Джем

Сэм Винчестер, правда, не знал, чего именно он хочет от жизни. После сотни смененных городов, после тысячи выкинутых навсегда образов и смененных масок перед людьми, которых ему было суждено увидеть лишь раз за жизнь, а после забыть навсегда, Сэм вдруг оказался здесь. В долбанном Стэнфорде. Не то чтобы ему не нравилось. Наоборот, впервые за все свои девятнадцать лет он чувствовал себя на правильном месте. Он больше никому ничего не должен – ни отцу, ни Дину. Он может делать всё, что захочет, и пусть эта свобода ранее давила на него, но сейчас он научился с нею жить, не чувствуя себя таким потерянным и беспомощным. Да как он может называть себя беспомощным, когда без гроша в кармане ушел из очередного мотеля, оставив за спиной всё то, чем, как он думал, ему судьбой предписано стать и быть? Сэм пытается не морщиться, когда Томми выдыхает ему в лицо струю сигаретного дыма. – О чём задумался, задрот? Сэм закатил глаза и помедлил с ответом. – О матери твоей, – беззлобно, хотя и едко отвечает он. Томми смеётся, нисколько не оскорбленный. Сэм думает о том, что Томми чертовски похож на Дина. Наверное, поэтому они и нашли общий язык. – Гарри, вроде бы как, устраивает у себя тусовку. Немного пива и телик. Звучит как типичные посиделки в средней школе, но я всё равно пойду, – Томми фыркает и снова затягивается сигаретой, после чего кивает ему: – А ты? Сэм вздыхает. Он бы, может, и хотел пойти. Он даже иногда перекидывается парой слов с Гарри, и тот кажется славным парнем. Но Сэм не думает, что сможет на протяжении нескольких часов говорить с ним и другими парнями. Одно дело говорить с кем-то наедине – Сэм чувствует себя достаточно уверенным, чтобы точно знать, что именно ему следует сказать вслух, а что лучше оставить при себе. Когда Сэм приехал в Стэнфорд, он думал, что теперь сможет перестать так много врать и уж точно перестанет претворяться. Он думал, что вот, вот его шанс стать самим собой – Сэмом Винчестером, просто студентом, просто задротом, просто парнем, который является для кого-то другом, приятелем или просто однокурсником. Но всё оказалось немного иначе. И сейчас он врёт намного больше, чем когда-либо ранее. Оказывается, Сэм просто-напросто не знает, кто он такой и, уж тем более, что ему говорить всем остальным о себе. Меньше всего Сэм хотел, чтобы кто-то заподозрил в нём неладное. Если он вдруг скажет нечто, что будет отличаться от его предыдущих слов, которые просто забыл он сам, но не собеседник, заметивший несостыковки в его историях, ничего хорошего ему не сулит. Сэму будет бесконечно жаль, если его будут считать лжецом или выдумщиком – хотя именно таковым он и был. Сэм настолько сильно опасался испортить свою репутацию, стать чудиком в глазах всех его новых знакомых, что он, вдруг вспомнив, что молчит уже слишком долго, спешит пожать плечами: – Сейчас конец ноября, – со всем сожалением, причём искренним, говорит он. – Через пару недель начнется первая сессия. Томми кивает, явно ожидая подобный ответ. Они прощаются – Томми хочет заскочить в общежитие перед тем, как пойти к Гарри, а Сэм не может отделаться от неприятного чувства глубоко внутри. Он не хочет быть таким одиноким. Но и подпустить кого-то ближе не может. Сэм бредет широкими улицами, желая немного развеяться. Мимо него на велосипедах проезжают подростки на несколько лет младше него самого. Они самозабвенно смеются с какой-то шутки, и тянущее нечто в его груди начинает давить на Сэма ещё сильнее. Было бы легче, обвини он во всём своего отца. Несомненно, именно он лишил своих детей доверия к миру, лишил их открытости и любой наивности, которая, по его мнению, была самой большой человеческой слабостью. Так что было бы справедливо, злись Сэм на отца ещё и за это. «Почему, пап, ты сделал всё, чтобы я сейчас так терялся?» Сэм так волнуется, когда разговаривает со своими однокурсниками, что выбирает игнорировать любые мероприятия, где предполагается коммуникация с несколькими людьми за раз. Может, это из-за всех тех переездов или из-за того, что у Сэма, на самом-то деле, никогда и не было друзей. Может, это потому, что вряд ли кто-то поймет все его