Восьмое Рождество

25 декабря, 1997 Запах тёплых простыней смешивается с утренним морозом из распахнутого окна. Драко неохотно переворачивается набок и смотрит на снег, осевший на пол, словно пепел. Занавески буйно развеваются на ветру. Сонной голове требуется несколько минут, чтобы понять, где он находится. Реальность наваливается на него неподьёмным весом. Он в своей комнате. В поместье. Теперь и в мыслях сложно назвать это место домом. Даже примерное время по солнцу не определить — небо затянуто серыми облаками. Ясно только, что вчера он не закрыл створку окна, и в комнату налетела пурга. Можно было бы на себя разозлиться за забывчивость, но в нём не осталось сил на такие сильные эмоции. Тренировки проклятий отнимают кучу энергии, и к ночи Драко валится с ног. Несмотря на это, его тётя считает, что он старается недостаточно. Боль в суставах от наказаний за «отлынивание» не даёт ему провалиться обратно в сон. Мышцы сводит тремор, перед глазами до сих мерцают красные искры её проклятий. Будь его воля, Драко бы совсем не просыпался до самого января, когда наступит время возвращаться в школу. Однако прикрывая глаза, он видит смутные очертания каштановых волос из своего сна. Мягких, приятно щекочущих лицо, неуловимых. Это воспоминание, а не фантазия, и от этого пустота рядом ощущается острее. Тем не менее, тёплые остатки сна, хоть и манят обратно в постель, дают ему волю к ещё одному бесконечному дню. Преодолев физическое недомогание, Драко спускается вниз, не ожидая увидеть ничего приятного. Прошлое его утро началось с приглушённых криков из подвала. Оборвались они только к обеду, когда тётя Белла в приподнятом настроении поднялась в столовую. Подол её платья был тёмным и влажным, из-за этого Драко не смог притронуться к своему жаркому — едкий, металлический запах отбил у него всякий аппетит. Сколько бы крови не было в его жизни, он с детства не переносит её вида. Драко осторожно ступает на порог гостиной и застывает на месте. Картина перед глазами слишком похожа на мираж, и ему приходится вонзиться ногтями в ладонь, чтобы убедиться, что это не продолжение сна. В поместье впервые за зиму зажжён камин. Воспоминания о прошлой, спокойной жизни мутными пятнами наслаиваются на настоящее. Яркий, тёплый очаг влечёт к себе, и Драко подходит ближе, словно мотылёк, околдованный единственным источником света. Полка над камином украшена еловыми ветками с маленькими шишками, в этом узоре он узнаёт магический почерк матери. Огонь разгоняет мрак, и отравленный тёмной магией воздух впервые за долгое время не вызывает у него головной боли. Нарцисса стоит у самого камина, вглядываясь в языки пламени, руки её напряжённо обнимают исхудавшие плечи. Драко касается её спины, и она вздрагивает, резко повернувшись к нему. — А, это ты, милый. Выражение её лица смягчается, и Драко кивает, поджав губы. Ему невыносимо видеть, как теперь реагирует мать на каждую тень и шорох в собственном доме. Словно она пленница, которой ненадолго позволили выйти из темницы. — Я решила немного согреть нас в праздник, — тихо выдыхает Нарцисса. Драко чуть морщится, пытаясь вспомнить, какое сегодня число, а затем до него доходит. — Ты это хорошо придумала, — говорит он. — Думаю, сегодня никто не будет против. — Надеюсь. В конце концов, я все ещё здесь хозяйка… Конец её фразы обрывается шелестом в коридоре. Они оба замолкают и настороженно оборачиваются в сторону двери. Ожидание щекочет шею ледяными когтями. Стук разогнанного сердца поднимается к вискам. Драко первее матери понимает, в чём дело, и с облегчением вздыхает. — Это просто сквозняк. Сегодня она с Тёмным лордом, а не здесь. Нарцисса слабо кивает. — Да, конечно, ты прав. Он не называет имени Нагайны, но мать прекрасно понимает, о ком речь. Обычно камин в поместье остаётся холодным именно по этой причине. Змеи — хладнокровные твари, которые ненавидят тепло. После ареста Люциуса мэнор стал её логовом, а они её главными пленниками. Хотя всё это и завуалированно под великую честь быть её стражами. Драко бросает тяжёлый взгляд на кресло перед окном. Отец сидит неподвижно и не моргая смотрит на заснеженный сад. Кожа у него серая, морщинистая, точно мятый пергамент. Тусклые, почти неживые глаза смотрят в одну точку, как у невменяемых пациентов в лечебнице. Драко его даже жаль. Он