Вечный Сон

Пробуждение ворвалось в сознание Эвтиды вместе с запахом сандала и чего-то едва уловимого, напоминающего формалин. Журналистка открыла глаза, и первое, что увидела — тяжелые бархатные шторы цвета запекшейся крови, сквозь которые пробивались наглые лучи луизианского солнца. Рядом кто-то мерно и совершенно бесстыдно сопел. Джонс медленно повернула голову. На соседней подушке, раскидав огненно-рыжие волосы, спал Баррет. В утреннем свете хозяин похоронного бюро выглядел почти безобидно, если не считать шрама, пересекавшего бровь, и этой его вечной, даже во сне, ауры «я знаю, где спрятаны все трупы в этом городе». Память услужливо подкинула картинки вчерашнего вечера: площадь, крики, блеск ритуального ножа и молодая девушка, чья кровь окрасила белое платье в пугающий алый... — А-а-а-а! — Крик вырвался из горла прежде, чем рассудок успел наложить на него вето. Эва подскочила на кровати, путаясь в простынях, и начала неистово колотить мужчину по плечу. — Убийца! Псих! Там... на площади! Сет, вставай, чертов гробовщик, там человека зарезали! Мужчина открыл один глаз. Второй остался зажмуренным, словно отказываясь верить в происходящий балаган. Он лениво перехватил запястье журналистки, не давая нанести очередной удар. — Джонс, если ты решила практиковать экзорцизм так рано, то выбрала не ту жертву, — голос, хриплый и низкий после сна. — Какое убийство? О чем ты бредишь? — На площади! Вчера! Девушка в белом... её... — Эва задыхалась, указывая пальцем в сторону окна, будто оттуда можно было увидеть место преступления. Рыжий тяжело вздохнул и сел, являя миру безупречный торс. — Эвтида, послушай меня внимательно, — мужчина подался вперед, заставляя гостью вжаться в изголовье. — Вчера был фестиваль. Жара стояла такая, что плавились мозги. Ты весь день возилась с краской, надышалась паров, а потом поперлась в самую толпу под грохот колонок. Нежная флоридская тушка просто не выдержала. Ты хлопнулась в обморок прямо мне на руки. — Ложь! Я видела нож! Видела кровь! — Эва чувствовала, как по щекам катятся слезы гнева. — Ты видела постановку уличного театра, — отрезал Баррет. — Либо просто галлюцинацию на почве переутомления. Я привез тебя сюда, потому что везти на болота в таком состоянии было бы верхом безответственности. А теперь, будь так добра, прекрати орать. У меня и так голова раскалывается. Вместо ответа Сет получил звонкую, сочную пощечину. Звук удара эхом разнесся по просторной спальне. — Пошёл к черту, Баррет! И ты, и твои сказки, и этот проклятый город! — Эва сорвала с себя одеяло. Только сейчас журналистка осознала, что на ней нет ничего, кроме его безразмерной белой рубашки. Ткань едва прикрывала бедра. Не раздумывая ни секунды, Джонс спрыгнула с высокой кровати и, игнорируя ошарашенный взгляд гробовщика, бросилась к двери. — Эва, стой! — крикнул Сет вслед, но дверь уже захлопнулась с оглушительным грохотом. Босая, взъерошенная и до предела взвинченная, Джонс вылетела на улицу. Разогретый асфальт обжигал ступни, но ярость была сильнее физической боли. В голове пульсировала одна мысль: забрать документы из дома тетки и бежать из Луизианы пешком, если придется. Утренний Новый Орлеан казался непривычно тихим. Редкие прохожие провожали полуголую девицу недоуменными взглядами, но Эве было плевать. Она почти бежала, глотая слезы и проклиная тот день, когда решила проверить почтовый ящик. Впереди показалась женская фигура. Белое платье, легкая походка, копна светлых волос... Эвтида замерла, едва не прикусив язык. Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в район желудка. Это была она. Та девушка с площади. Живая. Абсолютно целая. С легким румянцем на щеках и плетеной корзинкой в руках. Заметив на себе ошалелый взгляд журналистки, незнакомка остановилась и приветливо улыбнулась. — Доброе утро! О боже, милочка, с вами все в порядке? Нужна помощь? Эва открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Перед глазами всё поплыло. Мир вокруг начал крениться вправо, звуки города слились в неразборчивый гул. В этот момент за спиной послышались тяжелые, уверенные шаги. — Она просто немного перегрелась, — раздался спокойный голос Сета. Мужчина, уже успевший накинуть брюки и футболку, возник рядом как по мановению волшебной палочки. Его рука легла на талию Эвы, удерживая от падения. — Простите, — едва слышно прошептала Джонс, закрывая глаза. — Я... я схожу с