Там, где гаснут имена

Утро не принесло облегчения. В стерильном, лишенном окон бункере время ощущалось вязкой, тягучей массой. Кацуки не спал. Он провел часы, сидя в кресле в углу комнаты, наблюдая за прикованной к койке фигурой. Свежий багровый след от его пощечины горел на бледной щеке, а на внутренней стороне бедер виднелись темные кровоподтеки, оставленные его пальцами. Доказательство. Улика его собственного преступления и, одновременно, его единственной надежды. Он видел его. Краткая, мимолетная вспышка настоящего Изуку в пучине безумия. Это знание одновременно и наполняло его решимостью, и травило душу ядом вины. То, что он сделал, было отвратительно. Но это сработало. И он, не колеблясь, сделает это снова. Куро проснулся без единого звука. Просто открыл глаза и уставился в потолок. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, и это бесило Кацуки больше, чем любая агрессия. — Проголодался? — голос Бакуго был хриплым и грубым. — Тело требует энергии, — безразлично ответил Куро, даже не повернув головы. — Это логично. Тело. Не «я». Снова. Кацуки вцепился в эту деталь, как утопающий в соломинку. Он встал и вышел, вернувшись через несколько минут с подносом: вода, протеиновый батончик и старая, потрепанная картонная коробка. Он поставил воду у койки, разломил батончик и без лишних слов засунул половину в рот своему пленнику. Куро безропотно жевал. Затем Кацуки сел на пол рядом с койкой и открыл коробку. Его руки слегка дрожали. Внутри лежали реликвии ушедшей эпохи: пожелтевшие фотографии, вырезки из газет о первых подвигах Всемогущего, и маленькая, потрепанная фигурка того же героя, которую Изуку когда-то выиграл на ярмарке. — Смотри, — приказал Кацуки, достав фото. На нем были они, лет десяти от роду, стоят на фоне входа в парк аттракционов. Кацуки хмурился в камеру, а Изуку рядом с ним просто сиял, прижимая к груди огромного плюшевого Всемогущего. — Ты помнишь этот день? Ты тогда потерялся, и я нашел тебя у игровых автоматов. Ты плакал, потому что думал, что я на тебя злюсь. Куро перевел свой ледяной взгляд на фотографию. На его губах заиграла слабая, ядовитая ухмылка. — Я помню. Помню страх. Этот мальчик боялся тебя до смерти. Твоя злость была для него физической угрозой. Каждый твой крик, каждое твое «сдохни, Деку» — он воспринимал это буквально. Смотри на его улыбку. Она не от радости. Это маска, за которой прячется маленький, забитый зверек, который пытается угодить своему мучителю, чтобы тот его не покалечил. Слова вонзились в Кацуки, как осколки стекла. Он помнил тот день иначе. Он помнил облегчение, когда нашел этого плаксивого дурака. Он помнил, как купил ему сахарную вату, чтобы тот заткнулся. Он помнил, как раздраженно тащил его за руку, но при этом ни на секунду не отпускал, боясь, что тот снова потеряется. Это ложь. Все, что он говорит — ложь. Кацуки отбросил фото и схватил следующее. Руины у реки. Им по пятнадцать. Только что закончилась очередная тренировка. Изуку сидит на камне, а Кацуки стоит над ним, протягивая ему бутылку с водой. — А это? — прорычал он. — Здесь он тоже меня боится? Взгляд Куро стал еще холоднее. — О, это я помню особенно хорошо. Момент осознания. Он смотрит на тебя снизу вверх, и в его взгляде не восхищение героем. В нем — унизительное, постыдное желание. Он смотрит на твои потные мышцы, на капли воды, стекающие по шее, и хочет… прикоснуться. Он ненавидит себя за это. За то, что желает того, кто его презирает. Это было начало конца для него. Начало моей свободы. Кацуки затрясло. Он помнил. Он помнил жар того дня, усталость в мышцах и то, как не мог оторвать взгляд от раскрасневшегося, тяжело дышащего лица Деку. Как его веснушки казались темнее на фоне алой от натуги кожи. Как хотелось… Его сознание провалилось в прошлое. Им было по двенадцать. Они сидели на том же берегу после школы. Кацуки практиковался со взрывами, а Изуку, как всегда, что-то строчил в своей тетради. Кацуки не рассчитал силу, и его отбросило на камни. Острая боль пронзила колено.— Каччан! — Изуку подскочил к нему, его глаза были размером с блюдца.Он бросился к Кацуки, неуклюже споткнулся и рухнул прямо на него. На мгновение мир замер. Лицо Изуку было в паре сантиметров от его. Кацуки видел отражение неба в его огромных зеленых глазах, чувствовал его прерывистое, горячее дыхание на своих губах. Губы Изуку были приоткрыты, и Кацуки мог бы…Но он этого не сделал. Он грубо оттолкнул его.— Слезай с меня, задрот!