Happenstance

В самые первые секунды Чонгук вообще не улавливает, что происходит. И даже чуть попозже, когда ему наконец удается различить отдельные фразы в бесконечной ленте сообщений на автоответчике, общий смысл все еще ускользает от него, не собираясь в цельную картину. Это как, не вовремя отвлекшись, заблудиться в абзаце у Керуака. Или зайти в комнату на сцене с перестрелкой, когда, мало того, что сходу не разберешь, где свои, где чужие, так эти засранцы еще, как прикалываются — мечутся все, прячутся и перемешиваются. «Слушай, бро, а не подскажешь, какое вино лучше взять для Тэ? Я помню, ты в последний раз что-то такое привозил, отчего он так стонал и глаза закатывал… Кхм, ну ты понял. Скинь, плиз, если помнишь. Боюсь, что если подарю ему хоть что-то из того, что на самом деле хочу, то он поймет, что я в него по уши…» Тэ? — ворочается Чонгук и щурит глаза на красный циферблат в дальнем углу комнаты, который без линз и очков, естественно, издевательски рябит и расплывается на восьмерки. — Кто такой Тэ и почему о нем спрашивают у Чонгука? Где он что успел пропустить? «Хён, звоню всем напомнить, что мы собираемся в восемь, а не в шесть, как договаривались до этого, так что… А хотя постой, ты же, наверное, все равно поедешь с Джин-хёном в магазин после обеда и останешься с ним, чтобы помогать. Все, тогда отбой». Джин-хён? Чонгук обещал кому-то съездить в магазин? Вот в эту лютую неприветливую срань, до скрипа набитую людьми, которые все еще почему-то рассчитывают купить нормальный подарок своим родным и не особо близким. Может, это чей-то такой дурацкий пранк? «Эй, — сообщение прерывается какой-то возней и звуком зевка с тяжелым выдохом в конце, — хён не может до тебя дозвониться. Если этого не произойдет в самое ближайшее время, то он сожрет твою жопу, а заодно и мою. Ответь ему, м?» От этого растянутого, низкого «м-м?» Чонгук будто мгновенно приходит в себя, просыпаясь весь сразу до последней клетки, крайне внимательный, сосредоточенный и собранный. Понять бы еще по какому поводу… «Хён, можно попросить об одолжении? Если Хоби-я будет спрашивать, какое вино мне купить, ты бы не мог ему как-нибудь между делом намекнуть, что лучший мой подарочек — это он. Пусть лучше захватывает с собой всю свою смелость и… презервативы. Заранее спасибо и до встречи». Хоби-я? Так-так, подождите-подождите, стойте, не торопитесь, вдох-выдох. Кажется, Чонгук только что каким-то невообразимым образом срастил то, о ком идет речь. И даже обнаружил вдобавок «Тэ» на сдачу. Загвоздка лишь в том, что оба этих голоса Чонгуку совершенно ни о чем не говорят. Хм. Чонгук в принципе не слишком коммуникативно продвинутый (и уж точно — не социально зависимый). У него из друзей — одни приятели, да и те по работе и из джима, то есть привет-привет, пока-пока. Однако развернувшийся на его автоответчике движ, который — теперь Чонгук уверен точно — никак к нему не относится, успевает затянуть его в заманчивые сети своих интриг. Так что кажется досадным упущением, глупым и почти преступным, бросить это дело на полдороги, когда на горизонте так загадочно и с нотками непристойных обещаний подмигивают индикаторами еще как минимум шесть сообщений. «Знаешь, что еще хотел сказать, пока не забыл. Тот текст, что ты прислал последним: про орбиты звезд. Он очень крут, но… Пусть это будет грандиозная потеря для остального мира, мне все равно почему-то кажется, что тебе стоит подарить его лично хёну. И кольцо, блядь, вы заебали». «Если бы однажды боженька ниспослал мне так вляпаться, что я бы складывал свои чувства в похожие слова… То самое бы правильное место для них было — исключительно между нами». Вау. Чонгук трет грудь с левой стороны — нет, за ней не болит и не колет, а рука на автомате тянется, тепло. Неужели в их суетливом, поверхностном мире все еще случаются чувства, которые заставляют людей дарить друг другу звездные метафоры. И другие люди, которые так об этих чувствах говорят… «Хён, ну так что там с вином? Или это так себе идейка? А есть на примете другие? Ты, кстати, в курсе, что тебя Джин-хён ищет? Перезвони ему или мне. Хоть кому-нибудь, прием». «Господь всемогущий, да найдись ты уже для своего тревожно-озабоченного бойфренда… Впрочем, если тебя вырубило после прилета, то я очень даже тебя понимаю. И поддерживаю. Я бы тоже сейчас не отказался поспать. Но если еще я вырублю телефон, хёна точно сердечный приступ догонит. А затем он вернется мстительным духом и догонит уже нас, чтобы