ума. Слезы хлынули с новой силой. Ощущение собственного безумия было страшнее любого маньяка. Сет ничего не сказал — ни язвительной шутки, ни упрека за пощечину. Он просто молча подхватил девушку на руки, прижимая к своей груди. — Тише, сирена, — прошептал Баррет ей в макушку. — Возвращаемся домой. Нам еще нужно решить, что делать с твоими галлюцинациями и моим ущемленным самолюбием. Эва уткнулась носом в его плечо. В этот момент невыносимый, сексуальный и пугающий мудак был единственным якорем в реальности, которая стремительно рассыпалась на части. День в доме Баррета не имел ничего общего с пробуждением. Он начался со скомканных простыней, летевших на пол, и глухих стонов, переходящих в сорванный хрип. Эва выгибалась под Сетом, впиваясь ногтями в его широкие плечи, и не верила, что человеческое тело способно на такие кульбиты. С бывшим она порой и один раз кончить не могла — всё происходило скучно, постно и по расписанию. Сет же оказался ненасытным, первобытным любовником. Его темп и рвение испепеляли, а сам он, казалось, вообще не знал слова «усталость». Рыжий долбил Джонс так, словно этот акт являлся единственным способом удержать её в реальности. Не стесняясь срываться на хрип и блаженно закатывая глаза, загонял член глубже. Эвтида, вопреки своему состоянию «на грани нервного срыва», отвечала с пугающей страстью. В ней проснулась какая-то древняя, дремавшая доселе натура. Когда бедра уже начало сводить судорогой, Сет ловко перевернул её, меняя позицию с ловкостью циркача, и посадил себе на лицо, впиваясь во влажные набухшие складки. Эва закричала, сжимая пальцами изголовье, окончательно теряя связь с пространством и временем. Они выкачали друг из друга всё. — Прости за пощечину, — прошептала Эва, лениво перебираясь к нему под бок. Она принялась буквально зацеловывать покрасневшее место на его щеке. Сет балдел, растянувшись на подушках, и наблюдал с какой-то нездоровой, собственнической любовью в глазах. — За каждую пощечину будешь расплачиваться так же, журналистка, — прохрипел Баррет, зарываясь пальцами в её растрепанные локоны. Однако идиллия длилась недолго. Ближе к вечеру пришлось выползать из постели — сегодня предстояло предать прах Патриции земле. К моменту, когда машина притормозила у ворот старого кладбища, небо над Новым Орлеаном окончательно прорвало. Ливень хлынул стеной, превращая дорожки в грязевое месиво. Местные жители, собравшиеся у склепа, кутались в черные плащи и прятались под зонтами. Они причитали, перешептывались и, казалось, скорбели вместе с этим разъяренным небом. — ...бедная Пат, — донесся до Эвы обрывок разговора старухи в кружевной вуали. — Теперь за дверями следить некому. Всё на мистера Баррета ляжет, да на девчонку, если та не сбежит. — Упокой Господь её душу, пока тени не проснулись, — ответил ей сосед, косясь на Эву с явным опасением. Джонс слушала, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Вопросы множились, а ответы ускользали, как капли воды на стекле. Когда церемония закончилась, и урна скрылась в нише старого семейного склепа, Сет почти силой увел её к машине. Эва не выдержала, едва Баррет завел мотор. — Хватит. Я больше не куплюсь на «переутомление». О каких дверях они говорили? Кем была моя тетка на самом деле? Почему все смотрят так, будто я — следующая в списке твоих клиентов? Рыжий выкрутил руль, выезжая на пустынное шоссе. Его профиль в свете молнии казался высеченным из камня. — Джонс, ты слишком много думаешь для человека, который не так давно пережил лучший секс в своей жизни, — он усмехнулся, но глаза оставались холодными. — Местные здесь — суеверные деревенщины. Ты же знаешь, Луизиана пропитана байками о Вуду и прочей чепухе. А у Патриции... ну, у неё и впрямь был своего рода дар. Она умела успокаивать людей. Слышать то, что другие игнорируют. — Дар? — Эва скептически фыркнула, уставившись в окно, по которому стекали мутные струи. — Сет, это звучит, как бред из дешевого романа. «Двери», «тени»... Вы тут все окончательно помешались на своей болотной магии. — Может и так, — легко согласился он, мельком глянув на её оголенное колено. — Но пока ты в этом городе, лучше делай вид, что веришь в эти сказки. Так безопаснее. Эва промолчала, кожей чувствуя, что «сказочка» Сета была лишь верхушкой айсберга, а настоящая правда скрыта где-то там, где лаванда в доме тетки смешивается с запахом гнили и старых тайн.