Изуку вскочил, и его лицо было красным. Ярко-красным, от ушей до самого подбородка. Как спелый помидор.— Ты чего красный, как Помидория? — зло бросил Кацуки, чтобы скрыть, как бешено колотится его собственное сердце.Он поднялся, хромая. Боль в колене была ничем по сравнению со странным, будоражащим ощущением в груди. Он больше никогда не упоминал этот момент, но прозвище прижилось. Это стало их тайной. Его тайной. Способом вспомнить то мгновение, ту близость, почти случившийся поцелуй, не признаваясь в этом даже себе. — Ложь, — прошептал Кацуки, возвращаясь в холодную реальность бункера. — Правда — это всего лишь точка зрения, — усмехнулся Куро. — И с моей точки зрения, ты всегда был злодеем в его истории. Хватит. С него хватит. Слова были бесполезны. Этот монстр извратит все. Но тело… Тело не умело лгать так искусно. Кацуки отшвырнул коробку. Он поднялся на ноги, расстегивая пряжку ремня. Металл звякнул в оглушающей тишине. Куро наблюдал за ним, и в его глазах появился новый интерес. Хищный, оценивающий. — Опять? Так быстро? — протянул он. — Похоже, у героя №1 серьезная зависимость. Кацуки проигнорировал его. На этот раз все будет иначе. Не в ярости. Холодно. Расчетливо. Он взял с медицинского столика тюбик со стерильной смазкой. Этот жест заставил Куро нахмуриться. Забота? Нет. Это была подготовка инструмента. Он выдавил на пальцы холодный гель и, подойдя к койке, без предупреждения коснулся сжатого колечка мышц. Тело под ним вздрогнуло. — Расслабься, — голос Кацуки был ровным, лишенным эмоций. — Будет легче. Для нас обоих. Он ввел один палец, затем второй. Куро стиснул зубы, но не издал ни звука. Кацуки начал медленно растягивать его, его движения были методичными, почти механическими. Он чувствовал, как напрягаются мышцы живота под его ладонью, как учащается дыхание. Он перевернул его на живот, предоставляя себе полный доступ. Теперь он мог видеть каждую мышцу, каждое содрогание на его спине. Он вошел в него плавно, но глубоко. Куро выдохнул сквозь стиснутые зубы. Кацуки замер, давая телу привыкнуть, а затем начал медленно двигаться. Это был допрос. — Тебе нравилось следить за мной все эти годы? — спросил Кацуки, делая медленный, глубокий толчок. — Я изучал твою слабость, — прошипел Куро. — Ложь, — Кацуки резко ускорился, делая несколько быстрых, рваных движений, вырывая у пленника сдавленный стон. — Ты был одержим. Он снова замедлился, переходя на тягучий, изматывающий ритм. — Ты наслаждался, когда рушил мост? Когда люди кричали? — Их страх — прекрасная музыка. — Ложь, — снова серия быстрых, жестоких фрикций. Кацуки чувствовал, как тело под ним дрожит, балансируя на грани боли и удовольствия. — Ты спасал их. В последний момент ты всегда стабилизировал конструкции, чтобы не было жертв. Почему? Куро молчал. Его лицо было уткнуто в подушку. — Почему, Деку?! — Не называй меня так! — ответ был выкриком ярости. Тело под Кацуки напряглось, пытаясь сбросить его. Победа. Маленькая, но победа. Кацуки прижал его сильнее, его член погрузился до предела. Он наклонился, его губы оказались у самого уха Изуку. Воздух в легких закончился. Он знал, что следующий вопрос — главный. Он может либо все разрушить, либо дать ему ключ. Он сделал последний медленный, глубокий толчок и замер. — Ты скучал по мне? — шепот был едва слышен. Время остановилось. Тишина в бункере стала абсолютной. Кацуки чувствовал, как тело под ним застыло. Он ждал. Вечность, сжатую в несколько ударов сердца. — Нет, — выплюнул Куро. Голос был твердым, полным презрения. Но его тело. Его тело сказало правду. Кацуки почувствовал это так же ясно, как свой собственный пульс. Глубоко внутри, там, где он был соединен с ним, тесные стенки непроизвольно, судорожно сжались вокруг его члена. Один короткий, предательский спазм. Инстинктивный, неконтролируемый отклик. Да. Этого было достаточно. Эта молчаливая, телесная капитуляция обрушила на Кацуки оргазм. Он вскрикнул, его тело содрогнулось, и он излился внутрь, заполняя его своим теплом. Это был не просто оргазм. Это был триумф. Подтверждение. Он рухнул на спину Изуку, тяжело дыша. Он не двигался несколько минут, просто лежал, чувствуя, как их потные тела остывают. Затем он медленно вышел из него и поднялся. Куро не шевелился. Кацуки посмотрел на него. Он получил свой ответ. Этот путь был чудовищным, грязным, и он вел его прямиком в ад. Но впервые за долгое время он знал, что идет в верном направлении. И он пройдет этот путь до конца.