больше не злится на отца, не винит и ничего не требует. Скорее воспринимает его как предмет мебели, слишком прикипевший к сердцу, чтобы выкидывать. После тюрьмы Люциус стал совсем другим — превратился в тень человека, которым когда-то был. Раньше Драко был уверен, что после освобождения главы семейства их с матерью жизнь вернётся в прежнее русло, стабильное и безопасное. Однако ничего такого не произошло. Ад их жизни во служении продолжается до сих пор. — Чуть не забыла. Я подготовила для тебя подарок, — с чуть дрожащей улыбкой сообщает Нарцисса. Она отходит в сторону и кивает на чёрную небольшую коробку, стоящую на ковре. Драко приоткрывает рот, но не может подобрать правильные слова. В груди свербит горечь. Сам он ничего для неё не подготовил. — Мам, ты чего, не стоило… — Никакие отказы не принимаются. Мы и так ничего не подарили тебе на день рождения, — вскидывает она голову, тон её становится повелительным. — Возьми, откроешь его в своей комнате. Драко хмурится от смешанных чувств и, чтобы не расстраивать мать, поднимает тяжёлую коробку с пола. Он собирается поблагодарить Нарциссу, но его взгляд цепляется за отвёрнутый угол ковра с серебристой бахромой. На полу под ним темнеет засохший кровавый след. К горлу подкатывает тошнота. Ему резко становится душно, лоб покрывается холодной испариной. Драко успевает только коротко кивнуть матери, прежде чем выбежать из гостиной. Подарочную коробку он бросает у двери в лоджию и, схватив мантию, стремительно выскакивает в сад. По голень утопая в снегу, Драко пробирается сквозь сугробы вдоль живой изгороди. Он тяжело дышит, остервенело проводит ладонями по лицу и волосам. Морозная свежесть постепенно помогает прийти в себя. Сердцебиение нормализуется, пульс перестаёт звучать в ушах. На воздухе мысли становятся яснее, внутри просыпаются какие-то из подавленных эмоций, которые он перестал различать из-за злоупотребления окклюменцией. Спустя время Драко замедляет шаг. Теперь он бредёт вдоль восточного крыла поместья, разглядывая высокие окна, покрытые витиеватым узором инея. Ни в одном из них не горит свет, и им овладевает глубокая тоска. Такая тоска, которую испытываешь, находясь далеко-далеко от дома, в другом городе или даже в другой стране. Что-то похожее было с ним в самый первый месяц в Хогвартсе. Маленький Драко ужасно тосковал по родному поместью, светлому и просторному, в котором каждая комната была своим отдельным миром, а сад — его личным королевством. Ещё он скучал по Нарциссе и каждый вечер втайне от сокурсников писал ей письма, подробно расписывая каждую мелочь, которая с ним приключилась за день. Скучал он и по отцу, но ограничивал себя коротким вопросом о его самочувствии, как подобало по этикету. Возможно, тогда Люциуса ему не хватало даже больше, чем матери, но сейчас воспоминания об этом вместо ностальгии вызывают лишь необъяснимое разочарование. Драко останавливается на повороте к южному крылу и, засунув руки в карманы мантии, долго смотрит на окно на третьем этаже. Раньше там была его детская, затем на старших курсах он стал хранить там коллекцию мётел для квиддича. Наверняка сейчас они все в толстом слое пыли, древесина отсырела, а прутья иссохли. Теперь Драко уже не ребёнок. Детство его закончилось с получением метки. Ему больше не нужны авторитеты и одобрение взрослых. Порой он думает, что лучше бы отец умер там, в тюрьме. Драко стал бы главой семьи и избавил бы их от вечного искупления грехов Люциуса перед Тёмным лордом. Всем бы так было лучше. Он знает, что так думать нельзя, но ничего с собой поделать не может. Ему противно даже смотреть на отца, не то что разговаривать с ним. Если бы его не было, тогда бы у них с матерью в памяти осталась хотя бы гордость, последние тёплые воспоминания. Теперь от отца у Драко есть только имя и холодный цвет глаз. Тёмный лорд ничего так не ценит, как силу, а Люциус больше не способен её демонстрировать. Поэтому Драко выжимает из себя все соки — старается показать самые лучше результаты на тренировках, самую лучшую выдержку во время наказаний и лучшую успеваемость в школе. Никто, кроме него, теперь не защитит мать, а он не может допустить, чтобы с ней что-то случилось. Это единственный близкий человек в жизни Драко, который остаётся на его стороны, несмотря ни на что. После покушения на