Алмазная пыль

Через эту картину кто-то, помимо преподавателя, разделил те же самые чувства… и то, что этим человеком оказался именно Лю Вэй Кун, вдруг показалось мне конечной точкой, которая ждала меня в самом конце всех моих странствий. По причинам, которые я не мог точно объяснить, на глазах поднялась тёплая влага. Я мог назвать это лишь неизвестной причиной. Пока что. Я крепче сжал руки, стиснул кулаки, решительно сдерживая слёзы. Проявление эмоций не обязательно является слабостью, но сейчас я не хотел поддаваться сентиментальности. Учитель распрямила руки, оттолкнулась от полки и подошла ко мне. Затем, положив ладони мне на плечи, она улыбнулась и внимательно всмотрелась в моё лицо. — Пожалуйста, примите это как выражение благодарности за это. Разве преподаватель не была его матерью? Это подозрение возникло ещё раньше, по той атмосфере, что была между ними. И по мере того, как я слушал рассказ учителя, оно всё больше приближалось к уверенности. Трудно было представить, чтобы кто-то, кроме семьи или родителей, знал о его отчуждённости - о том, чему даже семья или родители не могли по-настоящему сопереживать. Директор был не из тех, кто делится своим одиночеством с другими. Как учительница из детства, преподаватель Суки Ким мягко обхватила мою щёку ладонью, на мгновение, а затем отпустила и вернулась к полке, чтобы начать заворачивать картину. — Давным-давно… когда я решила, что есть нечто более важное, чем живопись, и что ради этого мне нужно на время отказаться от неё, я перестала писать примерно на два года. Естественно, когда я не писала, ко мне пришёл спад. Эта работа была создана в конце того периода - своего рода дневник, который я никогда не собиралась показывать миру. Пока преподаватель заворачивала картину в бумагу, похожую на ханчжи, и перевязывала её бечёвкой, её руки на мгновение замедлились. Затем она подняла взгляд к окну, которое, словно длинная рама картины, горизонтально обрамляло гонконгский пейзаж вдоль стены. — Я думала, что во мне что-то умерло, и потому я больше не могу писать… но однажды мне пришла мысль: возможно, я чувствую себя мёртвой именно потому, что больше не пишу… Завязав бечёвку лёгким узлом, преподаватель снова встала передо мной с картиной в руках. Она протянула её мне и улыбнулась. — Неспособность быть собой без живописи… наверное, именно это и означает. Она извинилась за то, что не смогла уделить мне больше времени, но было трудно поверить, что за каких-то тридцать минут всё увиденное, услышанное и прочувствованное мной уже переполнило меня гораздо сильнее, чем я мог ожидать или к чему был готов. После короткого объятия и прощания с учителем, спускаясь по лестнице вместе с ней и вновь выходя на шумную улицу, я чувствовал себя ошеломлённым - словно пересёк границу между разными измерениями. Мои чувства не поспевали за скоростью пережитого. Это было похоже на то состояние, в котором я очнулся в его постели после приступа гипервентиляции. — Ты в порядке? Я медленно поднял голову на голос директора. С чуть более высокой позиции на меня смотрели глаза, полные беспокойства. То, что он смотрел на меня с такой тревогой, казалось чем-то новым. Нет. Это вовсе не было чем-то новым. Он был тем, кто успокоил меня в тот момент, когда я потерял контроль над собой, задыхаясь от гипервентиляции, в эпизоде, который я даже не помнил. Когда я наконец пришёл в себя и вышел из его спальни обратно в гостиную, картины уже не было. Он убрал её намеренно, решив, что именно она могла стать причиной случившегося. По словам преподавателя, это была та самая работа, которую он берёг почти с одержимостью. Я уже давно знал, что его первоначальная враждебная настороженность - не единственный его неизменный и упрямый способ взаимодействия с людьми. Даже когда он держался холодно с сотрудниками "Фантома" или с Ин Ву, этим он не исчерпывался. Как я тогда вцепился в него? Как он успокаивал меня, приводил в порядок, переодевал и укладывал в постель - человека, который цеплялся за него так, будто умирал, даже зная, что не умрёт? В чём заключалось его отчуждение? Какое одиночество заставило его почувствовать эмпатию к… мне? После встречи с учителем я думал, что в голове будет только она. Но неожиданно я думал лишь о нём. — Ты, похоже, сильно вымотался… Если хочешь отдохнуть, я отвезу тебя в отель. Я придумаю для них подходящее оправдание. Он был прав. Я не вступал с преподавателем ни в какое физическое напряжение, но чувствовал себя так, словно вся влага ушла из моего тела, оставив меня обессиленным. Но почему-то… Я не хотел отдаляться от него. Несмотря на слабость, внутри поднималось возбуждение. Я знал, что даже если вернусь в отель, уснуть мне всё равно не удастся. Я встретился с ним взглядом и покачал головой. Почему? В его глазах мелькнуло замешательство. Это было не недовольство тем, что я не еду в отель, и не раздражение из-за хлопот. Это был взгляд, в котором эмоции прорывались без самоконтроля - такой же, как в тот момент, когда он сжал и смял визитку, вырвав её из моей руки. Но это длилось недолго. — Ладно. Тогда садись в машину. Директор больше не стал уговаривать. Он резко отвёл взгляд, будто на мгновение сломал что-то внутри себя, и прошёл мимо меня. Затем, открыв заднюю дверь, он кивком указал мне сесть. Я последовал за ним и опустился на сиденье, улавливая слабый аромат, который на мгновение расцвёл от его плеча.