Там, где гаснут имена

Он сбежал. Пока Комиссия разбирала завалы и пыталась понять, что произошло, Кацуки просто ушел. Он был героем №1. Никто не посмел его остановить. Он шел по ночному городу, игнорируя сирены, крики, хаос, который оставил после себя. У него была только одна цель. Он чувствовал его. Не разумом. Не чутьем. Это была фантомная боль, которая тянулась от его сердца к определенной точке на карте. Нить, сотканная из общей силы Одного-За-Всех, из общей истории, из общей боли. Эта нить вела его туда, где все началось и где все должно было закончиться. К руинам их старой средней школы. Он нашел его на крыше. Тот сидел на краю, свесив ноги, и смотрел на город. Дождь, такой же, как в ночь их первой встречи, стекал по его черному костюму. Когда Кацуки приземлился на крыше, Куро даже не обернулся. — Я знал, что ты придешь, — его голос был тихим, почти уставшим. — Все должно закончиться. Здесь и сейчас, — сказал Кацуки. — Да, — согласился Куро. Он медленно встал и повернулся. — Но концовка тебе не понравится. Нас может быть только один. Их последняя битва не была похожа на предыдущие. Не было хитрости, не было тактики. Только чистая, первобытная ярость. Они бросились друг на друга. Взрывы Кацуки рвали воздух, смешиваясь с черными молниями, которые теперь исходили от тела Изуку. Это была сила Все-За-Одного. Они дрались на равных. Каждый удар Кацуки Куро встречал блоком, каждая его атака разбивалась о взрывную защиту. Их кровь смешивалась с дождевой водой. Они были двумя сторонами одной монеты, двумя зверями, запертыми в одной клетке. В какой-то момент, в клинче, когда они тяжело дышали, прижавшись друг к другу, Кацуки понял. Он смотрел в эти зеленые глаза, в которых теперь не было никого — ни Куро, ни Изуку, только пустота, выжженная мощью двух причуд. И он понял, что так ему не победить. Ярость питала его, но она же питала и тьму внутри Изуку. Нельзя потушить огонь огнем. Их борьба переросла в нечто иное. Удар превратился в захват. Попытка удушения — в отчаянное объятие. Кацуки повалил его на мокрый бетон крыши, и их тела столкнулись. Одежда, мокрая и рваная, уже не была преградой. Это был их последний, самый отчаянный ритуал. Кацуки вошел в него прямо там, среди обломков, под холодными струями дождя. Это было грубо, отчаянно, без единого слова. Просто два тела, пытающиеся доказать свое право на существование. Но в этот раз Кацуки изменил тактику. Он больше не пытался убить монстра. Он решил воскресить героя. Он заставил себя остановить ярость. Он заставил себя вспомнить все. Не боль. Не предательство. А то, что было под ними. Маленький мальчик, бегущий за ним по пятам. Смущенное лицо, красное, как помидор. Восхищение в глазах, когда он смотрел на его причуду. Тепло его тела той ночью, в душе, когда он на миг сдался. Он начал двигаться, и в его движениях было нечто новое. Нежность. Отчаянная, собственническая, болезненная, но нежность. Он начал говорить. Шепотом, который почти тонул в шуме дождя. — Ты не слабак, Изуку… — толчок, глубокий и медленный. — Ты выжил. Ты пережил его. Ты пережил меня. Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Тело под ним содрогнулось. — Он паразит. А ты — хозяин, — продолжал Кацуки, целуя его мокрые, холодные щеки. — Ты можешь его поглотить. Возьми его силу. Сделай ее своей. Ты слышишь меня, Деку? Возьми все. Он чувствовал, как внутри Изуку идет война. Тело под ним то напрягалось, сопротивляясь, то обмякало, сдаваясь. В зеленых глазах мелькали то лед Куро, то паника Изуку. — Я не оставлю тебя, — выдохнул Кацуки, и это было самое честное, что он говорил в своей жизни. — Я с тобой. Что бы ни случилось. Он отдал ему всего себя. Не сперму. Не ярость. Свою волю. Свою веру. Всю ту любовь, которую он скрывал за стеной злости и презрения всю свою жизнь. Он вливал ее в него с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждым словом. И Изуку ответил. Его руки, до этого безвольно лежавшие на бетоне, медленно поднялись и обвились вокруг шеи Кацуки. Его губы неуверенно коснулись губ Бакуго. Это был первый поцелуй, который инициировал он. Неумелый, соленый от слез и дождя, но настоящий. В этот момент их тела одновременно содрогнулись в общем, всепоглощающем оргазме. И в ту же секунду от тела Изуку во все стороны ударила ослепительная вспышка зелено-черной энергии. Сила Одного-За-Всех и Все-За-Одного столкнулись и… слились. Когда Кацуки открыл глаза, все было кончено. Дождь прекратился. Над городом занимался рассвет. На его груди, без сознания, лежал Изуку. Просто Изуку. Его дыхание было ровным. Лицо — умиротворенным. Шрамы никуда не делись, но тьма ушла из-под кожи. Кацуки держал его на руках, укрывая от первого утреннего света. Он победил. Он вернул его. Но когда Изуку откроет глаза, кто посмотрит на него? Герой, которого он знал? Монстр, которого он создал? Или нечто совершенно новое, рожденное из боли, ненависти и отчаянной, всепрощающей любви? Кацуки не знал. Он просто сидел на крыше разрушенного мира, прижимая к себе свое единственное сокровище, и ждал рассвета. Впервые за долгое время он не знал, что делать дальше. Но впервые за долгое время он не был один. И этого было достаточно.