ему там одному скучно не было…» Это сообщение Чонгук переслушивает раз пять — от грешновато хриплого «господь всемогущий» в самом начале и до тихого едва различимого смешка в конце. С каждым новым разом ухо различает на фоне все больше и больше едва заметных деталей: какой-то инструментальный бит, отдельные выдохи, скрип компьютерного кресла, шорох одежды, оттенки интонации, которая катится, будто с горки, глубоко вниз, если голос задумывается или где-то там, возможно, закатывает глаза, и снова взмывает вверх, игнорируя окончания, на моментах возмущения. «Хён, у тебя все в порядке? Мы волнуемся, Джин-хён с ума сходит в чате. Перезвони». Этот голос Чонгук тоже слышит не в первый раз. Но вот странное дело, думает он, потому что, выходит, от того самого Джин-хёна еще не было ни одного… «КИМ, ТВОЮ БОГУ В ДУШУ МАТЬ, НАМДЖУН! — вдруг раздается в трубке, так что Чонгук инстинктивно дергается, подскакивая на кровати в сидячее положение. — Ты же знаешь, что я ненавижу голосовые! Какого черта ты не отвечаешь?! Клянусь, я сейчас больницы с моргами начну обзванивать, если ты немедленно не объявишься. Ты десять раз пожалеешь, что опять утопил телефон или, не дай Будда, где-то там угодил в неприятности. Я тебя с того света выну, чтобы ты еще как следует помучился на этом… Нет, ну какого черта, скажи мне, а? Ты же только вернулся, мы столько тебя ждали. Завтра блядский новый год, долбаный семейный праздник, будь он неладен, если без тебя… А ты… Джун-а… Перезвони. Срочно. Пожалуйста…» Это сообщение, судя по всему, последнее, пришло уже утром, с полчаса назад, а остальные — где-то в районе полуночи и незадолго до. У Чонгука как раз меняется режим на телефоне с «не беспокоить» на обычный дневной, как тот мгновенно начинает елозить в ладони, высвечивая на экране незнакомый номер. — Э, да? — Джун-а, блин… — хрипло и с заметным облегчением выдыхают в трубке. — Ты живой? Мы тебя потеряли. Джин рвет и мечет. А еще только девять утра. Или мы в уходящем году решили собрать абсолютно все пиздячки судьбы? И без даже намека на свадьбу переходим сразу к похоронам. — Это не Намджун. На том конце повисает пауза. — В каком смысле? — Это не Ким Намджун, — прочищает горло Чонгук. — Я только что прослушал все ваши сообщения, но это мой номер. Меня зовут Чонгук. Чон Чонгук. — Мля-я-я… Хочешь сказать, что этот придурок оставил в общем чате неправильный номер, и мы полночи названивали не по адресу? — Видимо. А я только проснулся. — Офигеть, — раздается неловкий смешок, пару кузенов которого Чонгук уже слышал прежде и даже специально переслушивал, пытаясь впитать в себя их бархатную нежность. — С одной стороны, это многое объясняет, а с другой… Кажется, все-таки придется доехать до этого затейника и по возможности предотвратить его убийство. Даже не хочу думать, сколько голосовых тебе оставили… И… прошу прощения за это. За всех нас. — Ничего… Если честно, спросонья я даже не сразу понял, что произошло и кто все эти люди. А под конец и сам запереживал, не случилось ли что… — Да вряд ли там… О, погоди секунду… Похоже, наш Намджун тоже проснулся, слава богам! Капец, устроили черти что. Знали же, что человек после долгого перелета, сборище невротиков. В общем, э-э… Мне искренне жаль, что мы тебя побеспокоили. И я постараюсь уговорить остальных, чтобы каждый из них не звонил, чтобы извиниться лично. А если они в процессе еще наговорили тебе чего-нибудь такого… ну как я. То прошу, унеси это с собой в могилу. Ты, вроде, звучишь как неплохой парень, так что я очень рассчитываю на твою порядочность и понимание. — Конечно да! Не беспокойся… Прости, будет странным, если я спрошу, как тебя зовут? Раз я уже успел познакомиться с Намджуном, Джин-хёном, Тэ, Хоби… И еще был кто-то, с таким мелодичным голосом, кто отвечает у вас за организационные вопросы. В трубке раздается смех, и он тоже делает Чонгуку плохо-хорошо-сладко-больно своими приглушенными задыхающимися звуками. — О, это Чимин. А я Юнги, Мин Юнги. Приятно познакомиться, Чонгук-щи. Пусть и при таких странных обстоятельствах. Что ж… Еще раз мои-наши извинения. Наверное, на этом все, хорошего дня? И с наступающим… — Юнги-щи, — вырывается у Чонгука, потому что он резко ищет повод задержать этот разговор вместе с собеседником буквально за любую цену, в том числе, выставив себя идиотом. — Да? Терять нечего — Чонгук и найти-то толком ничего не успел, как все закончилось. Но даже так его не покидает чувство, что пустое прежде место, через