Вечный Сон

Эва не шевелилась, вжимаясь в стену чулана, пока тень Сета не перекрыла скудный свет фонарика. Мужчина не стал выламывать дверь. Просто потянул её на себя с тихим вздохом, обнажая перед Эвтидой всё то, что она так отчаянно пыталась развидеть. — Читать чужие дневники — дурная привычка. Журналистская этика тебя не спасла, — Гробовщик стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. Его поза казалась расслабленной, но в глазах полыхало древнее пламя, о котором писала Патриция. — Ты... ты не человек, — голос Джонс сорвался на шепот. Она крепче прижала к себе тетрадь, словно та могла послужить щитом. — Сет Баррет, хозяин похоронного бюро... Сах. Существо, собирающее долги. Рыжий усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Он вошел внутрь, заполняя собой всё пространство маленькой комнаты. Запах озона и старой магии стал почти невыносимым. — Термины — лишь ярлыки, которыми люди пытаются оправдать свой страх перед неизбежным. Да, я Сах. Тот, кто провожает души и следит, чтобы «двери» оставались закрытыми. А этот город... — он обвел рукой комнату, — ты правда думала, что здесь живут обычные люди? Пекари, цветочницы... Эва, присмотрись. Они все — тени. Должники, чьи предки заключили сделки, подобные той, что подписала твоя тетя. Живут вечно, пока город стоит на болотах, а я получаю свою десятину. — И я... я — твоя десятина? — Эвтида почувствовала, как по щеке катится горячая слеза. — Ты спал со мной, целовал меня... просто чтобы завершить сделку? Чтобы «сосуд» был готов? Сет резко шагнул вперед, сокращая дистанцию. Рука метнулась к её лицу, пальцы грубо обхватили подбородок, заставляя смотреть в глаза — два колодца с кипящей медью. — Если бы это было так, Джонс, всё закончилось бы еще в первую ночь, — прошептал мужчина, и в его голосе впервые прорезалась живая, человеческая боль. — Я живу вечность. И видел тысячи женщин, сотни таких, как Патриция. Я разучился чувствовать что-либо, кроме скуки и голода. Но ты... Он на мгновение замолчал, вглядываясь в испуганное лицо с какой-то яростной нежностью. — Ты не должна была стать такой. Я ждал тело, функцию. А ты ворвалась сюда на старой развалюхе, в идиотской алой блузке, со своим поганым языком и упрямством, и я... — Баррет прикрыл глаза, шумно выдыхая. — Я допустил ошибку. Полюбил свою плату. Эва замерла, перестав дышать. — Контракт нельзя разорвать, Эвтида. Патриция продала твою жизнь за право играть с силами, которые ей не принадлежали. Старая дура полагала, что обхитрит меня, предупредив тебя сейчас, но лишь ускорила финал. Город чувствует твое присутствие. Тени на площади — это те, кто ждет твоего перехода. Если я не заберу сам, они разорвут тебя на части. Рыжий отпустил её подбородок и провел большим пальцем по губе, почти умоляюще. — Я признаюсь тебе во всем не потому, что хочу напугать. Ты — единственное существо за сотни лет, что заставило меня пожалеть о том, кто я есть на самом деле. Я хочу, чтобы ты знала: всё, что было между нами... не имело отношения к магии. Это было единственное настоящее, что я позволил себе за века. Джонс смотрела на гробовщика, и в её душе боролись два чувства: первобытный ужас перед монстром и сокрушительная, болезненная любовь к мужчине. — Что теперь? — прошептала она. — Ты всё равно убьешь меня? Сделаешь своей «вечной спутницей» в этом склепе под названием Новый Орлеан? Сет не ответил, и в этом молчании журналистка услышала приговор. Снаружи, за стенами дома, болота отозвались многоголосым воем, а тени в углах чулана начали медленно отделяться