Сказанное и несказанное

После разговора они пили, по очереди задавая друг другу вопросы, которые с течением времени становились все более бессмысленными, пока Линь Лин наконец не признал свое поражение, с заметно покрасневшими ушами, и Найсу пришлось вытащить его из кресла, иначе Линь Лин мог бы упереться лицом в стол. Его единственное оправдание — он пьян, не настолько, чтобы полностью потерять контроль над своими движениями и быть на грани потери сознания, но достаточно, чтобы слова выходили из его рта невнятными, а движения становились более медленными и привлекательными, когда Найс неуклюже помог им сесть в лимузин, который уже ждал у служебного входа, вдали от посторонних глаз. После этого атмосфера накалилась, воздух между ними зарядился напряжением, когда они устроились на задних сиденьях. Найс слишком пристально наблюдал за ним, и Линь Лин хотел понять, исходит ли этот запах от его костюма или от его кожи, а машина ехала, направляясь куда-то. Еще одно открытие, которое Линь Лин сделал за последние несколько минут, прижавшись спиной к холодной плитке линолеумного пола, заключалось в том, что Найс невероятно жаден, когда дело доходит до поцелуев. В тот момент, когда они вышли из лимузина и скрылись из виду, когда они услышали тихое хлопком закрывающихся за ними дверей лифта и пол под ними поднялся к личным апартаментам Найса, герой даже не удостоил рядов кнопок на своей стороне ни одного взгляда, когда он ударил кулаком по стене, а затем с нечеловеческой срочностью — не теряя ни миллисекунды — подкрался к Линь Лину и фактически зажал его между рельсами, расставив руки по обе стороны его тела, и в следующий момент губы Найса были на нем, как будто они делали это сотни раз раньше. Найс выпил больше него в ресторане, залпом выпивая одну рюмку виски за другой, когда ему надоело вино и шампанское, пил так, как будто аккуратная маленькая бирка с несколькими нулями на ней ничего для него не значила, и тем не менее, его действия, казалось, становились только более жесткими, более страстными, когда он убеждался, что тело Линь Лина знакомо со всеми возможными поверхностями, с которыми он может познакомиться, прежде чем лифт откроется и они выйдут, шатаясь. Линь Лин надеется, что он, по крайней мере, приземлится на задницу, но рука обхватывает его талию, прежде чем он успевает это сделать, удерживая его, и Найс, во второй раз в жизни, ловит его в свои объятия, но этот момент длится недолго, так как он все равно опускает их на пол. Он легко обращается с Линь Лином, используя только рот, а руки нужны ему только для того, чтобы направить его туда, куда он хочет его положить, когда он втискивается между чужих ног, бедрами прочно зажав его между тазом Линь Лина. Это должно было вызвать искры в Линь Лине, ведь Найс кусает его за горло, словно хочет выпить кровь, для него это не обычное явление, и всё же это не так — не так насыщено событиями, как должен быть первый поцелуй. Да, мягкие губы действительно настойчиво прижимаются к его губам, как в кино, требуя входа и большего, но в его животе нет бабочек, когда Линь Лин раздвигает губы, чтобы мужчина перестал кусать его губы до крови, в его мозгу не взрываются фейерверки, когда Найс прижимает его бедра рукой, нет головокружительного счастья от осознания того, что он целует кого-то, целует Найса (его бывшего коллегу) и, возможно, не только. Это так же ошеломляюще, как он себе представлял, когда впервые увидел героя. Есть только одна проблема. Статуя серьезно отталкивает его. Одна рука теперь поднимается к его талии, другая пытается проникнуть под его свитер, пока Найс снова переключается на поцелуи в шею, и Линь Лин вздыхает, чувствуя себя довольно грустно от того, что он собирается сделать. Линь Лин, возможно, не знает, что такое хороший поцелуй, но он думает, что это хорошо, думает, что Найс хорошо это умеет, он энтузиастичен и страстен, и всё же… — Найс. Найс не сразу отвечает, довольный тем, что использует свой рот для других, более приятных целей, прослеживая контур его челюсти губами, а его ответный гул вырывается, прижавшись к его яремной вене. — М-м-м. — Почему в середине твоей гостиной стоит твоя статуя? Седовласый мужчина не торопясь сосет особенно сильно место под изгибом его ветви, а затем наклоняет голову, чтобы посмотреть, куда смотрит Линь Лин, и несколько секунд сосредотачивается на том, о чем он говорит, прежде чем тихо смеется. — Да, твоя наблюдательность совершенно верна. Это действительно я. Он поворачивается к Линь Лину, и его улыбка становится хищной. — А что, тебе нравится? — Это… — Линь Лин немного думает, подбирая слова. — Это очень реалистично. — Да, и за этим стоит особенно увлекательная история, — Найс наклоняет голову и сжимает его талию. — Просто сейчас это не то, что меня больше