Восьмое Рождество

25 декабря, 1996 В этом году снега нет ни в горах, ни в низине. Изо дня в день идёт проливной дождь. Сыростью пахнет даже на седьмом этаже замка. Хотя, может, так пахнет отчаяние, и это от него самого так несёт. Драко ни в чём уже не уверен. Его единственная задача сейчас — добраться из Выручай-комнаты до своей спальни, не попавшись дежурным. Затем отрубиться хотя бы на пару часов. От бессонницы так пухнет башка, что он даже свитер свой сейчас не сможет найти среди бардака в комнате, не то что починить дурацкий шкаф. Свитер был бы очень кстати, рассеянно думает он. Этот щегольский пиджак уже ни на что не годится, а холод в школе зверский, особенно под вечер. Мысли сменяет смутно знакомая музыка. Драко не удивляется. Порой от недостатка сна у него начинаются галлюцинации, мерещится всякое. Сейчас, например, он отчётливо слышит мелодию скрипки. Её минорное эхо наполняет пустой коридор, который медленно начинает вращаться перед глазами. Чтобы не упасть, Драко опирается на стену и прижимается к ней затылком. Ещё сознание не хватало потерять. Потихоньку головокружение проходит, но скрипка в голове лишь набирает обороты. Разлепив глаза, Драко вглядывается вглубь коридора и видит слабый свет, затем слышит вспышку дружного смеха и звон бокалов. А, точно. Сегодня же Рождество. Драко думает развернуться и свалить отсюда, но отчего-то продолжает стоять на месте и пялиться на дверь, за которой во всю гремит праздник, устроенный Слизнортом. Почти всего его друзья сейчас там, пьют, веселятся. Драко, разумеется, не пригласили. Понятное дело, никто не хочет, чтобы сын Пожирателя смерти портил им вечер. Никто там сейчас его не вспоминает. Никто не вспомнит его и через год. Драко не находит в себе сил, даже чтобы разозлиться как следует. Он опускает взгляд на свою дрожащую ладонь и, сжимая её, невольно задумывается, будет ли у него ещё одно Рождество? И если будет — останется ли хоть кто-то, кто захочет разделить его с ним? Ответ слишком очевиден и не слишком утешителен, так что Драко быстро заталкивает эти мысли в коробку окклюменции. Несмотря на смертельную усталость, внутри него всё ещё трепещет холодное, почти жестокое любопытство. Оттолкнувшись от стены, он направляется к кабинету Слизнорта. Драко попадает внутрь незаметно для остальных и теряется в лабиринте цветных тканей, ниспадающих с потолка. Высокие окна украшены гирляндами остролиста, в особенно укромных уголках распустилась омела. Игристое льётся рекой, звуки оркестра наполняют комнату без остатка. Праздник, кажется, в самом разгаре. Он замечает в другом конце зала Блейза и коротко усмехается, когда друг отворачивается от пожилой дамы, чтобы зевнуть в кулак. Его явная скука приятно отзывается в груди. Драко уверен, что вдвоём они бы уже нашли, чем себя занять. Раньше они целыми днями торчали вместе — то на квиддичном поле, то в гостиной, то на берегу озера. Теперь отношения между ними натянутые, они почти не разговаривают. В основном, по вине Драко. У него не осталось времени ни на тренировки по квиддичу, ни на друзей. Честно сказать, единственный человек, с которым он хоть сколько-нибудь разговаривает — это Гермиона. Его взгляд с лёгкостью выделяет её из толпы. Драко уверен, что узнал бы её и в кромешной тьме лишь по силуэту. По очертаниям волос, по наклону головы, по изгибу шеи. Хоть восприятие его и искажено определённой симпатией, он готов поклясться, что среди хоровода броских нарядов, блеска праздничных украшений и калейдоскопа красок — Гермиона светится ярче всех. Один поворот головы, одна улыбка, и она без усилий подчиняет себе всё его внимание. Драко слабо улыбается. Её присутствие, пусть и на расстоянии, согревает. Оно даёт ему временное облегчение и