Без спешки

      Те нечастые ночи, в которые Тане снятся кошмары, она обычно может предугадать заранее — у них есть предвестники: начинающаяся ещё вечером головная боль, не слишком назойливая, но достаточно ощутимая, и поднимающаяся волна тревоги прямо перед засыпанием, справиться с которой не помогает ни одна из известных Тане техник самопомощи: пытаться дышать «по квадрату» или называть предметы, запахи, звуки и тому подобное помогает примерно так же, как силиться затушить разгорающееся пламя из детского ведерка с водой на донышке — бесполезно и только усиливает неминуемо накатывающую панику; кошмары у Тани частенько бывают жестокими. Однако здесь, на полуострове, дурные сны беспокоят её не в пример реже, чем в родной стране: главным образом потому, что ведущий стрессовый фактор в виде службы, бывавшей порой просто невыносимой, теперь выпал из уравнения. Но за годы, проведенные Таней в Москве и Петербурге, ей пришлось пережить слишком многое — в основном, конечно, кровь, боль и смерть, а такое не проходит бесследно, несмотря на старания опытных психиатров как закрытой частной клиники в Сокольниках, так и в медцентре на Ленина: Таня заставляла себя относиться к мозгоправам как к неизбежному злу ради сохранения более-менее здравого рассудка и была вполне довольна результатами: разнообразные тесты и опросники, предлагаемые докторами, в большинстве своем показывали условную норму. По сравнению с некоторыми коллегами по ремеслу, то и дело не справлявшимися с всплесками немотивированной агрессии, паранойей и желанием приложиться к бутылке, Таня в итоге являла собой образчик стабильной психики, чем даже слегка гордилась, однако, кошмары для неё оставались вне категорий: затяжные и частенько откровенно жестокие, они оставляли её разбитой и измученной, вспотевшей до корней волос и дрожащей, неспособной снова заснуть. Там, в Петербурге, Паша каждый раз просыпался вместе с ней — Таня видела, что он пугался спросонья, но стремительно брал себя в руки и успокаивал её, подолгу гладил по спине, нашептывая ласковое, пока у Тани не получалось хотя бы задремать, чтобы не маяться до будильника, уставившись в потолок. Она удивлялась тогда, что Паша, иногда толком не понимавший собственных ощущений и эмоций, умудрялся так славно заботиться о ей, словно бы привычно помогая прийти в себя, выдохнуть и отпустить увиденный сон — Таню это спасало, и Паше она была искренне благодарна, однако, непроходящее любопытство становилось спутником таких ночей. Таня все равно не спрашивала, предполагая, что Паша, вероятнее всего, мог возиться так с первой женой после её тюремного срока, несомненно оставившего неизгладимый отпечаток — что казалось более чем логичным вариантом, но правильный ответ Таня узнала, только оказавшись в канадском доме посреди полуострова Лабрадор, не по своей воле продолжая и дальше постигать эту тайну. Сегодняшняя ночь не становится исключением совершенно ненамеренно: Тане внезапно снится кошмар не как обычно, под утро, но на два часа позже полуночи, вдобавок без единого предупреждения, и Таня просыпается от своего же громкого крика, с бешено стучащим сердцем и в слезах, резко садится в кровати, запутавшись в одеяле, и бестолково пытается вывернуться из него, пока вдруг не оказывается бережно поймана обеими руками Паши, который останавливает её трепыхания крепким объятием, прижимает Таню к своей груди, нашептывая «ну всё, всё, это был кошмар, всё хорошо, я здесь», и Таня утыкается лбом ему в плечо, стараясь выровнять дыхание.       — Что тебе приснилось? — хрипло спрашивает Паша, поглаживая её между лопаток, но Таня в ответ только качает головой: никакие детали увиденного ей, на удивление, не запомнились, осталось одно лишь ощущение — это было нечто из прошлой жизни; может быть, тот страшный ноябрь, когда она потеряла и отца, и бабушку, единственных остававшихся у неё близких родственников. Однако делиться этим с Пашей Таня не готова — она и с врачами-то обсуждала свою юность, стиснув зубы от прорывавшегося непрожитого горя: после десятка сеансов её попустило, позволив вспоминать случившееся без прежнего надрыва, но разговаривать с Пашей о том, что было до её перевода в Петербург, Таня все еще не хочет. Молчит и теперь, прильнув всем телом к Паше, находя покой в его тепле и таком родном запахе, чужие ноты в котором Таня старательно игнорирует: Паша сейчас только с ней, он пришел сам, по своей воле, и обнимает её, успокаивая одной своей близостью, — остальное не имеет значения. Его присутствия достаточно, чтобы отступили даже едва ощутимые отголоски кошмара, начав постепенно возвращать Таниному разуму ясность и полноту ощущений: первым становится мерзко облепившая кожу футболка, влажная от пота и заставляющая Таню поморщиться.       — Сейчас тебе полотенце принесу, — говорит Паша, уже исчезая за дверью в ванную, где шумит водой и возвращается не только с намоченным полотенцем, но по пути заглядывает в шкаф, откуда вытягивает для Тани свежую пижаму. Пропотевшую футболку он снимает с Тани сам, и это вдруг становится для неё маленькой сенсацией — она уже успела порядком подзабыть, каково это, когда Паша её раздевает, пусть даже не для того, чтобы заняться сексом, но его забота всё равно приятна. Заодно он меняет наволочку на подушке, которую чуть взбивает и устраивает под головой у Тани — её клонит в сон, глаза слезятся и слипаются, и Паша обычно остается с ней: просто сидит рядом, гладит по голове и держит за руку, пока Таня не уснет снова; это их маленький негласный ритуал, чтобы она могла отдохнуть остаток ночи без новых кошмаров. Однако сейчас он не торопится устроится поближе к Тане, взять её ладонь в свою, а пальцами другой руки привычно зарыться в короткий ежик Таниных волос, приятно массируя кожу, но Паша беспокойно смотрит на дверь, определенно намереваясь уйти.       — Не останешься? — вырывается у Тани раньше, чем она успевает внутренне собраться, отчего вопрос звучит совсем уж тоскливо. После плохих снов у нее всегда словно бы рушится внутренний барьер, отвечающий за жалость к себе, что время от времени играет дурную шутку — прямо как сейчас в голове у Тани крутится уничижительное «у него же там Фома, зачем ему тут с тобой нянчиться», но она смотрит прямо в лицо Паше и видит теперь собравшиеся острыми складками напряженные морщины и на мгновение прикушенную щеку. Несколько чрезвычайно долгих секунд Паша что-то обдумывает и только потом просит:       — Пойдем тогда в ту комнату, мне между вами не разорваться. Он помогает Тане свернуть одеяло в увесистый мягкий рулон и сам берет в руки её подушку, после чего выходит в коридор, только посередине которого до полусонной Тани доходит смысл Пашиных слов — почему он сказал «между вами». Значит, у Фомы тоже трудная ночь, и Таня немедленно жалеет, что вообще открыла рот со своим «останешься?», но, как говорила её бабуля, фарш назад не провернуть, и Тане совсем уж не хочется снова остаться в постели в одиночестве. У самой двери в их с Фомой спальню Паша поворачивается к ней и прижимает палец к губам — Таня понятливо кивает, но в груди у нее всё сжимается, когда она заходит в полутёмную комнату следом за Пашей и видит Фому. Тот полулежит, с несколькими валиками-подушками под спиной и правой рукой, накрытый двумя одеялами, и мягкий желтоватый свет прикроватной лампы только подчеркивает его бледность, совсем не аристократическую, но болезненную, отдающую синевой: Фома похож на призрака. Глаза у него нездорово сонные: мутные, словно затянутые дымкой, и на появление Тани он никак не реагирует, однако, она видит, как Фома заметным усилием фокусирует свой плавающий взгляд на Паше, по лицу у которого на мгновение будто пробегает рябь, когда Фома с трудом беззвучно шевелит губами, неспособный позвать его вслух. Паша хмурится, сжимает зубы на долю секунды и шепотом говорит Тане «устраивайся сама, хорошо?», прежде чем подсаживается на постель возле Фомы и берет его руку в свою, считая пульс. Тане вмиг становится совестно и невероятно стыдно за все свои прежние мысли: ей-то просто приснился кошмар, а с Фомой явно что-то не так в физическом проявлении, но спрашивать о причинах не время и не место, и Таня, присев на кровать с правого края, не торопится лечь, притворившись будто хочет хорошенько расправить скомканное одеяло. Но на самом деле, несмотря на все еще чуть одурманенную страшным сном голову, Таня привычно пристально осматривает комнату, тут же обращая внимание на прикроватную тумбочку со стороны Фомы, напоминающую филиал небольшой аптеки: на ней механический тонометр, градусник в прозрачном футляре, какой-то незнакомый приборчик в черном чехле; синий эластичный жгут, четыре разномастные коробочки с таблетками и две початые упаковки ампул, подписанных латиницей, возле маленького лоточка с использованными шприцами и распечатанными спиртовыми салфетками. Это первый раз за всё время, проведенное на полуострове, когда Таня становится непосредственным свидетелем чужого нездоровья: обычно Паша не пускает её дальше порога спальни, если Фоме хоть сколько-нибудь нехорошо, и Таня попросту ни разу не оказывалась настолько близко к нему, несчастному и измученному, но