***

Дни в Новом Орлеане слились в вязкое, как патока, марево. Эва сама не заметила, как желание поскорее сбыть «Шевроле» и укатить во Флориду, растворилось. Рыжий сдержал обещание: «Импала» теперь была находу, а её лаковое покрытие сияло под луизианским солнцем. Но Джонс уже не спешила паковать чемоданы. Ночи, проведеннае в объятиях Баррета, были похожи на добровольное падение в бездну. Их отношения, лишенные всяких стандартов и приличий, набирали обороты с пугающей скоростью. Журналистка потихоньку разгребала завалы в доме тётки, выкидывая старые газеты и проветривая комнаты, пока Сет пропадал в своем бюро. Жители городка присмирели. Больше никто не шептался в открытую, но Эвтида кожей чувствовала на себе взгляды. Липкие, выжидающие. Словно весь город замер в предвкушении грандиозного финала, где ей отведена главная роль. В один из вечеров Эва приехала из болот в «Вечный сон» пораньше. Сет еще возился в рабочем кабинете, и журналистка, подгоняемая профессиональным любопытством, скользнула в приоткрытую дверь лаборатории. Эва хотела окликнуть, но замерла на пороге. Сет работал. В ярком, бестеневом свете ламп рыжий казался жрецом у алтаря. Перед ним, на стальном столе, лежало тело пожилого мужчины. Баррет двигался вокруг в каком-то гипнотическом танце. Никакой брезгливости и спешки. Руки в латексных перчатках порхали над усопшим, втирая масла, поправляя одежду, касаясь холодной кожи с почти любовной нежностью. Зрелище завораживало. В этом была странная, пугающая эстетика. — Ты дышишь слишком громко для шпиона, милая, — произнес гробовщик, не оборачиваясь. Инструмент в его руке звякнул о металл лотка. Джонс вошла, прислонившись бедром к холодному кафелю стены. — Я думала, ты просто накачиваешь их химией. А это выглядит как... ритуал. Сет повернулся. Маска на лице скрывала нос и рот, но янтарные глаза улыбались. Он стянул перчатки с влажным щелчком. — Погребение — это и есть ритуал, Эвтида. Самый важный. Первый вдох мы делаем неосознанно, с криком. Последний выдох должен быть достойным. Баррет подошел к столу, поправляя воротник на покойнике. — Здесь, в Луизиане, смерть — не точка. Это запятая. Вуду учит нас, что душа, ти-бон-анж, должна правильно отделиться от тела. Иначе она застрянет. Станет тенью, стучащей в окна. — Поэтому ты так стараешься? — Эва кивнула на тело. — Чтобы они не вернулись и не постучали к тебе? — Чтобы они прошли Врата, — серьезно ответил Сет. — Я готовлю их к встрече с Бароном Самди. Он любит щеголей. Этот джентльмен, — он похлопал покойника по руке, — должен выглядеть так, словно идет на лучший прием в своей жизни. Мужчина подошел к Эве, стягивая маску. Запах формалина и трав ударил в нос. — Смерть красива, если её уважать. Но тебе здесь не место, — он коснулся костяшками пальцев её щеки, оставляя прохладный след. — Слишком много жизни. Ты сбиваешь настройки. — Прогоняешь меня? — журналистка прильнула к его руке. — Я отправляю тебя в безопасную зону. Мне нужно закончить, — голос стал ниже. — Иди наверх. Ванна свободна. Я присоединюсь, когда отправлю этого господина в последний путь. Чаша на массивных львиных лапах манила обещанием расслабления. Эва зажгла пару свечей, наполнила воду ароматной пеной и погрузилась в приятное тепло. Полумрак комнаты убаюкивал, веки потяжелели, и девушка почти провалилась в сон под мерный стук дождя по крыше. Всплеск. Едва слышный, словно кто-то коснулся водной глади на другом конце ванны. Эвтида лениво открыла глаза. У противоположного бортика, там, где только что была пена, из темной воды медленно поднималось лицо. Серое, отекшее, с остатками земли в волосах. Патриция. — А-а-а-а! — Вопль Эвы захлебнулся, когда она попыталась вскочить. Ноги скользили по эмали, руки не находили опоры. Вода внезапно стала тяжелой, как ртуть, удерживая тело на дне. — Эвтида... — Голос тетки был булькающим, полным ила и хрипа. — Глупая девчонка... — Тетя?! Боже... — Джонс барахталась, захлебываясь