всего интересует. Линь Лин облизывает губы, глаза снова обращаются к статуе — идеальному мраморному изображению челюсти Найса, его скул, глаз, губ, которые секунду назад были на изгибе его шеи, отполированное и блестящее под освещением. В этом есть что-то жуткое, то, как оно возвышается над гостиной, как безмолвный страж, его слепой взгляд устремлен куда-то за ними обоих. — Ты смотришь на нее, как будто хочешь поцеловать, — мужчина над ним прерывает его, и Линь Лин резко поворачивает глаза к нему, щеки краснеют, когда эти голубые глаза приковывают его к месту, под Найсом. — Я тебя утомляю? — Я не это имел в виду… — Всё в порядке, — Найс смеется, как звон колокольчиков. — Я понимаю твои чувства, люди часто реагируют так же, когда видят её. Руки Найса скользят ниже, опускаясь на бедра Линь Лина. Его большие пальцы скользят по обнаженной коже чуть выше пояса брюк, нежно, почти ласково поглаживая ее круговыми движениями. В других обстоятельствах, в другом контексте этот жест мог бы показаться милым, но сейчас, когда запах моющего средства Найс волнами обжигает его ноздри (запах исходит от его одежды), он воспринимается почти как предупреждение. — В конце концов, люди всегда стремятся к недостижимому, это в нашей природе. — Знаешь что? Я расскажу тебе эту историю бесплатно, потому что я щедрый человек, а всё, что тебе нужно сделать, это держать свои красивые глаза открытыми и тихо слушать, договорились? — Найс даже не останавливается, чтобы получить подтверждение. — Я заказал её. Вернее, художник предложил мне эту перспективу, когда я преодолел первую сотню в рейтинге Комиссии и пошли разговоры о переезде в это здание, — он продолжает, голос его легкий и разговорный, а рука перестает прощупывать почву и наконец скользит под футболку Линь Лина, и лежащий мужчина невольно вдыхает от холода его рук, кожа к коже. Найс с нетерпением наблюдает за его реакцией. — Художник был очень… преданным, понимаешь. Настоящим поклонником. Линь Лин сглатывает, не зная, хочет ли Найс, чтобы он отреагировал на историю или продолжал молчать. — Должно быть, стоило дорого. Мужчина над ним смеется, его смех темный и насыщенный. — О, Линь Лин, — его имя звучит как мурлыканье довольного кота с кремом на усах, и он наклоняется, чтобы медленно и долго поцеловать впадину на шее Линь Лин, чувствуя, как поднимается его кадык. — Деньги — не та валюта, которой я торгую. У него по коже бегут мурашки, когда руки Найса скользят вверх, ледяные пальцы скользят по каждому из его ребер, сантиметр за сантиметром под одеждой. Он целует подбородок Линь Лина, затем щеку, затем ухо; нежный след. — Понимаешь, я дал ей всё, что ей было нужно, — шепчет Найс, губами касаясь ушной раковины Линь Лин, и невольный звук вырывается из уст Линь Лина от ощущения влажного, горячего языка, скользящего по изгибу его уха, кончик которого проникает в щели. — Всё, что она назвала, я предоставил без каких-либо оговорок. Холод касается его кожи. — Каждый угол. Каждый сантиметр. Каждый изгиб. Его зубы скользят по мочке уха Линь Лина, достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. — Она действительно воспользовалась этим, но я думал… — наступает короткая пауза, прежде чем Найс продолжает. — Я думал: «Если бы у меня было что-то, чтобы это визуализировать, все это стоило бы того». И когда всё было готово, она сказала мне, что статуя выглядит точно как я. Она казалась особенно гордой. Найс слегка отстраняется, чтобы посмотреть на него, и его глаза становятся стеклянными, почти серебристыми в слабом свете комнаты. — Но это не было похоже на меня. Линь Лин лениво моргает, краснея, и приоткрывает рот. — Что ты имеешь в виду? Улыбка, которая украшает его губы, острая и кривая. — Тебе не о чем беспокоиться. Он снова наклоняется, захватывая губы Линь Лина в поцелуе, полном зубов и жара, в котором теперь не осталось ни капли нежности. Его пальцы скользят дальше под бордовую ткань, пока он не хватает край свитера и не подтягивает его вверх, обнажая всю грудь, и Линь Лин задыхается, его разум мгновенно очищается от тумана, накрывшего его алкоголем. — На… Виновник нежно ласкает его губы, как извиняясь. — Ш-ш-ш. Расслабься, ты слишком напряжен, я сделаю так, чтобы это стоило того. Найс улыбается. — Кроме того, — шепчет Найс на губах Линь Лин. — Не думаешь ли ты, что немного жестоко называть меня нарциссом, когда это ты сделал меня таким? И его дыхание действительно замирает на губах, когда Линь Лин смотрит на него, сбитый с толку и ошеломленный. — Что… — О, не притворяйся теперь застенчивым! — Найс смеется, и его смех столько же насмешлив, сколько и весел. — Мы подходим к самой лучшей части, не волнуйся, тебе понравится. Его глаза опускаются, и прежнее веселье на его лице сменяется чем-то более мягким. — Я сделаю это