почему-то продолжающему бороться со сном через все лекарства. Тане некстати вспоминается её первый жених, до своей гибели успевший перенести тяжелое ранение и точно так же реагировавший на снотворные и обезболивающие даже после выписки, чем неимоверно раздражал дежурившую у его постели Таню, вымотанную необходимостью не просто не спать сутками, но и продолжать ухаживать за свои невольным пациентом, что неминуемо заканчивалось срывом, за который она потом в слезах просила прощение, чтобы в итоге прочно увериться в мысли — такие подвиги ей не по зубам. Паша же оказался полной ее противоположностью, в чем Таня убедилась несколько лет назад, восстанавливаясь после той пули в грудь: Паша терпел все перепады Таниного настроения, порой и капризы, но ни разу не сорвался на неё, только стискивал зубы и молчал, снося очередной выплеск эмоций. И, казалось бы, с этой стороны Таня знает его как облупленного, но всё равно тихо восхищается, наблюдая сейчас за каждым его бережным движением и жестом: Паша ласково успокаивает Фому, будто захворавшего ребенка, поглаживает по лбу и щеке, сгоняя напряжение, легонько перебирает его пальцы и уговаривает шепотом: Таня разбирает отдельные фразы «я с тобой», «никуда больше не уйду» и «я оставлю свет», но лампа над постелью ярковата для самой Тани, она предпочитает отдыхать в темноте — и мысленно готовится проснуться с утра еще более разбитой, чем уже чувствует себя, — однако Паша, не глядя на нее, тянется одной рукой, чтобы зажечь ночник, утопленный в стене справа над изголовьем, а потом щелкает кнопкой, выключая торшер и погружая комнату в насыщенный полумрак, слегка рассеиваемый только с одной стороны постели. Таня смотрит, затаив дыхание, как Паша облокачивается на подушки, спиной к изголовью, и очень осторожно помогает Фоме, едва способному пошевелиться, устроиться в своих объятиях, положить голову на грудь: Паша баюкает его у себя на руках, нашептывая что-то едва уловимо мягкое, пока пальцы Фомы, судорожно стиснувшие ткань футболки у Паши на боку, не расслабляются, а сам Фома проваливается в сон так быстро, словно внутри у него наконец-то срабатывает нужный рубильник. В неплотной темноте он кажется неживым, статуэткой из голубовато-белого фарфора, и Таня понимает, что откровенно разглядывает его, только когда Паша беззвучно взмахивает рукой, привлекая её внимание, и одними губами, но с отчетливо промелькнувшим недовольством на усталом лице, произносит «ложись спать», и это уже отнюдь не просьба — Таня пристыженно кивает и забирается с ногами на постель, под одеяло, и даже закрывает глаза, но шорох поблизости вынуждает снова распахнуть веки и повернуться. В этой спальне кровать немного больше стандартной двухспальной, места на ней достаточно, но Паша одной рукой перекладывает несколько подушек, словно крепостную стену строит между ними: Таня не обижается — знает, зачем: так будет безопаснее для них троих вместе взятых. Она здесь, в чужой постели, всего лишь гость на одну ночь, причем еще и незваный — для Фомы, которому и так паршиво, поэтому Паша осторожно возводит барьер, чтобы в случае чего между Таней и ними двумя оказалось безопасное расстояние. Еще четверть часа назад Таня думала, что не сможет уснуть без непосредственного физического контакта с Пашей, его пальцев в её волосах и теплой большой ладони, сжавшей её маленькую, однако, Таня явственно ощущает, что Паша сейчас всецело с Фомой, и душой, и телом, стараясь уберечь его от всех и вся, чтобы только он пережил нелегкую ночь с меньшим ущербом для себя, и, кажется, будь у Паши возможность забрать себе его боль, он согласился бы, не раздумывая. Заставить его отвлечься даже на миг сравнимо теперь для Тани с едва ли не преступным деянием, караемым по всей строгости закона, и она засыпает в неприятно-странной борьбе с собственным разумом, балансируя между настойчиво пробивающимся ощущением брошенности и куда более логичным пониманием, что на самом деле Паша сделал все возможное в имеющейся ситуации, чтобы она не чувствовала себя покинутой. Следующее пробуждение у Тани выходит внезапным: её будит движение рядом, заставляя рефлекторно открыть глаза — и немедленно уткнуться взглядом в Пашу: он сидит на кровати и до поразительного мягкими прикосновениями поглаживает по голове Фому, соскальзывая пальцами ему на шею и плечо. Таня не может видеть лицо Фомы, но не сомневается, что тот не спит — и мелко вздрагивает каждые пару мгновений. Паша смотрит то на него, то на подсвеченный зеленым электронный дисплей прикроватных часов, явно считая минуты, и Таня невольно наблюдает вместе с ним, как цифры-палочки сменяют друг друга, постепенно превращая тройку на конце в пятерку — и Фома обмякает, словно тряпичный; мышцы его спины, заметно сжатые спазмом, расслабляются. Таня догадывается, почему, как только замечает, что в пластиковом блистере, вытащенном из одной упаковки с лекарством, снова поубавилось ампул.       — Может, врача стоило вызвать? — шепотом предлагает она, просто чтобы не молчать, проявить участие любым способом, но Паша немедленно качает головой.       — Не надо, мы и так разобрались, — и, помолчав, он добавляет: — Просто не могли сначала понять, от чего ему плохо. О, Таня знает, — и, к сожалению, помнит по себе, как такое называется — красивым словом «алекситимия»: неспособность не только назвать, но и нормально ощутить и прожить собственные эмоции и чувства: в том числе и болевые приступы; это оторванность от своего же тела из-за нарушения связи между лимбической системой и неокортексом и верный спутник посттравматического расстройства. Таня и раньше не сомневалась, что Фому не миновала сия напасть, однако, сегодняшняя ночь подтверждает все догадки. Раньше, чем Таня успевает спросить или сказать что-нибудь ещё: например, разразиться ненужным сейчас советом, Паша накрывает Фому одеялом до самой шеи, плотнее подтыкая края, и укладывается позади него, сползая ниже по подушкам. Губы у Паши сжаты тонкой ниточкой, и Таня, не сдержавшись, робким полушепотом зовет его по имени, но тот вяло отмахивается.       — Давай-ка спи, — едва слышно говорит он, прежде чем утыкается лбом в затылок Фоме и обнимает его поперек груди. — Сейчас только три часа. Подобные намеки Таня прекрасно понимает, однако, добрую минуту всё равно рассматривает широкую Пашину спину, его напряженный затылок, с трудом удерживаясь от желания перебраться через подушечный барьер и прикоснуться к нему в безмолвном ободряющем жесте, но рациональная часть мозга подсказывает Тане, что Паша не оценит такие нежности — по крайней мере, не в этот момент. Исключительно поэтому Таня снова ложится, обхватив себя обеими руками за плечи и утопая в захлестнувшей её болезненно-острой волне сопереживания, на спаде которой Таня снова засыпает, чтобы все же окончательно проснуться в девять утра, о чем любезно сообщают часы и прорезавшаяся полоса света на потолке над плотно задернутыми шторами. Паша теперь лежит на левом боку, ближе к краю постели, мягко ероша волосы прильнувшему к нему Фоме, устроившему голову на сгибе Пашиного локтя. Тане хочется спросить, как у них прошла ночь, однако, стоит ей приподняться и попробовать было заговорить, как Паша тут же прижимает палец к губам прежним жестом, без слов приказывая «тише», — но и такого слабого шума хватает, чтобы Фома беспокойно завозился, поэтому Таня виновато обрывает саму себя, пока Паша бормочет «всё хорошо, Лёш, я здесь», целует его ласково в лоб и гладит по спине, заново убаюкивая. В кольце Пашиных рук Фома выглядит совсем уж маленьким и хрупким, и неосознанно-жалобный звук, с которым он вжимается лбом куда-то под ключицу Паше, только усиливает это ощущение. У Паши же отчетливее выступили круги под глазами, давяще-тяжелые и темные, контрастирующие с его заметно бледным, несмотря на мягкий загар, лицом: Таня его не раз видела таким после непростых дежурств и реализаций еще в Петербурге, а здесь, на полуострове, Пашина измученность в основном оказывается связана либо с его бессонницей, либо с плохим самочувствием Фомы. И Таня гораздо сильнее ощущает себя третьей лишней, буквально-таки нарушительницей их уединения, когда следит одним взглядом, как Паша, убедившись, что Фома хотя бы задремал, закрывает глаза и чуть ерзает, устраиваясь поудобнее и определенно не собираясь никуда вставать: по крайней мере, пока Фома не будет в состоянии подняться, но им обоим совершенно точно не повредит еще, по меньшей мере, пара часов непрерывного сна — без всяких вторжений. Поэтому Таня как можно тише сползает с кровати, по пути сгребая свои одеяло с подушкой в одну объемную кучу, с которой на руках она и выходит в коридор, заставив себя не оборачиваться к чужой постели и неслышно закрыть за собой дверь. Тане больше не хочется спать, но и оставаться в своей спальне, куда она возвращается, — тоже, потому Таня решительно оставляет одеяльно-подушечный ком на кровати, накидывает халат и решает, что прямо сейчас она вряд ли сможет помочь Паше с Фомой — и они явно куда лучше справятся без постороннего участия, но, как минимум, не мешать им отдыхать и приготовить завтрак, который для них, скорее всего, превратится в ранний обед — вполне. fin.