которое на короткий миг пронеслись тени «чужих» друзей, их отношений и семейного, не принадлежащего Чонгуку праздника, теперь ощущается особенно голым и заново покинутым. — Я просто хотел сказать… Даже если это прозвучит странно: из всех сообщений, что мне оставили, твои запомнились больше всего… — Оу… Юнги не вешает трубку, но молчит. Тишина не звучит напряженно или неловко, вот выжидающе — вполне возможно, как если бы каждый из них в этот момент взвешивал про себя свое отношение к произнесенному и выбирал дальнейшую ветку событий, как в компьютерной игре — продолжить общение или свернуть. — Вообще… я не любитель говорить по телефону, — наконец шуршит голос Юнги. — Этот случай — скорее исключение из правил, чтобы ты понимал. — Предположу, что и за пределами компании тебя вряд ли можно встретить? — Наверное. Обычно да. А что? — Я… — у Чонгука на секунду перехватывает дыхание, но он справляется с этим. И со всеми мысленными предупреждениями «не быть навязчивым», чтобы продолжить: — Я бы не отказался увидеть, как выглядит человек с таким голосом и мыслями. — И такими друзьями? — фыркает Юнги. — Как ты мог убедиться, это чревато последствиями. Но на лицо Чонгук все равно невольно ползет улыбка — не сходу послал, уже неплохо. Даже если Чонгук здесь насочинял домыслов, и вся эта сумасбродная утренняя смелость вхолостую. — Я подумаю об этом, — бормочет Юнги в заключение. — А сейчас мне пора — я уже трижды скидывал звонки по второй линии, не горю желанием стать еще одним трупом на сегодняшней вечере. — Юнги-щи! — Ну что еще? — ворчит тот, хотя в голосе не слышно настоящего недовольства, лишь осторожное, немного кошачье любопытство. — Передай Хоби-щи, что он зря сомневается, и Тэ не ждет никаких подарков, кроме него самого. — О боги! — снова фыркает Юнги. — Может, хотя бы это наконец убедит нашего барана… Передам, и пускай ему будет за это максимально неудобно. Все, теперь точно отключаюсь, пока. Волей-неволей, но Чонгук думает об этом все утро: в основном, о Юнги, конечно, или, точнее, о его голосе, потому что ничего другого, кроме этого, у Чонгука нет. Еще о том, почему он сам не собрался съездить домой на праздники или даже выпить по пиву с приятелями за уходящий год. И о том, почему ночь, которую люди по традиции проводят с теми, кто им дорог, воспринимается им последние пару лет исключительно как отличный повод отключить нахрен все будильники с уведомлениями и феерично выспаться, будто на весь грядущий год про запас. В какой же момент все пошло не так? Случилось это, когда Чонгук стал замечать, что не испытывает к партнерам, с которыми встречался, ничего, кроме рядового физического притяжения. Или когда осознал, что работа, которой он посвятил столько лет и труда, удовлетворяет его лишь материально. От людей, кого прежде он называл друзьями, остались одни воспоминания. А поездки домой только лишний раз напоминали, что все громкие слова об его удачном месте в сытой жизни — всего слова и не более. К его возрасту, а Чонгуку едва подходило к тридцати, у него как будто даже голода не осталось искать что-то другое, что бы он мог назвать своим. Дышал по расписанию, ходил на работу и в качалку, обновлял телефон раз в год, играл в какие-то игры, читал какие-то вебтуны, куда-то ездил в отпуск. И наблюдал, будто бы со стороны, за теми, кто называл его успешным и завидным. С тем же примерно равнодушием, что и за самим собой в зеркало. А тут голос в трубке, без лица, пусть и с именем. Чужие проблемы, чужие друзья и совершенно точно не его — Чонгука — праздник. Ну что за глупость? Сбегая прочь от этих мыслей, которые впиваются в него, как майка не по размеру, к обеду Чонгук даже выбирается на улицу пройтись. У реки, вместо того, чтобы свободно дышаться — дует, у торговых комплексов слишком громко и беззаботно смеются или визгливо, раздражающе переругиваются, в переулках просто ни о чем, и что вообще Чонгук там забыл? Даже эта прогулка в целом не совсем понятно для чего, и что Чонгук рассчитывает в ней найти. Спокойствия? Это того, что внутри, а не снаружи, ходи — не ходи? Или, быть может, ответы на мучительные вопросы? Но разве Чонгук не задавал их себе уже с тысячу раз, да так ни к чему и не пришел. С какой стати что-то поменяется на тысяча первый? Проходящие мимо девушки, как и женщины постарше, да и мужчины, чего уж греха таить — почти каждый награждает его оценивающим взглядом: кто-то примеряет для себя, кто-то сравнивает со своими сыновьями или