя. Его стоящий, изнывающий член лежал на бочку у тазовой косточки, истекал естественной смазкой, крупными белёсыми каплями собираясь на головке, и подпрыгивал, разбрызгивая предэякулят и размазывая его у пупка.       — Такой нуждающийся.       Тэхён ему помог: плотно обхватил член, полностью скрывая его в большой ладони, и начал надрачивать, слишком резко, слишком агрессивно. Чимина потряхивало, он давился слюной и, хрипя, скулил. Будучи полностью во власти Тэхёна, не лез на рожон, спрятал коготки и не устраивал драку.       — И где же твоя дерзость, сладкий? — шипел Тэхён, ухмыляясь, и склонялся над лицом медоеда; то раскрасневшееся, румянец проступал пятнами на щеках, заходя на лоб и шею, чёрные пряди прилипли к вискам, глаза застилала мутная поволока возбуждения, нос сопливил, и дышал он ртом. — Где твои острые коготки?       Чимин на провокацию повёлся тут же, загорелся, несмотря на то, что был вымотан, замахнулся, чтобы царапнуть борзого оленя. Но тот его руку перехватил, сцепил и вторую, обездвижив, завёл их над его головой и, наклоняясь, поцеловал. Страстно, борясь за право доминировать в чужом рту. Терзал медовые губы так, что те ещё больше опухали. И, выйдя из горячего тела, резко перевернул медоеда на живот, и тот, вскрикнув, зарычал. Тэхён звонко шлёпнул его по заднице, наслаждаясь тем, как наливались и так красные ягодицы и дрожал коротенький вставший дыбом хвостик. Он схватился за пышные бёдра и потянул вверх, ставя раком, подвинул за тазовые косточки ближе к своему паху, проводя членом меж половинок, размазал густую смазку и решил добавить её побольше, чтобы скользило ещё легче, сочно хлюпало своей влажностью. Дотянувшись до бутылька, он приподнял Чимина за живот и, не жалея, вылил вязкую жидкость прям под стоящий торчком хвост, отчего его поясница покрылась мурашками от прохладных капель, а бёдра задрожали. Тэхён засмотрелся на морщинку под полушарием ягодицы, где она переходила в ногу. Он хотел выебать эту складочку, сжимать прекрасную задницу и трахать без остановки. Размазал смазку меж булок, широким мазком доходя до шовчика под мошонкой, и, массируя это нежное местечко, раздвинул половинки, натягивая их в стороны так сильно, что и так растянутая членом оленя дырочка приоткрылась. Чимин сжимался, и Тэхён был поистине заворожён этим зрелищем и вытекающей из ануса вязкостью.       Он ввёл один длинный палец, и медоед захныкал от того, насколько ему этого было мало, но тут же застонал, стоило Тэхёну начать массировать простату, сначала резво теребя, а потом вгоняя по самые костяшки. От него старались уйти и насадиться одновременно, вертели бёдрами, выгибались и скулили, и когда он почти довёл к грани, резко вынул и заменил палец членом, жёстко входя одним движением до упора, стукаясь яйцами и шипя оттого, как плотно его обхватили горячие стенки. Он вбивался сначала с оттяжкой, наблюдая, как размеренно погружается член, как натягивается узкий анус, уже такой припухший и покрасневший, любовался тонкой талией, выпирающей линией позвоночника на выгнутой дугой спине и хвостиком, жёсткая шёрстка которого вся слиплась от смазки, а после срывался на бешенный темп, удерживал тело под собой, но Чимина всё равно по инерции мотало, как куклу, от каждого толчка так, что тот проезжался коленями по одеялу, комкал постельное ладонями, сильно сжимая, норовя когтями порвать ткань. Смазка хлюпала громко и пошло, распаляя ещё больше этим грязным звуком. Разум затуманивался красной страстью, он видел лишь тело, такое доступное, просящее, манящее. Тело, что стонало, урчало, хрипело, скулило и бросалось в бреду несвязным набором матов.       