приятным, обещаю. И он говорит это так, будто действительно верит в это, но Линь Лин теперь может ясно мыслить и видит, что с Найсом что-то не так. — Подожди, Найс, что ты имеешь в виду… — Не шевелись. Как будто эти слова наполнены чем-то, все движения останавливаются. Найс кажется удовлетворенным, прежде чем он начинает двигаться медленно, слишком медленно, наклоняясь над телом Линь Лина, его лицо едва касается его кожи, когда его губы скользят по его груди, прикасаясь к ней легко, как перышко, а затем к его животу, к пупку, пока он не приседает между его ног, на уровне глаз с промежностью Линь Лина. Его руки все еще держат его за талию. Линь Лин смотрит вниз, окаменев, а Найс поднимает глаза, встречая взгляд Линь Лина, и на мгновение просто смотрит на него. Затем его губы сгибаются в слабой, почти тоскливой улыбке. — Хочешь знать, почему я это делаю? Когда Линь Лин не отвечает, мужчина не упрекает его и не пристает к нему. Вместо этого Найс не торопясь думает, прижав голову к мягким бедрам, как будто обдумывая слова, которые собирается сказать. — Можно подумать, что быть обожаемым тысячами людей — это легко, — он моргает. — Но нет, это только делает всё громче. Он хмурится, его улыбка исчезает, и он отводит взгляд, уставившись в никуда. — Громкие аплодисменты превращаются в звон в ушах. Половину времени я ничего не вижу и не слышу. Он кажется потерянным в этом моменте, унесенным куда-то далеко отсюда, прежде чем его взгляд возвращается к Линь Лин и он улыбается. Улыбка неровная, неуверенная. — А потом появляешься ты. В мгновение ока лицо Найса оказывается перед ним, и в его глазах появляется дикий блеск, что-то между восторгом и опустошением. — Ты прав. Я не знал твоего имени, но я слышал его от тебя на крыше того здания. Это было самое громкое и ясное, что я слышал, — его хватка усиливается, почти оставляя синяки, когда он проводит носом по линии горла Линь Лин, вдыхая, как будто пытается запомнить его только по запаху. Линь Лин глотает, и это движение заставляет его горло подпрыгнуть у носа Найса. — Ты даже не представляешь, как легко мне было раздобыть твои документы, твою информацию после этого, в какой детский сад ты ходил, какое мороженое ты любишь. Дыхание останавливается между ними. — Ты такой болезненно посредственный, — говорит Найс почти мечтательным голосом. — Ты не был лучшим в классе в старшей школе, ты не был выпускником с наилучшими результатами, ты не выделялся ничем особенным в колледже. Такой незаметный. Это… это больно. Линь Лин шевелится под ним, его слова обрушиваются на него, как кислота, каждое из них врезается глубже, чем предыдущее. В прошлом он узнал кое-что о фетише унижения, но если это его представление о прелюдии, то Линь Лина это совершенно не нравится. Тишина висела в воздухе, окутывая его, как саван. Посредственный. Ничем не примечательный. Он слышал это и раньше: от учителей, от работодателей, от членов семьи с благожелательными улыбками, похлопывающих его по спине и говорящих слова, которые остаются в его сердце. Но услышать это от Найса, в этот момент, когда его ноги все еще слабо обхватывали его талию, заставило грудь Линь Лина сжаться, заставило что-то в нем сжаться и увянуть. Так что он был прав в своей гипотезе. Что он был ничем иным, как товаром, фоном, предназначенным для украшения сцены в глазах Найса. — Так как же… — сказавший это мужчина начинает, как будто он едва не схватил его за горло и не задушил, его губы находятся всего в нескольких сантиметрах от его гортани, прямо там, где можно почувствовать мягкое стучание артерии Линь Лина, качающей кровь. — …что такая незначительная пылинка, как ты, умудряется сделать мою жизнь адом во плоти? На этот раз на него как будто вылили ведро ледяной воды, и настроение с каждой секундой становится все хуже. Линь Лин смотрит на него, и теплое покалывание в животе давно исчезло. — …что? — Нет-нет. Я не виню тебя, дорогая, — он качает головой, как будто эта мысль для него немыслима. — Никогда. Если что, то я благодарен. Я никогда не забываю своих долгов, а твой — самый тяжелый из всех, которые я должен нести. Руки Найса скользят вниз к бедрам Линь Лина, прижимая их к полу. Их тела прижаты друг к другу, грудь к груди, когда он отстраняется от шеи Линь Лина и опускает лоб, чтобы мягко прислониться к его лбу. Его глаза закрываются, и теперь они находятся настолько близко, что Линь Лин может сосчитать каждую бледную ресничку в тусклом свете. — Я до сих пор помню крышу, — выдыхает Найс, и кажется, что ему с трудом удается говорить, его голос становится хриплым. — Боже, это было… это было всё. Это было как вынырнуть на поверхность, чтобы сделать первый глоток воздуха после долгого пребывания под водой. И то, как он смотрит на Линь Лина, когда открывает глаза, невыносимо. Он смотрит, как