заморочки, ведь его детство и уж тем более род деятельности его семьи не так-то и просто объяснить, при этом не показавшись откровенным психом. Сэм почти винит Джона за это. Почти. Просто, когда ему это удается, он слышит уверенный, не дающий усомниться в вере своих слов голос Дина: – Чувак, он просто пытался уберечь нас от дерьма. Сэм кривит губы. Он мысленно отвечает: «Плохо пытался», но настоящего гнева в нём так и нет. Ну, не за его сложности с общением уж точно: это уже что-то личное, это уже взврощенные им самим внутренние страхи снова оказаться тем странненьким пареньком, который наблюдает за веселящимися одноклассниками, но никогда не подойдет к ним, чтобы заговорить. Сэм всё ещё злится и всё ещё чертовски обижен не отца. Но он вдруг думает о том, что, наверное, попытался бы понять отца и в конечном итоге даже простил бы, если бы тот только попросил этого самого прощения. Всего один телефонный звонок с вопросом о том, как он поживает, как проходит учёба, — и Сэм бы уже не был так категорично настроен. Джон Винчестер – человек, который объездил всю чертову Америку вдоль и поперёк, не имеющий стабильную работу на конкретном месте, срывающийся с одного места и пересекающий целые штаты в рекордно короткое время, никак не может проездом заглянуть в Калифорнию к своему сыну? Всего один короткий разговор, всего несколько слов перекрыли бы собой годы. Сэм и Дин всегда хотели услышать от отца две фундаментальные фразы: «Мне жаль» и «Я тобой горжусь». Сэму даже обидно за Дина, который, наверное, так и не поймёт той истины, которую понял он сам в тот самый вечер, когда Джон сказал, что он может больше никогда не возвращаться и не звать его своим отцом: ничего из этого не будет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Сэм замирает. Он чувствует себя так, будто держит на руках целое небо, но оно вот-вот упадёт. Или упадёт он сам. Он несколько раз моргает, пытаясь избавиться от этой тяжести, вдруг охватившей всё его тело. Сэм смотрит прямо перед собой, понимая, что случайно забрёл в парк. Он цепляется взглядом за деревья, людей и скамейки, когда вдруг встречается взглядом с девушкой, стоящей на приличном расстоянии от него. Но она почему-то смотрит прямо ему в глаза. У неё длинные волнистые светлые волосы, прямо-таки кричащие, что она одна из тех самых вечно весёлых калифорнийек. И тут она вдруг улыбается! Её улыбка дружелюбная, но не слишком широкая. И она чуть поднимает руку, махая ему. Возле неё стоит другая девушка, рассказывая ей о чём-то, но блондинка едва ли её слушает. Она кажется Сэму смутно знакомой, но Сэм уверен, что не забыл бы её, поговори они лично хоть раз. Сэм вспоминает, где видел её раньше: в библиотеке. Она наблюдала за ним, хотя он и не знает, с чего вдруг. Он пялится на блондинку несколько долгих секунд, пока его сердце по какой-то неизвестной причине бьётся в его груди быстро-быстро, приходя на смену обиде и праведному гневу. Та, вторая девушка, продолжая свой эмоциональный рассказ и не замечая взгляда своей подруги, берет её под руку и начинает тянуть блондинку в противоположную сторону. Блондинка не смеет остановиться или сказать что-то своей спутнице. Она оборачивается всего раз, чтобы снова посмотреть на Сэма, и через несколько мгновений скрывается между людей. Сэм ещё долго смотрит вслед девушкам. Его ноги почему-то деревенеют, и он не может сделать и шагу. Он стоит посреди парка, и ему кажется, что прошла целая вечность. Когда он возвращается в общежитие, Сэм больше не чувствует разочарования ни от самого себя, ни от того, что не может нормально влиться в компанию однокурсников; он не волнуется из-за первой сессии и абсолютно точно не может прочесть тот параграф, который нужно выучить до завтрашнего дня. Сэм ложится спать и думает о той мягкой улыбке, которая растянулась на лице девушки, словно она только и ждала, когда Сэм посмотрит на неё в ответ. Сэм чувствует себя полным дураком, что ещё тогда, в библиотеке, ощущая на себе чужой взгляд, решил уйти, ведь его это якобы отвлекало. Какая глупость. Теперь его будет отвлекать навязчивая мысль о том, что он хочет увидеть эту девушку вновь.