Там, где гаснут имена

Дождь лил как из ведра, превращая развалины промышленного района Камино в лабиринт ржавчины и скользкого бетона. Каждый взрыв, который Кацуки Бакуго, Герой №1 Динамит, использовал для коррекции полета, шипел, сталкиваясь с потоками воды. Воздух пах озоном, мокрым асфальтом и кровью. Его кровью. Рваная рана на боку пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Там, внизу, мелькала тень. Быстрая, до неправдоподобия ловкая. Год. Целый год этот ублюдок, которого пресса окрестила «Куро» — Черный, — водил за нос всех героев. Он не убивал, нет. Он разрушал. Он обрушивал мосты в час пик, взламывал системы жизнеобеспечения больниц, стравливал героев друг с другом, публикуя их самые грязные секреты. Он действовал не как злодей. Он действовал как хирург, вскрывающий гнойники общества скальпелем хаоса. И он был гением. Сегодня этот гений допустил ошибку. Он недооценил ярость Кацуки. Новый взрыв, оглушающий рев, и Бакуго рухнул на землю прямо перед бегущей фигурой, отрезая путь к отступлению. Гравий разлетелся во все стороны. Тень замерла. На ней был черный тактический костюм без опознавательных знаков и гладкая, лишенная черт маска, похожая на расколотый череп. — Попался, — выдохнул Кацуки, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Конец игры, крыса. Куро не ответил. Он медленно выпрямился, и в его позе не было ни страха, ни паники. Только холодная, расчетливая оценка. Он начал говорить, и его голос, искаженный вокодером маски, был до жути спокоен. — Угол атаки — тридцать градусов. Ты использовал серию из семнадцати взрывов малой и средней мощности. Запасы нитроглицерина в твоих ладонях на исходе, судя по уменьшенной площади поражения последних двух. Рана на левом боку замедляет твою реакцию на 0,4 секунды. Ты выдохся, Кацуки Бакуго. Сердце Кацуки пропустило удар. Это бормотание. Этот гребаный, сводящий с ума аналитический шепот, который он знал с самого детства. Не давая себе времени думать, он рванулся вперед. Это был не бой, это была бойня. Куро не пытался атаковать в ответ. Он уворачивался, скользил, использовал каждое движение Кацуки против него самого, заставляя героя врезаться в бетонные блоки и ржавые балки. И он не замолкал. — Твой хук справа всегда предсказуем. Ты слишком полагаешься на силу причуды, забывая основы… Кацуки взревел. Ярость, чистая и первобытная, затопила сознание. Он поймал ублюдка за руку, вывернул ее с оглушительным хрустом и, пока тот на мгновение потерял равновесие, ударил ладонью в шлем. Не взрыв. Просто удар. Пластик треснул. Второй удар — и маска разлетелась на осколки. Кацуки замер, не в силах дышать. Под дождем, в тусклом свете далеких городских огней, на него смотрело лицо Изуку Мидории. Повзрослевшее, осунувшееся, с новым шрамом, пересекающим бровь, но безошибочно его. Веснушки, которые Кацуки ненавидел и знал наизусть. Непокорные зеленые кудри, прилипшие к мокрому лбу. Но глаза… Глаза были чужими. Пустыми. В них не было ни капли того тепла, той робости, того героического огня, что всегда горел в глазах Деку. Только ледяное, насмешливое спокойствие. За спиной послышались сирены. Подкрепление. Изуку медленно, почти лениво улыбнулся. — Опоздал, Каччан. Эта ухмылка. Это прозвище из уст монстра. Что-то внутри Кацуки сломалось окончательно. Он не думал. Он действовал. Резкий, выверенный удар ребром ладони по шее. Глаза Изуку закатились, и он обмяк, падая в грязь. Прежде чем первый луч полицейского прожектора коснулся их, Кацуки подхватил его тело на руки, оттолкнулся от земли серией мощных взрывов и исчез в ночном небе, оставляя позади вой сирен и недоуменные крики. Холод. Стерильный, мертвый холод. Бункер Кацуки, построенный глубоко под его пентхаусом, был его личной крепостью. Звуконепроницаемые стены, титановые двери, система, способная выдержать прямое попадание ядерной ракеты. Идеальная тюрьма. Он бросил безвольное тело на узкую металлическую койку. Сорвал с него мокрую одежду, оставив лишь черные боксеры. Тело было знакомым и чужим одновременно. Все то же, немного нескладное, но покрытое рельефом тренированных мышц. Но теперь оно было картой боли. Сеть