иссохший человек; словно Линь Лин — последний остаток тепла в мире, который стал ледяным. — Найс, — начинает Линь Лин, ничуть не нравится ему, к чему это ведет. — Ты пьян. Но даже когда он это говорит, он чувствует, что слова звучат плоско, несущественно по сравнению с весом того, что только что сказал Найс. Потому что это не просто алкоголь, не просто невнятная истерика пьяного человека. И они оба это знают. Найс сглатывает, потому что ему приходится. — Нет, я думаю, ты не понимаешь. Я почувствовал, что я жив. Я все еще вижу твое лицо, даже когда закрываю глаза каждую ночь, оно тянется ко мне. Это… В взгляде Найса есть отчаяние, которое задевает что-то, глубоко зарытое в его сознании — воспоминание о дрожащих плечах Найса, о том, как его дыхание замерло, когда он наконец поднял глаза и увидел стоящего там Линь Лина. — Я тогда не знал тебя, — признается он, как будто ему нужно выговориться, пока это не поглотило его, его глаза горят лихорадочной интенсивностью. — Но я ушел с той крыши с именем, которое нужно было запомнить. Просто имя, просто лицо. Просто ты. Найс издает смешок. — Представь мое удивление, когда я узнал, кто ты на самом деле. Тот, кто спас меня, тот же самый человек… — платиновые волосы рассыпаются по идеальному контуру, и прядь падает на глаза Найса, но тот даже не шевелится, чтобы поправить ее, — …кто обрек меня. Поэтично, не правда ли? И подумать только, что ты так просто упал мне в руки, — шепчет Найс, наклонившись так близко, что Линь Лин чувствует, как слова скользят по его коже. Его руки скользят вниз к бедрам Линь Лина, которые лежат на бедрах Найса, и он сжимает их. — Буквально. И тогда комната закружилась, когда его подняли с пола, его ноги инстинктивно обхватили талию, и прежде чем Линь Лин смог прийти в себя или встать на ноги, его спина с глухим стуком ударилась о стену. Найс следует за ним, тесно прижимаясь, одной рукой обнимая его за поясницу, а другой удерживая за голову, как в клетке. — Что это значит, Линь Лин? Когда ты встречаешь композитора и уничтожителя своей жизни, заключенных в одном аккуратном маленьком пакете? — улыбка становится шире, чуть слишком маниакальной. — Я скажу тебе ответ, к которому я пришел. Это значит, что мы суждены друг другу, — стерильный синий свет отражается в его волосах, на его лице, и всё окрашивается в синий, синий, синий. Всё, что видит Линь Лин: это синий камень, мерцающий перед ним, синие глаза. — Сплетенные вместе, верно? Что вселенная связала нас такими сложными, тонкими маленькими узлами. Его руки скользят вверх, обхватывая лицо Линь Лин, большие пальцы гладят его скулы, а глаза широко раскрыты, стеклянные, когда он наклоняется, их носы соприкасаются. — Да, — шепчет он, мягко, бездыханно выдыхая, почти скуля. — Это единственное объяснение. Ты — моё спасение, — говорит он, будто молитва, а Линь Лин — его бог. — Так же, как ты — моя гибель. И то, как он сейчас смотрит на Линь Лина, будто он на грани слёз, будто он утопающий человек, цепляющийся за единственную вещь, которая, по его мнению, удержит его на плаву, и Линь Лин испытывает к нему только жалость. Тупая, мучительная жалость, которая гниет в его нутре и скручивает его, как нож. Потому что он знает, чего Найс хочет от него — отсрочки, бальзама, спасательного круга — и он знает, что не может этого дать. Не может быть спасителем, которым его считает Найс. Не может быть божеством, которым Найс хочет его видеть. И в этом есть жестокость, не так ли? Быть объектом чьей-то преданности и при этом чувствовать себя беспомощным. Смотреть, как кто-то разваливается на глазах, и чувствовать только холодную, топящую пустоту от того, что ты не можешь дать ему то, чего он от тебя хочет. — Скажи мне, — Найс ловит его взгляд, улавливает ход его мыслей, и его взгляд слегка каменеет. — Это того стоило? Линь Лин сжимает челюсти и отводит взгляд, устремляя его на точку за плечом Найса. Куда угодно, только не в эти глаза, полные тихой, мучительной потребности. — Найс. — Не надо, — чужой большой палец все еще ласкает его, медленно и намеренно. — Не извиняйся. Ты был хорош в этом, и я уважаю тебя за это. Все те поздние ночи, проведенные за написанием всех тех идеально скроенных слов, всё это было для меня. Заявления, сценарии, интервью только для моих уст. Мы здесь, в этом месте, благодаря тебе. Это всегда будешь ты. Так он всё-таки знает. Линь Лин чувствует жжение за глазами, а Найс смотрит на него, и маниакальный блеск в его глазах ослабевает, совсем немного, прежде чем он моргает, и он исчезает. Он вздыхает, наклоняется, губы скользят по щеке Линь Лина — не совсем поцелуй, но так болезненно близко, и, кажется, в этом и есть весь смысл. Стабильность без постоянства. — Не плачь. Ты должен быть счастлив. Я до сих пор помню каждую строчку. «Новый