директора даже его школьные друзья отдалились. Хотя это и не так сильно его заботит, Драко не может не замечать — почти никто больше не смотрит ему в глаза, никто не подсаживается на уроках и никто не заговаривает первым. Его боятся, он знает. Раньше это бы ему польстило, но теперь одиночество сжирает изнутри, и даже отчаянные попытки некоторых однокурсниц залезть к нему в постель не спасают от этого. Физическая близость не заменит эмоциональной, так что даже нет смысла пытаться. Драко чувствует, что день за днём тьма медленно и безвозвратно овладевает им. С каждым произнесённым проклятием тёмная магия отрывает мелкие лоскуты от его души. Скоро от него прежнего не останется ни кусочка. Слуха касается шелест крыльев. Драко растерянно оборачивается на звук и, заметив подлетающий комок перьев, вскидывает руку. Ему на запястье садится потрёпанный филин, впиваясь когтями в кожу сквозь мантию. Драко шипит сквозь зубы и, ругаясь, пытается выхватить у него из клюва смятое письмо. Обычно таких беспородистых птиц используют в почтовых бюро. Как правило, с ними не управиться без лакомства, так что ему приходится как следует постараться. В конце концов, конверт оказывается у Драко в руке, и невоспитанный филин улетает прочь, перед этим больно укусив его за палец. С минуту он вглядывается в аккуратно выведенные буквы адресата. На конверте его имя и фамилия, ошибки быть не может. И всё же Драко пытается найти какой-то подвох, какую-то ловушку. Никто из его друзей не стал бы отправлять такую печать — всего лишь каплю красного воска без сургучного оттиска, в этом он уверен. Наконец Драко вскрывает конверт. Внутри открытка — нарисованный чёрный кот играет с красным ёлочным шаром под еловыми ветвями. На обороте всего два слова: Счастливого Рождества! В старательно выведенных буквах ему мерещится что-то болезненно знакомое. Крючковатый завиток у первой буквы. Пузатая палка восклицательного знака. Он без сомнений видел эти черты прежде. Много-много раз где-то посреди школьных конспектов. Драко не хочет выдавать желаемое за действительное, чтобы после не обжечься о правду, но у него нет шансов не узнать руку, которая вывела эти буквы. Это написала она. Это письмо отправила Гермиона. Он знает это без какой-либо подписи. Драко вглядывается в открытку, вжимает большой палец в бумагу, чтобы почувствовать хоть что-то физическое, что принадлежит ей, даже если это просто шероховатость чернил. Для него в этих двух словах кроется больше смысла, чем в самой длинной поэме. Если Гермиона смогла отправить их, значит она, по крайней мере, жива. Если она решила отправить их, значит и он для неё ещё жив. Собственные чувства вдруг кажутся слишком необъятными для тесной груди. Драко становится трудно дышать, воздух выходит из него дрожью. Летом, через неделю после побега из школы, он тоже отправил Гермионе письмо. Без подписи. Не намного длиннее этого. Всего пять слов: Спрячь родителей. Они их ищут. Разумеется, Драко не надеялся ни на прощение, ни на ответ. Возможно, Гермиона даже не поняла, от кого пришло предупреждение, но из обрывков разговоров на собраниях он знает, что она к нему прислушалась — Пожиратели смерти до сих пор не нашли ни единой зацепки, словно эта обыкновенная, маггловская семья просто растворилась в воздухе. Никто не знает, где они. А большего Драко и не надеялся добиться. Отправляя то письмо, он осознавал риск, на который идёт. Драко знал, что если его поймают — наказание будет моментальным, а смерть — долгой и мучительной. И всё же это было единственным, что он мог сделать для Гермионы, после того, как стал в её глазах убийцей. Даже если никого не убивал. Он не знает, какая правда открылась для неё, что рассказали чужие языки, что стало всеобщей легендой. Самому ему уже никогда не объясниться. По крайней мере, так Драко думал до этого дня. До этой открытки. Теперь в его сердце опасно червоточит надежда. Может, Гермиона и не сможет простить его до конца, не сможет принять обратно и забыть обо всём, но теперь Драко знает — она не отвернулась от него до конца. О большем он бы и не смел просить. С июня не прошло ни дня и ни часа, в которой он бы не вспоминал её. В бессонные ночи Драко может часами вести беседы с ней в своей голове, представлять её острые ответы, придумывать аргументы для спора. Тем не