передышку от гнетущих мыслей. Гермиона смеётся и, глядя на неё, он вспоминает о настоящем, пока ещё спокойном и безопасном. В это мгновение его жизнь кажется не такой паршивой. Драко думает о том, что здорово будет с ней недолго поболтать, прежде чем идти спать. О какой-нибудь ерунде, например, об этом безвкусном вечере и уродливых украшениях на ёлке или о безумии, творящемся на голове профессора Трелони. Он сравнит её причёску с бешеным дикообразом, и Гермиона прикроет рот рукой, чтобы не расхохотаться вслух. После этого будет правильно поздравить её с Рождеством и, может, поцеловать на прощание. Затем Драко опускает взгляд ниже, и внутри у него всё холодеет. Где-то совсем близко раздаются шаги, но он не может смотреть ни на что, кроме блядской ладони Макклагена на её пояснице. Ублюдок картинно улыбается и наклоняется к лицу Гермионы, пока его рука поднимается выше и большой палец сквозь вырез касается её голой спины. Она вздрагивает от этого жеста, и Драко впивается ногтями в древко своей палочки в кармане. В голове всплывают непростительные руны. Чтобы не вывести их, требуется физическое усилие над собой. Челюсть напрягается, зубы скрипят от бешеного натиска. Самое гадкое, что он не может даже подойти к ним без того, чтобы быть пойманным. В своём положении Драко оказывается обезоружен. Так что ему приходится просто стоять в тени и смотреть на эту картину, пока под рёбрами вибрирует ледяная ярость. Сузив глаза, он оглядывает её наряд. Бледно-розовое платье, маленькие каблучки и жемчужное ожерелье, которое смотрится слишком громоздким на её шее. Быстро становится очевидным — Гермиона не один час наряжалась, чтобы произвести впечатление. На другого парня. Это злит сильнее всего. — Что вынюхиваешь, щенок?! Щеки касается зловонное дыхание Филча, и Драко чувствует, как его тянут вверх за шиворот. — Отцепись от меня, ничтожество, — вырываясь, шипит он сквозь зубы. — Я приглашён, ясно? Просто пришёл позже остальных. Старая злость сливается с новой, и Драко даже не пытается сдержать в себе разбухающий с каждой секундой комок яда. Крючковатые пальцы завхоза скорее походят на птичьи когти, они держат его шиворот мёртвой хваткой, несмотря на любые попытки освободиться. — Ах, так… — кряхтит он. Драко не сразу понимает, что происходит, а затем старый сквиб вытаскивает его прямиком в центр зала. За секунду на нём сходятся десятки пар любопытных глаз. — Профессор Слизнорт, — возмущённо сипит Филч, едва не задыхаясь. — Я поймал этого ученика, когда он шнырял по коридору. Он утверждает, что приглашён на вашу вечеринку и только немного опоздал. Вы его приглашали? — Ну ладно, меня не приглашали! — огрызается Драко, вырвавшись из лап завхоза. — Я хотел пройти без приглашения, вы довольны? — Нет, не доволен! — с ехидством отвечает Филч. — Уж теперь вы у меня получите! Разве директор не говорил, что в вечернее время шататься по коридорам запрещается, не говорил разве, а? — Всё нормально, Аргус, всё нормально, — успокаивает его Слизнорт, махая рукой. — Сейчас, как-никак, Рождество, и это совсем не преступление, если кому-то хочется попасть на праздник. На один разочек забудем о наказаниях. Можете остаться, Драко. Драко сдерживает гримасу за маской благодарности, затем кивает профессору и с преувеличенной любезностью старается выказать свою признательность: — Вы очень добры, сэр… Пока он говорит, его взгляд скользит поверх плеча зельевара и впивается в лицо Гермионы. Она смотрит в ответ и выглядит растерянной, почти взволнованной, словно это её только что при всех отчитали. — Не за что, не за что, — отмахивается от него Слизнорт. — В конце концов, я знавал вашего дедушку… Драко возвращает внимание к профессору, улыбается одними губами. — Он всегда