герой: когда совершенство встречается с героизмом. Герой «Найс» спасает мир: читайте о том, как новая сенсация захватывает город. Найс и Луна: героическая пара, на которую мы все можем равняться. История любви, написанная звездами, два сияющих маяка надежды для города». Он делает паузу, на мгновение закрывая глаза, как будто читает священное писание. — Это было хорошо. Это действительно поразило их. Линь Лин задыхается, а Найс продолжает. — И что самое лучшее? Я даже больше не злюсь, когда-то бушевавший во мне огонь погас. Как я могу злиться на тебя? Ты спас меня. Линь Лин поднимает руки к плечам Найса, но тот не отталкивает ее, даже не доверяет себе настолько, чтобы заговорить. Его руки дрожат, и он сжимает кулаки вокруг плаща, как связь с реальностью, болезненно осознавая, насколько он уязвим, как близко находится Найс, как мало места осталось между ними. И хуже всего — чувство вины, которое сжимает его внутренности. Потому что он прав, Найс имеет полное право винить его. Линь Лин и агентство, которое он представлял, заставили его вступить в эту историю, его рука стала молотком, обрекшим его на гибель. Но разве он не просто делал свою работу? Разве он не был марионеткой в великом плане? Дыхание Линь Лин прерывается, он мягко и дрожаще выдыхает, а Найс наблюдает за всем этим, улавливает всё — как поднимается его горло, как трепещут ресницы. Как будто он впитывает это. — Так что ты думаешь, Линь Лин? — глаза Найса блестят, а улыбка на его лице выглядит более чем тревожно. — Что, по-твоему, нужно, чтобы я снова почувствовал себя настоящим? Потому что у меня есть кое-какое подозрение. Взгляд Найса опускается на губы Линь Лина, его глаза полузакрыты, ресницы отбрасывают тени на щеки. Его большой палец скользит по нижней губе Линь Лина, и в этом жесте есть ужасная нежность; нежность, которая ощущается как нож, любяще скользящий под кожей. — Ты выглядишь испуганным, — шепчет Найс, голос его почти нежный. — Это из-за меня? Линь Лин сглатывает. Он пытается пошевелиться, пытается отвернуть голову, но рука, обхватившая его подбородок, удерживает его на месте, и он вынужден смотреть на Найса. — Нет, — говорит Линь Лин, но его голос дрожит и звучит неубедительно. Глаза Найса загораются, как будто он ждал этого ответа. — Хорошо, — затем рука сдвигается, и холодный кончик его указательного пальца прижимается к губам Линь Лина, приподнимая его нижнюю губу. — Я бы не хотел думать, что ты боишься меня. Губы Линь Лина размыкаются, и палец Найса скользит внутрь, останавливаясь на его языке. — Ты не боишься, правда, Линь Лин? Потому что я не собираюсь причинять тебе боль, — Найс вздыхает, наклоняя голову, его мягкая улыбка углубляется, но на его бровях появляется легкая морщинка, создавая контраст. — О, вовсе нет. На самом деле, совсем наоборот. Скажи мне, как тебе это нравится? Ты хочешь, чтобы это было сладко, как у двух новичков, которые неуклюже и запутанно ласкают друг друга, но при этом все равно испытывают страсть и любовь? — спрашивает Найс, злобно, осыпая его поцелуями, как раз в тот момент, когда он вводит пальцы так глубоко, что изгиб его костяшки оказывается у кончика губ, а Линь Лин пытается не давиться — его пальцы такие длинные — и Найс наклоняется, вставляя язык между щелями его костяшек и облизывая швы его губ, пока его пальцы распахивают их. — Или ты хочешь, чтобы я был жестким и грубым, чтобы ты задыхался и пускал слюни на пол? Мне все равно, как ты хочешь. Глаза Линь Линь широко раскрыты, зрачки расширены, и он слегка качает головой, рука тянется, чтобы обхватить его тонкое запястье, другая хватает его за плечо, и Найс наблюдает за каждым подергиванием, каждым дрожью, как ястреб, когда он вталкивает пальцы еще глубже, и мужчина задыхается, когда его ноги сжимаются вокруг талии, которая держит его в воздухе, видит звезды по всем неправильным причинам и находит глаза Найса сквозь слезы, брови сдвинуты, умоляющие… И так же быстро рука отрывается, и Лин Лин внезапно скользит по стене, когда Найс отстраняется, дрожь пронизывает его тело, когда он отходит. — Я не могу… — голос Найса; трещина, разрывающая воздух между ними. Он дрожит, каждая дрожь прокатывается по нему, как афтершок. — Я не могу этого сделать, я не могу… Линь Лин открывает рот, чтобы что-то сказать, но его голос исчезает, поглощенный першением в горле. Кашель вырывается наружу, и он сгибается пополам, прижимая кулак ко рту. Найс поворачивается на звук, его глаза возвращаются к Линь Лину, как будто его ударили. Вид его на полу — покрасневшего, задыхающегося, дрожащего — кажется, ломает что-то глубоко внутри него. — Боже, Линь Лин… — и упомянутый мужчина наблюдает, как Найс делает шаг вперед, почти чтобы дотянуться до него, прежде чем отступить, как будто вспомнив о себе, неуверенно стоя на