от стен, повинуясь зову контракта. Эва смотрела на Сета, и мир внутри рушился. Каждое слово Саха впивалось в кожу каленым железом. Журналистское любопытство, которое всегда было её двигателем, теперь казалось смертным приговором. — Значит, весь этот город... — девушка с трудом сглотнула, — это просто загон? А ты — пастух, который ждет, пока овечка достаточно откормится твоим «вниманием»? Баррет дернулся, как от пощечины. Идеальное лицо исказила гримаса ярости, смешанной с глубоким отчаянием. — Хватит! Думаешь, мне это доставляет удовольствие? — его шепот обжигал ухо. — Я веками собирал то, что люди сами отдавали за гроши. Патриция продала тебя не за спасение своей души, а за возможность повелевать тенями еще несколько десятилетий. Она знала, на что идет. А я не должен был позволять тебе подойти так близко. Снаружи ударил гром, и дом содрогнулся. Сквозь щели в ветхих стенах начал просачиваться густой, неестественно черный туман. Он не стелился по полу, а извивался, словно живой, принимая очертания длинных, костлявых пальцев. — Они здесь, — Сет резко обернулся к двери, загораживая собой Эвтиду. — Городские тени почувствовали, что Сах колеблется. Учуяли твой страх, Эвтида. Для них ты — не женщина, а ключ, который должен провернуться в замке. — Что мне делать? — Джонс вцепилась в его локоть. Страх перед Сетом внезапно отступил перед лицом того неведомого кошмара, что рвался в комнату. — Встань за спину и не смей выпускать дневник. Он единственная вещь, связывающая тебя с реальностью этого дома, — приказал Баррет. Его голос изменился. От сексуального гробовщика из Луизианы ничего не осталось. Перед журналисткой стоял древний страж. Сет вскинул руки, и татуировки, внезапно появившиеся на его теле, вспыхнули тусклым багровым светом. Воздух в комнате загустел от запаха ладана и горелой плоти. Первая тень просочилась сквозь дверной проем. Высокая фигура в лохмотьях, отдаленно напоминающая человека, но с лицом, затянутым мутной белесой пленкой. — Сах... отдай нам ключ... — проскрежетал голос, напоминающий шуршание сухих листьев. — Время Патриции вышло. Долг должен быть уплачен. — Убирайтесь в свои норы, падальщики! — Сет шагнул навстречу тени. От его фигуры начала исходить пульсирующая волна силы. — Этот долг под моим надзором. Я сам решу, когда забрать плату. — Ты слабеешь, Баррет... — тень оскалилась, обнажая ряды острых зубов. — От тебя несёт человечиной. Пахнешь ею. Джонс видела, как гробовщик напрягся. Он сражался не просто с тенями, а с самими законами, создавшими его. Очередной удар молнии осветил комнату, и журналистка вскрикнула: за спиной Сета она увидела сотни глаз, смотрящих на них из углов. Весь город пришел за ней. — Беги к машине, Эва! — Сет обернулся на секунду, глаза налились чернильной тьмой, без белков и зрачков. — В бардачке «Импалы» лежит мешок с солью и кость аллигатора. Хватай их и гони к мосту. Если пересечешь черту города до рассвета, контракт может дать осечку. — А как же ты? — Эвтида замерла, пораженная тем, что он готов отпустить свою «десятину». — Я — часть этого проклятия, сирена. Иди! — Баррет вытолкнул её из чулана, накрывая собой очередную тень, кинувшуюся на девушку. Эвтида рванула вниз по лестнице, спотыкаясь и рыдая. Внизу, в гостиной, тени уже заполнили всё пространство, превращая некогда дом в свое пристанище. Она прорывалась сквозь холодные, склизкие касания, чувствуя, как магия Вуду пытается опутать ноги. Выскочив на крыльцо, Джонс увидела «Импалу». Машина стояла посреди бушующего шторма, как единственный оплот