примеряет партию для дочери. Чонгук знает, что они видят: рост, ширину плеч, самоуверенную кожанку, смазливое личико с упрямым подбородком, пирсинг — и поглубже засовывает по карманам руки без кольца. Раньше ему тоже было достаточно вот такого взгляда поверх «хочу – не хочу», чтобы не чувствовать себя одиноким, а теперь он даже не хочет участвовать в этом торге. Он вообще ничего не хочет, вдруг догоняет мысль, и от нее за воротник ползет липкий, далеко не декабрьский холод… От которого Чонгука отвлекает тонкий писк за горкой мусорных пакетов возле соседнего дома. Чонгук делает шаг на звук и находит в обледеневшей, мокрой насквозь коробке трясущий серо-полосатенький комок, махонький, не крупнее бейсбольного мяча. Тот не прячется от руки, которой даже не видит, не пытается царапаться или кусаться — ему просто еще нечем, а только плачет и плачет, и плачет… Пока Чонгук с осторожностью устраивает его на груди за пазухой, ему кто-то звонит. Жаль, не Юнги. Сейчас, наверное, Чонгук бы проявил побольше настойчивости (и выглядел бы еще большим идиотом — пускай, всяко лучше, чем чувствовать себя на пару со своим кошачьим найденышем выброшенным за обочину теплой жизни). Хотя звонивший тоже оказывается с сюрпризом. — Привет, Чонгук-щи, — приветствует трубка смутно знакомым голосом. — Это Ким Сокджин, тот самый Джин-хён, который устроил сегодняшний полуночный переполох. Знаю, Юнги просил этого не делать, но все же хочу извиниться и от своего имени тоже. За беспокойство. И прошу сделать скидку на то, что Намджун очень дорог нам всем, и мы… перенервничали, да. — А… — поначалу теряется Чонгук. — Привет, хён… Ой, ничего, что я так?… — Можно-можно, — хмыкает Сокджин вполне дружелюбно. — После всего, что было, это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Да все в порядке, хён, никаких проблем, правда, я понимаю. Вы меня не побеспокоили — я ведь и сообщения получил только утром… И было сложно не проникнуться вашими поисками. Так что я рад, что все закончилось хорошо. Почти новогоднее чудо, да? Немного предпраздничной суматохи, неверно набранный номер, все волнуются, а потом — бах! — и хэппи-энд, прям как в кино. Уверен, вы еще будете смеяться, вспоминая этот случай. — Ну, может… Хотелось бы, конечно, как-нибудь обойтись без моих зря почивших нервных клеток. Но… Не могут не радовать новые приятные знакомства, да? Ты что, кстати, делаешь вечером? И что это у тебя там так истошно пищит? — Кажется, я нашел… котенка. — Тем более. Наш верховный кот — это я про Юнги, если что — точно бы оценил… Но мы ему об этом не скажем, по крайней мере, не сразу… — О чем ты? — О чем? А ты бы не хотел сегодня тоже заглянуть к нам? Хотя бы ненадолго. Разумеется, если у тебя не было других планов, ну вдруг. — Да я, вроде как, не праздную. А у вас там… — Так и у нас здесь ничего официального, только расслабленное и чисто семейное, без напряга, я обещаю. Не в качестве извинений, чтобы ты не чувствовал себя как-то обязанным. А просто… Обычное добрососедское приглашение. — Но, хён… Ты ведь даже не знаешь, кто я… — Боюсь, что уже немного знаю. По номеру телефона не такая и проблема разыскать одну из твоих социальных сетей. А тем более подглядеть ее из-за плеча того, кто уже нашел. — Ты… про Юнги? — Для тебя — Юнги-хёна. Мы все для тебя хёны, сказать по правде, но при встрече можешь сделать вид, что этого не знал. В о-о-общем, ты подумай, ладно? Я не настаиваю. А если надумаешь, дай знать, и я пришлю тебе адрес. Ну все, не буду больше… — Джин-хён! — Гос-с-споди! Нельзя меня так пугать после бессонной ночи. А хотя меня никогда не стоит пугать, а то можно и огрести с перепугу. Что такое? — Вдруг ты знаешь, чем кормить кошачьего ребенка, если он, похоже, даже глаз еще не открыл толком? — Ох… — с искренним сожалением вздыхает Сокджин. — На твоем месте, я бы сначала показал его ветеринару — убедиться, что ребенок точно себе ничего не отморозил, а то там гадость такая… И в клинике по итогам тебе дадут советы по еде. А после можете оба заглядывать к нам. Уж кто в каком порядке будет с пипетками возиться, решим. — И... без подарков? — Зато с собственной интерактивной игрой для всех пока бездетных взрослых. Приходите. Пока Чонгук сидит в ближайшей ветеринарной клинике и ждет результаты обследования, пальцы, вдохновленные чужим «дурным» примером, побарабанив, сами собой набирают в поисковике имя Юнги вместе с утренним номером телефона. В общей массе вылезают почему-то ссылки на музыкантов, Чонгук