ногах, что не имеет ничего общего с ранее выпитым алкоголем. Затем, когда его выражение лица меняется, его, кажется, озаряет однозначная ясность, и на него нападает холодная нейтральность. — Я уйду. Нет, я должен уйти. Я скажу агентству и сдамся. — На… — но он не останавливается, скорее даже ускоряется, лифт уже открывается. — Подожди! На этот раз он останавливается. Линь Лин поднимается на ноги, его ноги дрожат, как будто он стоит на неровной поверхности, когда он выпрямляется. — Найс, не уходи пока. Его широкая спина повернута к нему, и он видит только легкое поднимание и опускание плеч, прежде чем Найс резко поворачивается и подходит к нему. Герой останавливается перед ним, и кажется, что все эмоции, которые может испытывать человек, были вытеснены из него, оставив только безмолвие. Блеск в его глазах исчез, исчезла и его обычная улыбка. — Тебе нужна помощь? Линь Лин качает головой. — Не нужна. Найс закрывает глаза. — Тогда давай пойдем в полицию и сообщим об этом. И первая волна гнева обрушивается на Линь Лина, когда он делает шаг вперед. Серьезно, Найс когда-нибудь просто послушает его? — Что с тобой, почему ты хочешь туда пойти? — Потому что так не должно быть, — и маска, которую он так тщательно пытается снова наделить, рушится под тяжестью болезненно напряженного выражения его лица, когда Найс пытается отвести от него взгляд. — Потому что я не хочу, чтобы все так было. Линь Лин не сдается, разочарование сжимает черты его лица. — Тогда как ты хочешь, чтобы все было, Найс? Ты хочешь сдаться за что? За то, что поцеловал меня? — Дело не в этом! — повышает голос Найс, и его резкий тон отскакивает от стен, заставляя его сразу вздрогнуть, потому что этот звук слишком тяжело выносить. Он делает дрожащий вдох, и когда снова заговорил, его голос стал тише, неровным. — Ты не понимаешь. Я хотел этого. Я так сильно этого хотел. Его голос ломается. — Я хотел, чтобы это сработало. Воздух между ними тяжелый и удушливый. Глаза Найса прикованы к полу, его плечи напряжены, будто он держится на силе воли. — Я даже не знаю, кто я теперь, — голос Найса дрожит, трепещет и разбивается. — Я делаю всё, против чего выступаю. Я становлюсь тем, кому когда-то противостоял. Я должен быть хорошим парнем, верно? Тем, кто спасает людей. Но посмотри на меня. Его руки дрожат, и он смотрит на них, как на что-то чуждое, как на способные на то, что он никогда не считал возможным. — Посмотри, что делает герой. Линь Лин делает шаг ближе, и мужчина напрягается. — Найс, послушай меня, я серьезен, когда говорю, что ты не ясно мыслишь. Это не ты, ты впадаешь в спираль. Найс резко смотрит ему в глаза, и его взгляд, полный боли и отчаяния, вызывает мучительные ощущения, когда он приближается к нему. Его рука поднимается, на мгновение замирает, а затем берет запястье Линь Лина и прижимает его к своей груди, прямо над сердцем. Линь Лин не понимает, что он делает, пока не чувствует это. Сердце бьется бешено, трепещет, неровно. — Чувствуешь? — глаза Найса теперь похожи на бездонные озера. — Это ты. Всё это из-за тебя. И это не влюбленность и не признание в любви. Это обвинение, приговор, вынесенный Линь Лину, требование почувствовать то, что он наделал. Понять, какое разрушение он причинил. Найс отпускает его руку и отступает, плащ тянется за ним, как тяжелый саван, следуя за его движениями, как тень, которая не отпускает, запутываясь вокруг его лодыжек, когда он ходит. — Ты заставил меня почувствовать, что во мне еще осталось что-то, за что я могу удержаться, хотя я чувствовал совсем противоположное. Когда мы упали с той крыши, я почувствовал что-то. Это было… Он останавливается, слова висят в воздухе, как слишком тонко натянутая нить. Его взгляд устремлен вдаль, он смотрит на что-то, чего Линь Лин не видит, его зрачки расширились, но в то же время остаются мучительно пустыми. Затем, словно ноги больше не могут его держать, он скользит на пол, колени под ним, кажется, подкашиваются, и он кладет руку на пол, чтобы держаться. Он выглядит таким маленьким, сгорбившись, когда-то величественная фигура превратилась в этот образ скорби. — Ты знал, что на ежегодных конференциях, которые посещали все сотрудники… — Найс начинает говорить после минуты молчания, и его голос звучит пусто, что вызывает у него странное беспокойство. — …мне сообщили, что я уже три года подряд являюсь самым прибыльным сотрудником агентства? Он знает. О, он очень хорошо знает. Линь Лин сам наблюдал, как бухгалтеры подсчитывали эти цифры. — «Актив», как они это называли. Как какой-то предмет. Как будто я их копилка, их бесконечный, бездонный банкомат. Как товар, который нужно выкачивать и доить до последней капли. Как талисман, наклеенный на каждый второй бумажный стаканчик, которые валяются на полу в какой-нибудь грязной