здравого смысла. Эва прыгнула за руль, лихорадочно нашаривая в бардачке то, о чем говорил гробовщик. Пальцы наткнулись на грубую ткань мешка. В ту же секунду в боковое стекло ударила костлявая рука, покрытая язвами. — Господи, помоги... — прошептала журналистка, вдавливая педаль газа в пол. Двигатель взревел. «Импала» рванула с места, взрывая грязь. В зеркале заднего вида Эва увидела, как окна дома тетки вспыхнули ослепительным алым светом. Там, в самом сердце кошмара, Сет Баррет сражался с собственной сущностью ради того, чтобы одна несносная журналистка могла прожить еще один день. Рев двигателя заглушал рыдания, разрывающие грудь Эвтиды. Она видела, как дом превращается в пылающий факел, а тьма вокруг сгущается в непроницаемый кокон. Пальцы до белизны сжали руль. Она должна была бежать. Сет дал ей шанс. Пожертвовал вечностью, чтобы Джонс сделала этот чертов шаг за черту города. — К черту! — Эва ударила по тормозам. Шины взвизгнули, выбрасывая фонтаны грязи. — К черту тебя, Баррет, если думал, что я оставлю тебя одного в этом склепе! Резкий разворот. «Шевроле» занесло, заднюю часть закинуло к самому краю болота, но Джонс выровняла машину и вдавила газ. Она летела обратно, в эпицентр бури. Мир вокруг начал меняться. Городок, который еще утром казался уютным пусть и странным, теперь буквально разлагался. С фасадов домов осыпалась краска, обнажая гнилое, черное дерево. Жители, оказавшиеся «тенями», выходили на улицы. Их лица стекали воском, одежда превращалась в истлевшие саваны. Они не шли — плыли, ведомые единственным инстинктом: остановить Саха, посмевшего нарушить порядок. — Прочь с дороги, твари! — выкрикнула журналистка, не сбавляя скорости. Она пронеслась сквозь строй призрачных фигур. Тела разлетались серым пеплом, соприкасаясь с капотом машины, медленно собираясь обратно. Дом Патриции встретил грохотом обрушивающейся крыши. Эва выскочила из салона, на ходу вскрывая мешочек с солью. — Сет! — её крик потонул в завывании ветра. Девушка ворвалась внутрь. Гостиная превратилась в поле битвы. Баррет стоял в центре, окруженный вихрем из черных лент — теней, которые впивались в его кожу, вытягивая свет. Рыжие волосы казались всполохами настоящего огня на фоне мглы. Он выглядел изможденным, татуировки кровоточили чистым светом. — Ты?! — Сет обернулся, и в его взгляде смешались ярость и нечеловеческое облегчение. — Дура! Я же велел бежать! — Я плохо слушаюсь приказов, Баррет, ты должен был это понять в первую ночь! — Эва подскочила к нему, рассыпая соль кругом, создавая барьер. Тень, тянувшаяся к горлу гробовщика, с шипением отпрянула, соприкоснувшись с солью. — Соль из мешочка... Кость! — мужчина перехватил её руку, забирая артефакт. — Эва, слушай меня. Контракт записан не только в дневнике. Он врос в этот город. Чтобы разорвать его, нужно уничтожить источник. — И где он? Сет посмотрел с горькой усмешкой, перекрывая собой очередной выпад теней. — Источник — это связь Саха и его жертвы. Если останешься и добровольно примешь мою силу... город рухнет. Тени исчезнут. Но ты навсегда перестанешь быть просто журналисткой из Флориды. Снаружи раздался оглушительный треск. Соседние дома начали проваливаться в болото, земля разверзлась, поглощая «жителей». Новый Орлеан буквально стирался с карты, возвращаясь в лоно трясины. — Делай что должен, Сет! — Джонс прижалась к его груди, чувствуя, как его сердце колотится в такт с её собственным. — Я лучше буду твоей королевой в аду, чем свободной в мире без тебя. Баррет обхватил её лицо ладонями. Воздух вокруг