менее, со временем образ Гермионы всё больше блекнет в его памяти. И Драко приходится заново вырисовывать в своём воображении по памяти каждую её деталь. Запах шампуня на ещё влажных волосах. Звук смеха после победы в споре. Вкус кожи сразу после пробуждения. Мысли о ней — последняя вещь, которая позволяет ему ещё держаться. Он не знает, сколько уже стоит так, пялясь в кусок бумаги, не замечая ни холода, ни ветра. Сдвинуться с места его заставляет нарастающий гул в небе. Среди серых облаков в его сторону мчатся чёрные вихри. Затем звучат хлопки аппарации. Драко резко вскидывает голову и оглядывается по сторонам. В сторону поместья решительно и разьярённо движутся несколько тёмных фигур. Среди них он узнаёт свою тётку, Сивого и Снейпа. Мантии потрёпаны, за несколько метров от них несёт гарью. Драко судорожно запихивает открытку в карман мантии, но Беллатриса быстрее — она успевает цепко словить его за запястье. — Что это у тебя там, а, Драко? — сужаются чернильные глаза. — Ничего такого, тётя. Ерунда. — Да ну! Дай-ка я погляжу сама. Вид у неё жутко раздосадованный, и по её дрожащей верхней губе Драко уже понимает, что досада эта неминуемо обрушится именно на него, словно неукротимая снежная лавина. Если не сейчас, то позже — на тренировке. Сивый ехидно ухмыляется, обнажая жёлтые клыки, Снейп невозмутимо наблюдает за ними со стороны. Беллатриса с отвращением оглядывает открытку, держа её лишь длинными, острыми, как у стервятника, ногтями. — Какая прелесть, — тянет она, хрипло смеясь. — И кто прислал тебе это убожество? — Не знаю, она не подписана, — нервно пожимает плечами Драко, прикладывая все силы к тому, чтобы голос звучал равнодушно. — Наверное, кто-то из школы. Он старается не смотреть тёте в глаза и думать о чём-то постороннем, чём-то глупом и банальном, чтобы ей было просто-напросто скучно копаться в его мыслях, если до этого дойдёт. Если Беллатриса почувствует фальшь — ему конец. Ведь она сама научила его окклюменции. Она знает все лазейки и техники, которыми Драко мог бы защититься. Все, кроме одной, которой его обучил Снейп. Так что когда он чувствует чужое присутствие в голове — такое же гадкое, липкое и едва ощутимое, словно прикосновение паутины к голой коже — Драко концентрируется на своём дыхании и вспоминает о предстоящих экзаменах, проговаривая в голове заученные наизусть зельеварческие теоремы. Виски начинают гудеть от напряжения, в ушах появляется звон. В конце концов, Беллатриса сдаётся. Она фыркает и, стрельнув в него скептичным взглядом, брезгливо расслабляет пальцы — открытка летит вниз и вспыхивает пламенем перед тем, как утонуть в мокром снегу. — Тебе стоит быть избирательнее со своим кругом общения, Драко. — Конечно, тётя. Ты права. Я буду. Голос его звучит ровно и без запинки. Беллатриса с удовлетворением хмыкает. — Через час жду тебя в гостиной. Покажешь, чему тебя научили наши уроки. В ответ Драко сдержанно кивает, и она скрывается за стеклянной дверью лоджии вместе с Сивым. Он остаётся наедине со Снейпом и наконец начинает тяжело дышать, словно с хлопком двери с шеи соскальзывает тугая верёвка. Опустившись на корточки, Драко начинает копаться голыми руками в снегу, пытаясь отыскать то, что осталось от открытки. В конце концов, ему удаётся. Стряхнув обугленный край, он убирает уцелевшую часть обратно в карман и выпрямляется. — Даже спрашивать не стану, — флегматично вздыхает Снейп. — О чём это? — хмурится Драко, отряхиваясь от снега. — О том, чья открытка тебя так встревожила. — Я же сказал, что не знаю, от кого это! Да и какая разница? Она моя, её прислали мне. Я не стану выкидывать её просто так. — В твоей окклюменции нет толка, Драко. Твои эмоции выдают тебя сильнее мыслей, — заключает безжалостный вердикт профессор, недовольно качая головой. Он всегда видит его насквозь. — И всё же я справился, — уязвлённо огрызается Драко, вскинув голову. — Вы не можете это отрицать. — Сейчас тебе просто повезло, что тёте было не до тебя. В следующий раз — всё может закончиться по-другому. Он знает, что Снейп прав, но вместо того, чтобы признать это, только громко фыркает в ответ. Внутри вскипает раздражение. Повышенный тон их разговора не позволяет ему продолжать стоять без движения, так что Драко направляется в сторону живой изгороди, ведущей вглубь сада, уверенный в