столовой, по которым ты переступаешь, потому что это дешево и вполне достаточно! Я даже не могу… Найс останавливается, и вся его злость улетучивается одним дрожащим вздохом, как будто кто-то вытащил вилку из розетки и выключил его. Он тупо смотрит на пол, глаза его далекие и тусклые. — Я даже не могу этого сделать, — бормочет он, и в его голосе теперь ничего не осталось — только пустота, пустота и пустота. Линь Лин делает шаг вперед. — Найс, я понимаю… Герой закрывает глаза, брови с каждой секундой сжимаются все сильнее, и он резко, но осторожно встряхивается. — Нет. Ты не понимаешь. Он открывает глаза, и их голубой цвет становится кристально чистым, голубее голубого. — Я не могу этого сделать. У меня не может встать. Я не могу… это… — его лицо покрывается глубоким, жгучим румянцем, и Найс впервые выглядит совершенно и полностью униженным. — Это работает только с Луной. О. Оу. — Это смешно, правда? — бормочет Найс, и в его голосе слышится что-то, похожее на самоненависть. — Золотой мальчик, неприкасаемый герой, который может делать всё, что хочет, но не может даже нормально функционировать, — он издает дрожащий и неровный смех, лишенный какого-либо юмора. — Сначала я думал, что это просто стресс. Я думал, что, может быть, это усталость или перегрузка, или какая-то другая причина, которую я не мог найти. Но нет. Это просто… Луна. Только Луна. Только то, во что они верят. И я даже не могу винить её за это. Она в этом так же замешана, как и я. Найс наконец встречает его взгляд, и ему требуется несколько секунд, чтобы сфокусироваться на нем, как будто его зрение затуманено, а Линь Лин находится за тысячи миль от него. — Дело в том… — начинает он, и в его голосе нет ни следа гнева, ярости, истерики. Он лишен всякой остаточной сентиментальности. — Дело в том, что я стану никем, как только «Найс» выполнит свою работу. Ничем. Найс — тот, кого они любят. Он — тот, кого они хотят. А я? — его голос так тихий, что Линь Лин напрягает слух, чтобы его услышать. — Я не думаю, что кто-нибудь будет плакать о моей смерти. Его глаза стеклянные, он смотрит мимо Линь Лина, мимо комнаты, мимо себя. — Да, — говорит он после паузы, с усмешкой. — Это смешно. И прежде чем Линь Лин успевает ответить, Найс поднимается на ноги, выпрямляет плечи, маска возвращается на место так же плавно, как занавес закрывается после спектакля, и он снова становится безупречным. — Забудь об этом, — Найс делает свой голос легким, почти веселым, как будто пытается убедить себя, что все это просто неудачная шутка. — Всё хорошо. Я в порядке. Почему я должен быть не в порядке? Мир любит Найса, и это всё, что имеет значение, верно? Он отступает назад, его движения жесткие и механические. — В любом случае, спасибо, что выслушал. Наверное, я должен отвезти тебя домой… Он делает шаг, чтобы уйти, но Линь Лин встает на его пути. Найс смотрит на него, его выражение лица слегка меняется, и прежде чем он успевает пройти мимо, Линь Лин делает шаг вперед и обнимает его. Мужчина буквально замирает. Его позвоночник напрягается, плечи сжимаются, а мышцы напрягаются, будто он готовится к удару. Почти смешно, насколько он напряжён, как натянутый до предела лук, вибрирующий от необходимости либо сломаться, либо убежать. Линь Лин не дает ему возможности выбирать. — Это… — Найс пытается отступить, его ладони зависают за спиной Линь Лина. Как будто он не может решить, оттолкнуть его или притянуть ближе. — Ты не должен… Линь Лин только усиливает объятие. — Но я хочу. Руки Найса зависают в воздухе, и он не реагирует. Лин Лин держит руки неподвижно, ладони медленно и бесцельно описывают круги на его спине, удерживая его, закрепляя их обоих. Напряжение исходит от него, как от провода под напряжением, и на мгновение Линь Лин думает, что он сделал что-то не так. Но как раз в тот момент, когда он думает, что его оттолкнут, что он вторгается в чужое пространство, тело, которое он держит, медленно, почти незаметно, наклоняется к его прикосновению. Линь Лин чувствует, как тот опускает голову к изгибу его шеи, ему приходится немного наклониться, его дыхание замирает, теплое у его ключицы, когда Найс прижимается к Линь Лину, и, наконец, его руки обхватывают его, и Найс обнимает его в ответ. — Линь Лин, — шепчет он, и это так мягко, так бездыханно и так отчаянно, как только может быть, когда он позволяет себе прикоснуться к нему, почти теряясь в глубине объятий Линь Лина. В комнате так тихо, что Линь Лин слышит гудение кондиционера, тихое тиканье часов на стене и прижатие лба Найса к его плечу, медленное поднимание и опускание его спины, то, как Найс слегка сжимает его руку. Линь Лин прижимается ближе, чтобы ему было удобнее, и кладет голову ему на грудь, а другой рукой гладит изгиб спины Найса, его затылок и волосы, пальцами пробегая