Тэхён схватил его за волосы так сильно, что мог бы вырвать клок, сжал настолько, что становились видны чёрные пряди и маленькие ушки, тянул так, что голова невозможно запрокидывалась, но он продолжал тянуть, заставляя неестественно выгнуться. Притянул тело к себе, прижал лопатками к своей груди, зажимая между своим животом и чужой поясницей взмыленный хвостик медоеда, и дышал в чужое ухо, пока ему царапали предплечья. Надавил на живот, чтобы ещё ближе, чтобы ни миллиметра между ними, чтобы только запах пота, секса и желания и два бешено бьющихся сердца. Он провёл рукой от пупка вверх с такой силой, что кожа под ней пластилином тянулась следом и пружинила, когда пальцы остановились на соске. Сжимал бусинку, дёргал, скручивал, пока Чимин не начал жалобно пищать, и лишь после этого погладил ореол и потеребил немного, надавливая на центр. И трахал, трахал без остановки и замедлений. Чимин, цепляясь за широкие плечи оленя, откинулся всем весом на его грудь, находясь уже в забытьи, за пределами своей переутомлённой от удовольствия тушки, не в состоянии больше держать себя самостоятельно, навалился, поваливая и Тэхёна. Он упал на спину, а Чимин — на него сверху. Член вошёл ещё глубже, и пока Чимин переходил на ультразвук, он взял его ноги под коленями и развёл их.       — Чимин-и, давай же, помоги себе.       Тот послушался и дрожащей рукой стал себе дрочить, стимулируя местечко под головкой, точечно давя указательным, средним и большим пальцами. Тэхён удерживал его на себе, подмахивал бёдрами и кусал его плечо, чтобы не стонать бесстыдно громко. Они рвались к финалу на всех скоростях, так дико, сумбурно и спешно стремясь к удовольствию. Чимин стонал высоко и отчаянно, вздрагивал, тело трясло, спазмируя всеми мышцами: пресс напрягся, спина выгнулась, он постарался свести ноги, стопы вытянул балетной фигурой и сжался так сильно, что у Тэхёна звёздочки побежали перед глазами. И пока Чимин забрызгивал свой живот спермой, что долетала аж по ключицы, Тэхён дотрахивал его, дрожащего, сквозь оргазм и гиперчувствительность, и когда жар в паху связал узлом, зарылся носом в волосы, втянул запах мёда, рыча в макушку, и бурно кончил глубоко внутрь, наполняя Чимина до краёв.       Дыхание восстанавливалось медленно, и ритм биения сердца всё не хотел замедляться. Во рту пересохло и сил не осталось, чтобы и слово вымолвить. То было комфортное мгновение, разделявшее дуэт сбитых выдохов, когда удовлетворённость затмевала любые невзгоды и хотелось лишь лежать так вдвоём вечность. Чимин перекатился с тела оленя на свою сторону кровати. Голый, потный, разомлевший и такой затраханный. Одной рукой дотянувшись до скомканного одеяла, Тэхён набросил его на них обоих, скрывая наготу. Вид такого медоеда порождал в Ким Тэхёне грешные желания, несмотря на изморенность и усталость, выебать его снова. Или можно было позволить Чимину быть сверху на этот раз?       Когда они менялись местами, и Тэхён становился принимающей стороной, Чимин одаривал нежностью, брал бережно и доставлял сполна. Прежде чем вставить, обязательно отсасывал самозабвенно, легко пропуская головку в горло. Ласкал всё тело, и пока покусывал ушко оленю, выдыхал в него же сладкие стоны. Он не мог растянуть Тэхёна пальцами, поэтому компенсировал вдоволь юрким языком, длинным, широким, немного шершавым. Пока Чимин отлизывал, у того ягодицы напрягались, становясь каменными, и на боках каждой половинки образовывалось по соблазнительной ямочке. Олений хвост тёплого песочного оттенка, с внутренней стороны с мягким светло-молочным мехом, торчал аккуратной капелькой, задранный вверх к позвоночнику, и коротко дрожал.       Из мыслей о втором раунде выдернул Чимин, сонно рассуждающий о самом важном:       — Как такие высокие гибриды, как ты, спят по ночам? Одеялка ведь не хватает, чтобы укрыться.       И демонстративно дёрнул одеяло оленю до подбородка, отчего нижний край тоже пополз, открывая большие голые ступни Тэхёна.       Чимина порой хотелось задушить.

***

      В рождественский час Тэхён взял предназначавшийся ему подарок, что лежал, дожидаясь, под хвойной веткой, сорванной в лесу и вставленной в пустое кашпо вместо полноценной ёлки. Чимин, уже открывший свой долгожданный презент — новенький вибратор, перевязанный аккуратным бантиком, — опрокидывал в себя бокал пузырящегося шампанского.       — Открывай скорее, — поторапливал он, предвкушая. Тэхён невольно тоже заражался чужим задором. Сердце учащённо билось — приятно было получать что-то от него.       Быстро разорвалась крафтовая обёрточная бумага, и без того криво упакованная, ибо в рукоделии медоед никогда не был силен. Тэхён замер, моргая. Внутри — свитер с оленем. Вязаный, огромный, с совершенно тупым уродским мультяшным зверем на груди.       Чёртов Чимин.