заискрился. — Тогда держись крепче, сирена. Сейчас будет больно. Он приник к её губам в поцелуе, который на вкус был как кровь, ладан и абсолютная мощь. В этот момент дом взорвался снопом искр. Тени заверещали в последний раз, рассыпаясь в прах, а горизонт озарился кровавым рассветом, какого Луизиана не видела сотни лет. Город исчезал, оставляя после себя лишь туман и тишину болот. Туман рассеивался неохотно, словно разочарованный тем, что его триумф отменили. Когда последний клочок серой мари растаял в лучах неправдоподобно яркого рассвета, Эвтида открыла глаза. На месте городка зияла пустота. Болота жадно поглотили то, что им принадлежало веками. Ни домов, ни улиц, ни «милых» соседей — только обломки гнилого дерева, медленно уходящие под воду, и звенящая тишина, нарушаемая стрекотом цикад. — Ну и свалку ты тут развел, Баррет, — Эва первой нарушила молчание, отстраняясь от груди мужчины. Сет стоял, тяжело дыша. Его аристократическая бледность сменилась землистым оттенком, а татуировки на руках потускнели, превратившись в обычные чернильные рисунки. Он потянулся к карману, достал помятую пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. — Критиковать чужое жилье, когда твой собственный дом только что ушел на дно — это очень в твоем стиле, сирена, — прохрипел мужчина, затягиваясь. Джонс прищурилась, разглядывая его лицо. Среди огненно-рыжих волос, прямо у правого виска, теперь отчетливо белела широкая седая прядь. Сет, заметив её взгляд, вопросительно выгнул бровь. — Слушай, Сах... или как тебя там теперь? — журналистка не удержалась от ехидной усмешки, чувствуя, как страх окончательно сменяется привычным сарказмом. — Тебе идет. Добавляет солидности. Знаешь, такой образ «сексуального дедульки-гробовщика на пенсии». Осталось только завести кресло-качалку и ворчать на молодежь. Баррет замер с сигаретой во рту, затем медленно коснулся волос. Его глаза на мгновение вспыхнули прежним багровым огнем, но тут же погасли. — Твое чувство юмора — единственная вещь, которую не смогла переварить бездна, — гробовщик усмехнулся, притягивая Эву к себе за талию. — Сама-то в зеркало смотрелась? Джонс взглянула на свое отражение в боковом стекле «Импалы», что чудом осталась стоять на островке твердой земли. Перемены были едва уловимыми, но неоспоримыми. Её глаза, прежде отдававшие зеленью, теперь отливали золотом, а на шее, там, где Сет коснулся в последний раз, остался тонкий, едва заметный след, похожий на плетение лозы. — Побочный эффект от общения с божествами, — фыркнула Эвтида, поправляя растрепанные волосы. — Переживу. Они подошли к машине. Черная «Импала» Патриции выглядела так, будто только что вышла из автосалона, игнорируя окружающий хаос. Сет по-хозяйски устроился за рулем, а Эва запрыгнула на пассажирское сиденье, бросая на задний ряд ежедневник тетки — единственное напоминание о прошлом. — Куда теперь? — спросила она, когда двигатель отозвался мощным, уверенным рычанием. — Куда угодно, где нет болот, вуду и людей, которые продают своих племянниц, — рыжий выкрутил руль, направляя машину прочь от проклятого места. — Думаю, во Флориде не хватает хорошего гробовщика. И журналистки с очень странными связями. — Только попробуй еще раз впутать меня в какой-нибудь контракт, Баррет, — пригрозила Эва, кладя ноги на приборную панель. — Я тебя сама в стенку шкафа закрою. — Не сомневаюсь, сирена. Не сомневаюсь. «Импала» рванула с места, оставляя позади руины старого мира. Впереди была дорога, залитая солнцем, и вечность, которую предстояло разделить на двоих.