по уложенным слоновой кости волосам. Найс не двигается, не говорит, но через мгновение Линь Лин чувствует легкое влажное тепло на своей шее. Найс дышит глубоко, но между вдохами слышны небольшие заминки, и Линь Лин понимает, что тот плачет. Тихо. Беззвучно. Единственным признаком этого является то, как его рука сжимает спину рубашки Линь Лина, как будто это единственное, что удерживает его здесь. Они остаются в таком положении. Линь Лин закрывает глаза. Он не может ничего сказать, нет слов, которые могли бы исправить ситуацию. Поэтому он остается, пальцами расчесывая волосы Найса, чувствуя, как каждый вздох вырывается из него, каждая слеза пропитывает его рубашку и кожу. Нелегко смотреть на то, что кто-то делает с тобой, но стоя в этой комнате, с весом Найса на себе, он думает, что, может быть, это станет легче. Когда мужчина отстраняется, он делает это медленно и ровно настолько, чтобы Линь Лин мог видеть его лицо, видеть, как его глаза все еще стеклянные, но их поразительный голубой цвет померк, как его губы размыкаются, будто он хочет что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Они оба пока не отпускают друг друга, рука Линь Лин остается на месте, пальцы все еще где-то в его спутанных волосах, а Найс не отклоняется, задерживается, достаточно близко, чтобы Линь Лина все еще мог чувствовать тепло его выдоха, когда он дышит, дрожь, которая еще не совсем покинула его тело. Взгляд Найса падает на воротник Линь Лина, где ткань влажная, и его рука дергается, пальцы разжимаются вокруг поясницы Линь Лина, будто он собирается прикоснуться, но останавливается. В его выражении лица есть тяжесть, но есть и что-то еще — что-то более мягкое, словно он выдохнул воздух, который долго сдерживал. Когда он говорит, его голос звучит серьезно и устало, как будто он отказался от всяких притворств. — Почему ты это делаешь? Я был ужасен с тобой. Линь Лин на мгновение задумался, обдумал всё, что мог бы сказать, и еще больше, прежде чем пожал плечами, что, казалось, подытожило всё. — Ну, если ты действительно меня спрашиваешь, ужин был отличным. На это, несмотря на себя, Найс выдохнул слабый, хриплый смешок, который, казалось, развеял часть мрачной атмосферы, на этот раз не звуча полностью без эмоций. — Ну и свидание у меня. Теперь Линь Лин смотрит на него, как будто у него выросла голова, а потом до него доходит. — Подожди… так это было свидание? Найс моргает, на мгновение теряется, а потом недоверчиво поднимает бровь. — Ты серьезно думал, что я приглашаю на ужин случайных людей, которых встречаю на улице? — Я… честно говоря, мы встретились на крыше, — и каким-то абсурдным чудом это вызывает у Найса настоящий смех, удивленный и потрясенный, как будто это действительно застало его врасплох, и Линь Лин не может не улыбнуться в ответ на искреннюю радость. Впервые они оба, кажется, стоят на одной земле, улыбаясь одной и той же шутке. Смех стихает, и снова наступает тишина. Пальцы Найса всё ещё дрожат. Ноги Линь Лина кажутся ему желеобразными, но, возможно, так и выглядит состояние, когда тебя знают досконально и безвозвратно. Примириться. Попробовать. Найс наклоняется, медленно и неуверенно, и Линь Лину кажется, что, возможно, он и есть такой на самом деле, прежде всего нежный, пока их лбы не оказываются в одном прикосновении, а глаза опущены. — Что мы будем делать? — Я… не знаю, — отвечает Линь Лин, но он думает, что у него есть идея; блестящая, новая. И у Найса тоже. Встретимся посередине, да? Тишина. Они дают ситуации улечься, позволяют уступке впитаться, и их носы соприкасаются, когда они, кажется, достигают консенсуса. Затем Найс прочищает горло. — Ну, если ты не знаешь… — и цвет — теплые мазки, мазки элана — кажется, возвращается к нему, когда он поднимает глаза и встречает его взгляд, наконец-то глядя ему прямо в глаза. — Позволь мне сделать это как следует? И Линь Лин встает и принимает это. Он не отводит взгляд. — Я подумаю об этом. *** Как простить кого-то, даже если прощение кажется невозможным? Начните с разговора. В полутемной комнате, где вас никто не слышит, где единственным свидетелем является плеск воды у ваших ног, в короткий, но вечный момент, когда все вокруг спит, а ночь дарит утешение тем, кто бодрствует и пытается, слова заполняют пространство между вами. Вы объясняете, пока голос не срывается, а потом продолжаете, пока не останется больше слов. Пока первые косые лучи солнца не пробиваются сквозь темное небо, и сияющая белизна, которая прилипает к нему, не смешивается и не стирается с золотом, пока цвета не проникают сквозь беспокойство и сдачу в нем, и он не выглядит достаточно реальным, чтобы дотянуться до его щеки, прикоснуться и почувствовать ее. Пока белизна больше не скрывает, и когда его рука наконец обхватывает вашу, она будет тёплой.