щелкает наугад по одной из них, какое-то время без толку слоняется по странице, а потом наконец видит нужное имя в списке авторов. Да неужели… После такого переходить из поиска в раздел с фото делается как-то особенно тревожно, однако любопытство в тяжелой схватке с сердечным приступом одерживает победу. Юнги, если это действительно он — продюсер Мин Юнги, был и тонким до звона обесцвеченным блондином, и мятным ироничным бунтарем, суровым пепельным айдолом, рыжим уверенным в себе секси-лисом. Сейчас у него более классическая темная стрижка, предпочтения в одежде в пользу комфорта, спокойные выразительные глаза и… Глядя на его фото, Чонгук не уверен, чего хочет больше («кричать» — зачеркнуто): писать поскорее Сокджину, чтобы узнать адрес, где сможет увидеть этого Юнги в реальной жизни, или бежать как можно дальше и прятаться глубже, чтобы наверняка никогда не встретиться с ним и не опозориться перед первым в своей жизни селебрити-крашем. По итогу Чонгуку говорят: «Вам стоит оставить котенка в клинике хотя бы на день-два передержки». Смахивает на дежавю: вот у него вдруг возникли чьи-то «чужие» друзья, и вот их снова нет; вот он нашел кого-то, кого уже принял за своего духовного собрата-скитальца, и его тоже, пусть не навсегда, но забирают. В свете новых обстоятельств как будто теряет смысл и визит к Сокджину — Чонгук же без «игры», и без подарков, ему же нечего делать среди незнакомых людей, это не принесет ничего, кроме дискомфорта. Тем более, если Сокджин успел прочухать, как дрогнул голос Чонгука при упоминании Юнги. Потому что самому Юнги Чонгук умудрился признаться в этой постыдной внутренней дрожи своим собственным ртом. «Ставлю чоник, что кто-то из них все равно звонил», — вдруг приходит на телефон, и фонарики в ближайшей витрине, мимо которой Чонгук идет, начинают переливаться заметно веселее и в ритм с эпилептической дробью сердца. Достаточно одного короткого имени в заголовке чата — Юн-ги. «И как мне теперь отдать тебе твой выигрыш?» Три точки какое-то время переливаются в облачке набора, затем исчезают и снова возвращаются с, кажется, сомневающимся: «Это твоя обычная манера общения?» «Не припомню, чтобы когда-нибудь интересовался подобной перепиской с кем-то. Включая школу и студенческие годы». «И в чем же разница сейчас?» «Возможно, я тоже не удержался и нашел твой профиль, Мин-пиди. И мне стало еще интереснее». «Хах… Ожидаемо». «Погоди». «Что значит «тоже»?» «Ставлю чоник, ты уже сам догадываешься об ответе». На это приходит гневный смайлик, всего один, зато сразу алый от негодования. У Чонгука немеют пальцы из-за того, что приходиться писать на ходу. Однако вместо поисков угла потеплее он улыбается экрану как умалишенный. Правда, до обидного недолго. «В таком случае тебе нет нужды мне что-то отдавать, потому что мы в расчете». Как, что, сбивается с шага Чонгук и в конце концов останавливается совсем. И это все? Нет необходимости отдавать значит, что нет необходимости встречаться — так, выходит? Или Чонгук должен придумать сейчас новую причину, чтобы проверить наверняка? Ты же видел какой-то из моих профилей, жует губу Чонгук. И написал мне. Ты и правда как кот, Юнги, хриплый, мягонький, осторожный. А мне правда очень хотелось бы с тобой… подружиться. Но я не могу позволить себе тащить тебя за хвост из-под дивана. Потому что это может иметь непоправимые последствия для нас обоих… «Немыслимо, что Джин-хён сдал тебе такое. Теперь мне неловко». «Неловко, потому что, кажется, я тоже могу быть тебе интересен? Или потому что ты с самого начала в курсе, что не безразличен мне?» — бормочет под нос Чонгук, не решаясь это написать. Он оглядывается по сторонам, в мыслях хаос. Ну почему каждый раз так чертовски сложно? Говоришь ты о своих чувствах или держишь их при себе — в конечном итоге это не то чтобы меняет ситуацию в вопросах доверия между людьми. Именно поэтому со временем Чонгук перестал пытаться это делать. Был ли он в самом деле недостаточно точным в своей искренности или, наоборот, чересчур прямолинейным — но людям так и так не нравилось. Не исключено, что они воспринимали его попытки быть «настоящим» за своего рода издевку: когда в обществе не приветствуют разговоры о личном, а тут кто-то вдруг протягивает свои мысли и чувства прямо на ладони. Больной он, может? Или просто нарывается и провоцирует. Как непорядочно с его стороны. «Джин-хён звал тебя к нам вечером?» «Звал». «И?» «Теперь я не уверен, что это уместно». «Да