том, что профессор последует за ним. Такие их диалоги опасны — они не для чужих ушей. Пускай тётка и пытается слепить из него идеального солдата для Тёмного лорда, ей никогда не достичь того уровня влияния, который имеет на него Снейп. После смерти директора Драко доверяет ему, как никому другому. Возможно, даже больше матери. Иногда от замечаний профессора он чувствует себя унизительно юным и незрелым, иногда до сих пор злится на него за украденную славу, но всё равно продолжает приходить за помощью или за советом. Снейп втайне учит его всему тому, что знает сам — о зельях, о противоядиях, об алхимии, о тёмных искусствах. Он прощает ему дерзость, прощает неповиновение и иногда, когда Драко делает успехи, в чёрных, вечно уставших глазах проскальзывает почти сентиментальное одобрение. Порой Драко кажется, что бездетный, одинокий и чёрствый профессор, на самом деле, видит в нём своё продолжение и поэтому по-отцовски требует от него идеальной отдачи. Как бы там ни было, о чувствах они не говорят. Так просто не заведено. Поэтому Драко никогда не признает, но нуждается в нём не меньше, а может, даже больше — в прошлом году Снейп спас не только его жизнь, но и душу. И, честно говоря, продолжает спасать до сих пор. — Я сильнее, чем вы думаете, — мрачно бормочет Драко спустя какое-то время их бесцельного променада, когда стены поместья наконец скрываются за высокими розовыми кустами. — Вы всегда меня недооцениваете. — У силы нет предела, — слегка устало отвечает Снейп. — Как и у самосовершенствования. Профессор повторяет это не в первый раз, скорее, в тысячу первый. Драко демонстративно закатывает глаза. Он устал оправдывать себя. Ему хочется хоть раз получить настоящую похвалу за старания, а не только скупой кивок. Драко заслужил это честным трудом. — Мне не нужны ваши дурацкие философские советы, — недовольно ворчит он. — Я и так делаю всё, что могу. — Твоё хамство тебя лишь унижает, мальчик. — Будто мне не плевать. Снейп останавливается и громко хмыкает, едва не веселясь. — Посмотри на себя, такой взрослый и надменный. А не ты ли рыдал у меня в кабинете всего полгода назад, умоляя стереть тебе память? Драко морщится, словно от скрежета мела по доске, но быстро берёт себя в руки и отвечает заученной скороговоркой: — Это была ошибка. Я её осознал. Все эти глупости давно в прошлом. В ответ на это Снейп поднимает густую бровь, и Драко с упорством выдерживает на себе его тяжёлый взгляд. — Неужели? — медленно растягивая слова, спрашивает профессор. — Тогда, наверное, тебе будет неинтересно узнать последние новости о Гарри Поттере и его лучшей подруге? Драко бледнеет, мгновенно напрягаясь всем телом. До хруста сжимая челюсть, он прожигает немигающим взглядом белое, вытянутое лицо Снейпа. — Как я и говорил, — почти разочарованно качает головой он. — Одни эмоции. Ты совершенно себя не контролируешь. Сдвинув брови, Драко молчит, не способный слышать ничего, кроме своего дыхания. — Что, язык проглотил? Ты так нервничаешь не из-за мистера Поттера, полагаю? На это ему тоже нечего ответить. Он ждёт продолжения, затаив дыхание. Ещё одна причина его безоговорочного доверия — Снейп хранит его тайну как свою с того дня, как ему открылась правда о его чувствах к Гермионе. — Их засекли этой ночью. В Годриковой впадине. Нагайна учуяла след и напала. Снейп будто намеренно выдерживает жестокую паузу, и земля под ногами у Драко начинает пульсировать. Ему кажется, что с каждой секундой этого молчания снег всё сильнее трескается под его подошвой, точно ледяная гладь озера. И он утонет, если не услышит заветные слова. — Увы, — с выраженным расстройством, вздыхает Снейп. — Им удалось сбежать. — Это значит… Во рту у Драко пересыхает, он не может продолжить, не может задать главный вопрос, но этого и не требуется. Снейп понимает его без слов и перестаёт мучать: — Да. Она осталась жива. Воздух выходит изо рта со свистом. Облегчение вместо лёгкости стягивает грудную клетку спазмом. Глаза начинает жечь. Драко жмурится и надавливает подушечками пальцев на веки, пытаясь незаметно вытереть намокшие ресницы. — Не понимаю, зачем вы мне это говорите, — невнятно отвечает он, глядя в сторону и морща лоб. — Мне всё равно. Снейп некоторое время молчит и, в конце концов, одобрительно кивает. — Молодец, Драко. Наконец-то хороший ответ.