белых шрамов — старых и новых — покрывала грудь, живот, руки. Кацуки касался их кончиками пальцев, и его трясло. Кто это сделал? Когда? Он приковал его. Широкие кожаные ремни с титановыми замками защелкнулись на запястьях и лодыжках, растянув его на койке в форме звезды. Только после этого он привел его в чувство, плеснув в лицо холодной водой. Изуку — нет, Куро — моргнул, его ледяные глаза сфокусировались на Кацуки. Он дернул цепями, проверяя их прочность, и криво усмехнулся. — Личная тюрьма. Как предсказуемо для параноика с комплексом контроля. Не боишься, Каччан? Держать меня здесь? Одного. — Заткнись, — прорычал Кацуки, нависая над ним. — Где Деку? Что ты с ним сделал? Смех Куро был тихим, но резал слух, как битое стекло. — Деку? Этот плаксивый слабак? Он умер. Очень давно. В тот самый день, когда его лучший друг посоветовал ему спрыгнуть с крыши. Ты же сам нажал на курок, Каччан. Я — лишь пуля. Кацуки ударил его. Пощечина была такой сильной, что голова Изуку мотнулась в сторону, на щеке мгновенно проступил багровый след. Куро лишь медленно повернул голову обратно и слизнул кровь с разбитой губы. — Да… Вот он. Настоящий ты. Герой №1, который решает проблемы кулаками. Знаешь, чего он хотел больше всего на свете, твой Деку? Тебя. Он боготворил тебя. Он дрожал каждый раз, когда ты был рядом. Он представлял, как твои грубые, горячие руки касаются его… а ты ломал ему кости. Как иронично. Кровь ударила Кацуки в голову. Он видел не Изуку. Он видел монстра, который осквернял его воспоминания, который сидел в теле единственного человека, чью потерю он так и не смог пережить. Ярость была слепой, всепоглощающей. Она требовала выхода. Он не помнил, как сорвал с него последние клочки одежды. Не помнил, как расстегнул свой собственный ремень. Он действовал как автомат, ведомый чистым, незамутненным инстинктом хищника. Он навис над ним, прижав его бедра к койке. — Хочешь моих рук? — прорычал он, его голос был едва узнаваем. — Ты их получишь. Он не стал использовать смазку. Он не стал его готовить. Это не было сексом. Это было наказание. Вторжение. Он приставил свой твердый, налитый кровью член к сжатому кольцу мышц и с одним мощным, рваным движением вошел в него. Крик Куро был не от боли. Кацуки ожидал боли, мольбы, слез. Но это был крик чистого, животного экстаза. Голова Изуку запрокинулась, спина выгнулась дугой, насколько позволяли оковы. — Да… — выдохнул он, когда Кацуки замер внутри него, тяжело дыша. — Вот так… Каччан… Это сломало последнюю преграду. Кацуки начал двигаться. Каждый толчок был ударом. Глубоким, жестоким, вбивающим. Он хотел причинить боль. Хотел сломать эту мерзкую ухмылку, выбить из него дух, заставить его молить о пощаде. Кожа шлепала о кожу, койка скрипела под их телами, воздух наполнился запахом пота, крови и секса. Кацуки схватил его за волосы, заставляя смотреть на себя. — Кто я?! — рычал он, вбиваясь до самого основания. — Каччан… — стонал Куро, его глаза были закачены от удовольствия. — Мой… герой… Кацуки чувствовал, как приближается оргазм. Он ускорился, его движения стали отчаянными. Он хотел выплеснуть в него всю свою ненависть, всю свою боль, всю свою вину. Он смотрел в эти пустые, насмешливые зеленые глаза, и именно в этот момент, когда его тело содрогнулось в конвульсиях, изливая горячее семя в податливую плоть, это произошло. Всего на долю секунды. Ледяная насмешка в чужих глазах исчезла. На ее месте промелькнуло что-то другое. Взгляд, который Кацуки знал всю свою жизнь. Взгляд, полный абсолютного, первобытного ужаса, боли и… мольбы. Взгляд настоящего Изуку Мидории, запертого в собственном теле и наблюдающего за своим осквернением. А потом он снова исчез, сменившись знакомой пустой ухмылкой. Кацуки отпрянул, словно обжегшись. Он стоял посреди холодной комнаты, тяжело дыша, его член был мокрым от спермы и крови. Он смотрел на распластанное на койке тело. На монстра, который ухмылялся ему. Но он его видел. Он точно его видел. И в этом ледяном аду отчаяния, в котором он жил последний год, впервые зажегся крошечный, безумный огонек надежды. Он там. Он жив. И Кацуки его достанет. Любой ценой.