блин…» Сразу за этим телефон высвечивает входящий вызов. — Чонгук-а. — Хён. Юнги хмыкает. И несколько секунд они молчат. — Мне кажется, голосом будет понятнее, — вздыхает Юнги. — Я тоже ни с кем так не переписывался. И не созванивался. Моего телефона в принципе ни у кого нет, кроме очень узкого круга лиц. А мы с тобой знакомы, дай бог, если полдня от силы. Поэтому такое общение вызывает у меня… сложности. — Тебя смущает, что я подкатываю? — А ты подкатываешь? — Определенно. — Тогда да, смущает. Но это не повод… — Юнги затихает, подбирая слово. — Не приходить? Прекращать? — Скажем… и то, и другое. — Тогда, конечно, я приду. Но только с одним обязательным условием, — настаивает Чонгук. — Каким? — Что там будешь ты. — Парш-шивец, — булькает Юнги, но в голосе сквозит плохо сдерживаемая улыбка, она, наверное, очень красивая. — А еще я буду без подарков. — Это уже два условия. — И вдобавок к подкатам, возможно, буду еще приставать. — Крайне сомнительное резюме, если подытожить. — Ага, если что, я предупредил. Так ты дашь мне адрес, куда ехать? — Пиши-ка лучше Джин-хёну. А меня тут и не было. Юнги вживую… немного ниже. Это щемит в Чонгуке каким-то особенным трепетом, когда в одно и то же время боязно прикоснуться и страшно тянет прибрать к себе поближе — чтобы подальше от остальных. — Так, а где ребенок? — выныривает из-за плеча Юнги сногсшибательный брюнет с голосом Джин-хёна. И Чонгук, будто в замедленной съемке, видит, как расширяются глаза у Юнги, потому что сам в этот момент пялится и не может ни на секунду перестать: сережки, приоткрытый рот, влажный блеск в глубине, шлейф пудрового парфюма, две расстегнутые у горла пуговки, пальцы с кольцами, запястья с браслетами — буквально каждая из деталей ранит и воскрешает, а после снова ранит, и так по кругу. — Какой ребенок? — уточняет Юнги напряженным шепотом. — Я нашел сегодня котенка, — терпеливо объясняет Чонгук. — Где-то посередине между нашим первым разговором и вторым. И мне пришлось оставить его в ветеринарной клинике, потому что он еще слишком мал ходить по гостям. Как минимум в ближайшие пару дней. А потом я вас обязательно познакомлю. Только теперь, опомнившись, Юнги поджимает в бантик губы и ускользает глазами. Ощущается это примерно, как наступление сумерек, когда солнце опускается за горизонт, и Чонгуку заранее не по себе оттого, что он чувствует все так остро, все, что касается по сути едва-едва знакомого человека. Но ситуацию спасает Сокджин. Ну или как спасает… — И про какой, интересно, второй разговор речь, м? А впрочем, главное, что ребенок в надежных руках и под присмотром, да? Раньше мы с ним познакомимся или позже — ведь дело десятое. Проходи, Чонгук-а. Юнги-я, ты же покажешь, что у нас где? По новому для себя дому Чонгук следует за Юнги покорным на все согласным хвостиком. Но не слишком близко, плавными дугами, ловя все до единого взгляды искоса. Это даже смешно, причем смешно обоим. Если бы Чонгук был понаглее, то показал Юнги открытые ладони — что тот в безопасности, несмотря на не забытое, обещанное ранее «приставать». Разумеется, оно случится, только если Юнги сам этого захочет и позволит. Что бы там Чонгуку ни хотелось и как. Да, они встретились впервые, но Чонгук уже насмерть сражен. И пытается вспомнить, жаждал ли когда-нибудь хоть кого-то так. Пока его не накрывает волной объятий от остальных гостей вечера. Тэхён поражает воображение своей томной породистой грацией. Чимин, как редкая экзотическая птичка — яркий, юркий и капельку загадочный. У Намджуна теплая, надежная, уверенная стать. Будто солнце в морозный день, дарит улыбки Хосок. Не говоря уже об ослепительном хозяине вечера Джин-хёне. И откуда их столько судьбоносных, роковых — встретишь, в жизни не забудешь — на квадратный метр ничем не примечательной сеульской многоэтажки… Пока они знакомятся, Юнги выбирает себе местечко чуть поодаль, откуда открывается лучший обзор. И в какой-то миг Чонгук ловит его задумчивый взгляд в просвете между чужих плечей. Как дать ему понять, что очарованье остальных — мерцание звезд, где в центре место есть лишь для одной луны? И стоит ли? Довольно скоро и легко у Чонгука завязывается разговор с Намджуном — как раз по следам его поисков. Тот тоже рассыпается в извинениях, объясняя, что почти полгода вел культурные проекты и выставки за границей, так что возвращение домой просто подытожило в нем остатки сил, и он действительно проспал все на свете. Чонгук понимает его. Как и остальных, кто