пеной, глядя в пустые глаза мертвой родственницы. — Не верь никому, — Патриция подалась вперёд, и от её дыхания пахнуло болотной тиной. — Они все лгут. Гробовщик лжет больше всех. Беги в мой дом... на болота. Стенки шкафа... заройся глубже... ищи то, что скрыто... Лампочка в ванной вспыхнула и тут же с треском лопнула, погружая комнату в абсолютную тьму. Эва почувствовала, как ледяная рука коснулась её лодыжки под водой, и рванулась вверх с силой, на которую не считала себя способной. Она вывалилась из ванны на холодный кафель, рыдая и содрогаясь от ужаса. Тетки не было. Только вода, выплеснувшаяся на пол. Выбраться из «Вечного сна» оказалось проще, чем Эвтида ожидала. Пришлось разыграть целую пантомиму: внезапный приступ мигрени, женские недомогания и слезная просьба «побыть одной в родных стенах, чтобы окончательно попрощаться с Патрицией». Сет долго всматривался в её лицо, словно выискивал ложь в глубине зрачков. Но в конце концов он лишь прикоснулся губами к её лбу — жест почти нежный, если бы не холод, прошивший позвоночник журналистки, — и отдал ключи от починенной «Импалы». — Езжай, сирена. Но если через два часа не отпишешься, я приеду за тобой сам. Джонс гнала машину по болотам так, будто за ней мчались все демоны Луизианы. Прибыв к ветхому дому, она не стала разуваться. Прямиком в спальню. — Стенки шкафа... заройся глубже... — бормотала девушка, вышвыривая на пол старые платья. Панели поддались не сразу. Эва ломала ногти, подцепляя рассохшееся дерево кухонным ножом, пока одна из планок не отошла с жалобным хрустом. За ней обнаружилась пустота. Эвтида зажгла фонарик на телефоне, и его луч выхватил из темноты то, от чего горло сдавило спазмом. На полках рядами стояли куклы Вуду. Десятки, сотни фигурок, слепленных из воска, обмотанных волосами и клочками одежды. Некоторые истыканы иглами, другие — залиты черной смолой. Но в центре, на небольшом алтарном столике, лежала книга. Ежедневник тетки. Журналистка схватила тетрадь. Страницы были исписаны багровыми, потемневшими от времени чернилами. Почерк Патриции к концу дневника становился все более рваным, безумным. «Он пришел в грозу. Сет не человек. Он — Сах, тот, кто стоит на пороге между мирами. Древнее этих болот, и его голод неутолим». Дальше страницы описывали сделку. Патриция хотела власти над тенями, хотела вечной жизни для своей угасающей магии. Но у магии была цена. Контракт. «Сет Баррет не берет деньги. Ему нужна кровь и преемственность. Я пообещала единственное, что имело ценность в моем роду. Девочку. Эвтиду. Заманила её сюда письмами и наследством. Она — его плата. Его сосуд. Его вечная спутница в царстве мертвых. Сет влюблен в неё так, как волк влюблен в агнца перед тем, как перекусить горло...» Дневник выпал из дрожащих рук. Значит, все эти прикосновения, шепот в ночи, признания — всё это было частью ритуала? Сет не просто хотел её, он владел ею по праву подписи, поставленной двадцать лет назад. Внезапно снизу донесся звук, от которого сердце остановилось. Тяжелый, размеренный скрип старой лестницы. Шаги были спокойными. Уверенными. Сет не спешил. Он знал, что добыче некуда бежать из дома, окруженного трясиной. — Эва? — голос, родной и теперь такой пугающий, донесся снизу. — Ты не отписалась мне. Я начал волноваться. Джонс замерла в тесном чулане среди кукол, боясь даже дышать. Тень от его фигуры уже легла на порог спальни, отсекая единственный путь к спасению. Магия Вуду, пропитавшая стены дома, зашептала тысячи голосов, и в каждом из них слышался смех рыжего гробовщика. — Я же просил тебя, сирена, — шаги стали громче, он вошел в комнату. — Не зарывайся слишком глубоко. Правда — это то, что обычно хоронят вместе с покойниками. Джонс прижала ежедневник к груди, глядя в щель между панелями шкафа. В дверном проеме стоял Сет. В его руках не было ножа или веревки. Но в глазах, пылающих потусторонним огнем, девушка увидела свою окончательную погибель.