отзывался о вас с большим уважением, сэр, — растягивая слова, чтобы не выдать настоящих эмоций, отвечает он. — Говорил, что не знает лучшего мастера зельеварения… Договорить Драко не успевает. Его прерывает тяжёлая, жёсткая ладонь Снейпа на плече. Он удерживает себя от того, чтобы сразу же не стряхнуть её. — Я хотел бы с вами поговорить, Драко. — Ну что вы, Северус. — вступается за него уже поддатый Слизнорт. — Сейчас Рождество, не будьте к нему слишком строги… — Я — декан его факультета, мне решать, строгим с ним быть или не строгим, — бескомпромиссно отвечает Снейп. — Следуйте за мной, Драко. Драко беззвучно фыркает, прежде чем последовать за своим деканом прочь из праздничного зала. Он чувствует, как спину прожигают десятки внимательных глаз. Словно верная свита, до самой двери его провожают тошнотворные шепотки. Снейп долго ведёт его по пустынным коридорам и, в конце концов, одним жестом руки приглашает в самый отдалённый от жилых башен кабинет. Затем следует предсказуемая череда нотаций. Бла-бла-бла… Не имеете права допускать ошибки… Эти стычки, драки, плохая успеваемость… Это только усугубляет ваше положение…. Бла-бла-бла… Вас могут исключить… Это ужасная безответственность… Ну, и бла-бла-бла… Все эти слова Снейпа ему хорошо известны, он уже вдоволь наслушался их за последний семестр. Первое время Драко просто слушает его, кивает и молчит, не поднимая взгляд. Затем монотонный голос превращается в такое раздражающее жужжание, что выносить это больше невозможно. Драко бесцеремонно вздыхает и, закатив глаза, резко вскидывает голову. — А не кажется ли вам, профессор, что это не ваше дело? — речь его сквозит желчью и неповиновением. Снейп безжалостно хмыкает в ответ. — Так вот почему вы избегаете меня с начала учебного года? Боитесь моего вмешательства? А понимаете ли вы, что если бы кто-нибудь другой посмел не явиться ко мне в кабинет после того, как я несколько раз вызывал его… — Ну, оставьте меня после уроков! Наябедничайте на меня Дамблдору! — усмехается Драко, глядя прямо профессору в лицо. Снейп не меняется в лице, игнорируя его провокацию. — Вы прекрасно знаете, что я не намерен делать ни того, ни другого. — Ну, так и прекратите вызывать меня к себе в кабинет! Следует пауза. Воздух вибрирует от напряжения. Драко замечает, что от гнева сжимает кулаки до белых костяшек, и от этого злится ещё сильнее. Теперь он кажется себе совсем мальчишкой, не способным совладать с собственными эмоциями. Если привычная проповедь декана выводит его из себя, то о какой зрелости вообще можно говорить. — Послушайте меня. Я хочу помочь вам, Драко, но мне нужно, чтобы вы перестали вести себя, как ребенок. Знаю, вы расстроены из-за ареста отца… Упоминание отца бьёт наотмашь. Это становится последней каплей. Он уходит, уже не заботясь о том, как ребячески выглядит его вспыльчивость чужими глазами. Снейп продолжает что-то говорить ему в спину громче и громче, но Драко уже не слышит. Коридоры сливаются в один. Он бежит вниз и вниз по лестницам, тяжело дыша. В конце концов, Драко выскакивает во внутренний двор и, оглушительно хлопая массивными дверями главного входа, сбегает по ступенькам. Нервные пальцы рефлекторно ищут в кармане пиджака портсигар. Ноги сами ведут к мосту. Под навесной крышей из окон не разглядеть ни его лица, ни даже его силуэт. Драко взмахивает палочкой и поджигает сигарету, затем на ходу делает первую затяжку. Рука, прижатая ко рту, дрожит от сдерживаемой ярости. Взрослые всё время пытаются вмешаться в его жизнь, пытаются управлять им и заставляют плясать под свою дудку. Всю жизнь рядом есть кто-то выше, кто говорит, как правильно, а как нет — учителя, отец, мать, Снейп, безумная тётка Белла, Тёмный лорд… Драко устал от этого. У