сбились с ног, разыскивая в предновогоднем Сеуле этого большого и красивого Намджуна. Разумеется, отдельного понимания заслуживает Джин-хён, который, каждый раз как заходит в комнату или проплывает мимо, ощупывает Намджуна таким взглядом, будто теплым пледом подтыкает. — Кстати о ребенке, — присоединяется он к беседе и косит хитрым глазом в сторону Юнги, все еще предпочитающего пока сохранять вежливую дистанцию. — Вдруг есть фото, хоть посмотреть на него… Чутье Чонгука не подводит — Сокджин прекрасно уловил все: и про его собственные ушки на макушке в сторону Юнги, и про настороженный, пока ничем не подкрепленный интерес самого Юнги в ответ. Только наглости у хёна явно побольше, чем у остальных, и ни перед чем она его не останавливает: — Ты посмотри, Юнги-я, ну ведь одно лицо, когда пытаешься тебя достать из студии — такое же скорбное, сонное и беспомощное. Чонгуку тут же вспоминается самый известный в мире мем про хмурого котика, который, как родной, ложится поверх нынешнего Юнги, сморщившего нос и закатывающего глаза, и не может удержаться от веселья. — Я поставлю это фото на твой контакт, хён, — зовет он через всю комнату. — Ой, делай, что хочешь… — машет Юнги ладонью со своими лишающими воли длинными пальцами. А Сокджин тайком улыбается, не замечая, как засматривается на него Намджун. — Между прочим, хороший совет, Чонгук-а: делай, что хочешь… Ну что? Пойдем за стол? Сидеть рядом с Юнги, помимо того, что до одури окрыляет, еще остро и волнительно. Чтобы не зайти в своем восторге куда-то не туда, Чонгук старается больше внимания уделять остальным, вместо одного-единственного бледного запястья, то и дело мелькающего на краю обозрения справа. Так он наконец замечает все те долгие взгляды, что адресует Тэхён будто бы беззаботно веселящемуся за столом Хосоку. Прямые и до чертиков очевидные, тоже на поверхности искрящиеся и тоскующие в глубине. А когда встречается глазами с самим Хосоком, тот почему-то краснеет и почти макает пальцы в тарелку кимчи, дернувшись за стаканом с водой. — Не смущай его, — шепчет Юнги, отчего Чонгук с трудом сглатывает шампанское, переживая приступ жара от вкрадчивой, хотя совершенно невинной интонации. — А кого мне смущать? — возвращает он подачу. — Перестань. — Ладно. Чонгук торопится — это правда. Вот только кто бы его научил, как чувствовать себя по-другому. Не завидовать Сокджину, который уложил голову на плечо Намджуну и явно водит под столом пальцами по его раскрытой ладони. Не гадать, кому с таким удовольствием и нежностью, не скрываясь, улыбается в телефон Чимин. Не подбадривать мысленно Тэхёна: да твой он, этот Хосок, твой, можешь хоть сейчас, рванув через стол, поцеловать его на глазах у остальных, пока они будут кричать «горько!» и с облегчением вздыхать «ну наконец-то»… Ох, быть может, и у Юнги к этому моменту есть кто-то, что-нибудь еще робкое, ломкое и неопределенное, в самом-самом начале. Или давняя несбывшаяся мечта, от которой так и не отказались. А тут Чонгук со своим «не вовремя», втискивающийся под шумок и через забор. Может, стоило выяснить эти обстоятельства до прихода сюда, чтобы не ставить никого в неудобное положение и не питать самому пустых надежд. На поводу у этих мыслей, когда Юнги выскальзывает из-за стола на перекур, Чонгук поднимается тоже. Сворачивает в направлении, которое подсказывают ему глаза Сокджина. А по дороге еще снимает с вешалки куртку, которой на балконе сразу же кутает чужие вздрогнувшие плечи. Однако сам останавливается не вплотную, а рядом, чтобы отчетливо видеть Юнги в профиль. — Хён, у тебя кто-то есть? — М.. нет. — Или тогда, может, я тебе не подхожу? — Ты… — Юнги медленно выдыхает дым, выглядит страшно красиво, правда, даже если бы Чонгук был художником или фотографом, он бы никому и ни за что этого не показал, чтобы не делиться. — Какой-то слишком стремительный. — Будь снисходителен, вдруг я переживаю, что иначе тебя украдет кто-то другой. — Думаешь, этих людей очереди? Чонгука ставит в тупик такой вопрос. И он же почему-то заставляет пододвинуться немного ближе. Юнги сначала делает вид, что этого не замечает, а затем, уже потушив сигарету, разворачивается к Чонгуку всем телом. Его внимание так близко, наедине дает по мозгам, как залп хлопушки с конфетти. И от этого слегка контуженный, припорошенный сухим снегом город, как будто бы немного кружится и вальсирует на фоне. — А еще ты не придумываешь смешных оправданий на мою очевидную нерешительность, — тихо признается Юнги. — И не сдаешься. — Я дам твоей нерешительности сколько угодно времени, лишь бы у меня был шанс, — так же тихо говорит Чонгук. Он охотно подставляет щеку под чужие пальцы, накрывая их своей ладонью, а другой рукой как-то, как само собой разумеющееся, цепляет за шлевку на джинсах Юнги, чтобы притянуть его ближе. — Не похоже на то, что ты и в самом деле даешь мне время. — Хочешь, придумаем тебе стоп-слово? Юнги на несколько секунд задумывается, не переставая при этом вглядываться Чонгуку в лицо. К этому моменту расстояния между ними уже совсем мало, да и то немногое, что осталось, продолжает истаивать: руки Чонгука, не встречая сопротивления, ползут глубже под свою же куртку, запомнить каждый позвонок и дуги ребер на ощупь в мельчайших деталях, сливаются в общее — предвкушение и дрожь, вплетается друг в друга пар от выдохов, и остается один последний взмах ресниц до падения. — Радиоактивнопротивоудароустойчивость, — бормочет Юнги Чонгуку в самые губы. Чонгуку немалым усилием воли удается вернуть мозг снова в рабочее состояние, чтобы, во-первых, вспомнить, о чем они до этого говорили, во-вторых, сделать свои выводы, а в-третьих, констатировать очевидное: — Не уверен, что ты сможешь выговорить это в нужный момент. И Юнги с коротким фирменным смешком, с которым сегодня утром уже ворвался прямиком к Чонгуку в сердце, лишь подтверждает его радостные щенячьи догадки: — Возможно, на это и расчет. «Йей, Чонгук-а, это Хоби. Еще раз с наступившим! Очень рад был познакомиться и рассчитываю увидеть тебя в этом году еще не раз. Надеюсь, твое празднование… тоже удалось, и ты встретил год так, как хочешь его провести. Спасибо тебе, э-э, за совет… Было ужасно неловко, но прошло лучше, чем ожидалось. От Тэхён-и, кстати, привет! Ну, увидимся…» «Чонгук-а, знаю, что ты не просил, но я добавил тебя в общий чат. А еще, как проснетесь, можете приезжать на похмельный ужин. Еды осталось определенно больше, чем мы с Джуном способны осилить вдвоем. В общем, пишите…» «Чонгук-а, это Тэхён. Отдельное гранд мерси тебе за мою наконец состоявшуюся личную жизнь. Так и быть, с меня какой-нибудь маленький неприличный секретик про хёна. До встречи!» «Чонгук-и, это Чимин! А когда у тебя день рождения? Хочу добавить его в наш общий календарь…» — Суток не прошло, чего за ажиотаж-то… — ворчит Юнги из тепла подмышки. — И что за неприличные секретики собрался рассказывать этот неблагодарный пиздюк? Забыл, сколько я лично его, этих секретиков, знаю? Вот Джин-хён-то обрадуется… Чонгук млеет от его низких со сна тарахтящих интонаций, так что мгновенно забывает про телефон, он и потянулся-то за ним, чтобы на время посмотреть. Очевидно, что Юнги любит тепло — он под одеялом почти по самое темечко. И под этим одеялом — пухлым, одним на двоих — он горячий, разнеженный, пряный. Чонгук лезет к нему руками под свою же огромную футболку, обжигается и внутренне скулит (по крайней мере, он надеется, что лишь внутренне), как это одуряюще вкусно: трогать, бесстыже и по-собственнически прижимать к себе, выслеживать губами по шее и плечам беглые мурашки, загребать их горстями, рассыпая между делом еще больше, слушать бархатные мычащие выдохи и задушенное чертыхание шепотом. — Я все еще тороплюсь? — дразнит Чонгук на ухо, пусть тело в его руках уже говорит само за себя. — О, ты успел, где только мог… Но, похоже, не собираешься на этом останавливаться, да, Чонгук-и? — кряхтит Юнги. Его мягкие, почти послушные упреки, как реактивный яд, что подъедает остатки неопределенности между ними, лишь умиляют и подначивают наглеть дальше. — Знаешь, я уже до смерти влюблен в то, как недовольно ты звучишь. Но еще больше… мне понравилось, как ты звучишь, когда доволен… — Ты такое помело… — выдыхает Юнги с мукой. Вообще-то, нет, думает Чонгук. Но дело в том, что ничего из прежнего — скука, сдержанность, рассудок, опыт, мера «достаточно» — рядом с Юнги почему-то не действует. Как старые правила в новой игре. Вопреки им и даже назло им Чонгук хочет рассказать в маленькое нежное ухо буквально все без исключения свои противоречивые мысли и желания. Чтобы поселить в чужих глазах ту же первобытную тьму, что гложет Чонгука сейчас, и чтобы они с Юнги оба оказались примерно на одном уровне безумия. — Если что, твое стоп-слово еще при тебе, — напоминает Чонгук и все-таки скулит, потому что, добравшись до волос на затылке, Юнги тянет его к себе в поцелуй требовательно до боли. — И оно по-прежнему мне ни к чему. Идеально.