него есть своя голова на плечах. Он же не идиот, он сам знает, как правильно. Без чьей-либо указки или так называемой помощи. Если его выбрали для этой миссии, значит Драко способен справиться с ней. Если самый могущественный волшебник в мире верит в него, то какие у других могут быть причины сомневаться в его способностях? Драко останавливается на середине моста. Положив локти на перила, он вглядывается в пропасть под собой и не видит ничего. В ночи она кажется пугающе тёмной, почти бездонной. Драко думает, если бросить вниз монетку, то даже не услышит эхо от падения. Таким ему видится и собственное будущее. Даже завтрашний день. Теперь любой его день может обернуться или победой, или трагедией. Пропасть неизвестности всё разрастается и разрастается, утягивая его в унизительное отчаяние. Драко не знает, что ждёт его впереди, а чтобы узнать, нужно в эту пропасть шагнуть. И пусть тьма обещает свободу, сделать шаг по-прежнему страшно. Может, поэтому он и медлит с починкой шкафа. Может, где-то на подсознательном уровне он сам себе мешает, потому что просто боится. Дерьмовоя ситуация, как ни крути. Вслух об этом не скажешь. Да и некому. Драко понимает, что тонет, но не желает чужой помощи. Оказаться в позиции нуждающегося, признать свою уязвимость — невыносимо. Стоит доверить свою судьбу другому человеку, и ты лишишься контроля. Драко хорошо усвоил этот урок — его отец доверился своим соратникам и потерял всё. И где он теперь? Что от него осталось? Контроль — единственная гарантия безопасности. Его никогда нельзя терять. Согрев в лёгких ледяной воздух, Драко выдыхает и делает ещё одну затяжку. В горле першит от дыма. — Драко? Он ругается про себя. Ему хочется спрятаться от этого голоса, слиться с мраком или стать тенью. Повернув голову, Драко морщится от яркого света. С другого конца моста к нему приближается серебристый Люмос и гаснет, когда расстояние сокращается до вытянутой руки. Темноту разрезает лишь тусклое свечение звёзд. Гермиона шумно дышит, окутывая себя горячим, белым дыханием. Вместо каблуков на ней теперь зимние сапоги, из-под шерстяной мантии выглядывает подол розового платья. Драко окидывает её коротким взглядом и отворачивается, качая головой. Его гнев слабеет до обычного раздражения. — Что ты здесь делаешь? — делая ещё затяжку, устало спрашивает он. — А ты что делаешь? Что это там было? Скрестив руки на груди то ли от холода, то ли от недовольства, Гермиона внимательно разглядывает его. У неё часто бывает вот такое выражение лица, когда она отчитывает первокурсников за бег по коридорам. Драко тяжело вздыхает, слегка разочарованный тем, как предсказуемо разворачивается их разговор. В другой раз он, быть может, и подыграл бы, но не сегодня. Ещё одна порция нотаций — это чересчур. — Будешь отвечать вопросом на вопрос? Замечательно. Гермиона растерянно хмурится, пытается заглянуть ему в глаза. — Я… Я тебя искала. — И зачем? Кажется, у тебя уже есть кавалер на сегодня. Или Кормак тебя недостаточно удовлетворяет? — усмехается Драко, скользя по ней насмешливым взглядом. Всё это и правда кажется ему в определённой степени забавным. Есть в этой ситуации своя ирония. Вся его жизнь представляет собой сплошной хаос, в котором их с ней связь — это единственная вещь, которая казалась в его власти. Единственное, в чём Драко был уверен до сих пор, хоть и не мог до конца объяснить логикой. И даже это, оказывается, может так легко рухнуть за один вечер. — Драко, — на выдохе говорит Гермиона, и его имя на её языке надламывается. Она даёт себе небольшую паузу, чтобы собраться, затем продолжает: — На этот бал ходят парами. Я просто хотела пойти… Уверенность в её голосе куда-то исчезает, и это почти приносит удовлетворение. Драко поворачивает к ней голову, смотрит в глаза. — Ладно, — кивает он, пожимая плечами. — Мне, вообще-то, плевать, с кем ты зависаешь. Ты не моя девушка. Гермиона резко отворачивается, словно от пощёчины, и морщится, поджав губы. — Я знаю, — фыркает она, чуть обождав. — Да и все это знают. Поэтому Кормак меня и пригласил — я ничья девушка. В её тоне нет обиды, скорее холодная язвительность. Очевидно, ей хочется ранить его в равной степени, чтобы быть квитами. И к его досаде, Драко это действительно задевает. Её острый упрёк попадает прямо в цель. — М-м, — тянет он, продолжая грубо ухмыляться. — Значит, теперь будешь встречаться с другими парнями? — Видимо, — пожимает плечами Гермиона, засунув руки в карманы мантии. — Раз я свободна. — Ладно, супер. Дерзай. — Так и сделаю. — Хорошо. — Хорошо. Разговор их теперь имеет логическое завершение, хоть и с едким осадком. Тем не менее, они так и остаются стоять на своих местах, терзая друг друга взглядами. Драко знает, что его слова звучали жестоко. Так же, как знает, что Гермиона неминуемо простит его. Что бы он ни сказал, что бы ни сделал. Драко знает это наверняка, ведь они уже это не раз проходили. Честно признаться, от него она слышала вещи и похуже. Наверное, ему просто нравится испытывать Гермиону. Должен же быть предел её всепрощения. Должна же она однажды отступить. По крайней мере, его рациональная часть искренне на это надеется. Её проблема очевидна, почти банальна — Гермиона всё ещё живёт прошлым. Она держится за воспоминания о нём. О его нежности, о его заботе, о его доброте. И это не её вымысел, Драко был таким в конце прошлого года — наивным, влюблённым, опьянённым гормонами. Он осторожно брал её за руку под партой, оставлял записки без подписи и без остановки пялился на неё, пока Гермиона не видела. Драко больше года набирался смелости, чтобы сделать первый шаг, потому что на кону стояло гораздо больше, чем страх отказа. Он знал, что если он откроется ей, это изменит всё. Для него — в глобальном смысле. Так и произошло. Поворотной точкой стал день, когда Драко впервые поцеловал её под трибунами на квиддичном поле, во второй раз — на лодочном причале, а затем снова и снова каждый раз, как они оказывались вдвоём. Дальше это было уже не остановить. В своих чувствах он был честен. Этого не отнимешь. На самом деле, Драко не уверен, кому теперь делает хуже своей жестокостью — ей или себе. Если её чувства истлеют раньше, чем он совершит непростительное, то, возможно, после этого Гермионе не будет так больно. И всё же наблюдать её медленное разочарование в нём поистине мучительно. Гермиона не похожа ни на одного человека их тех, кого он знает. Она вызывает в нём такие эмоции, которые другим людям не опишешь. Драко не видит смысла даже пытаться. Не сколько из-за стыда, сколько из-за чёткого понимания, что никто другой этого просто не поймёт. Он бы мог цинично списать это на свой юношеский максимализм, на крышесносный пубертат и выработку нейромедиаторов, но это глубже, чем химия мозга. Драко воспринимает её как неотъемлемую часть себя, как что-то хорошее, что определяет, какой он человек. И пока Гермиона рядом, он уверен, что для него ещё существует шанс спастись от тьмы. Поэтому видеть её рядом с кем-то другим ощущается так неправильно. По своей сути, это даже не предательство. У него нет ни одного аргумента против этой хрени между ней и Макклагеном. У него нет никакого права винить её. Они не встречаются. Они даже не друзья с привилегиями. На самом деле, у них даже секса не было. По большей части, он просто иногда спит в её кровати. В остальное время они лежат в обнимку и разговаривают, иногда целуются. Порой случается, они трогают друг друга — ласкают руками, доводят до оргазма, но при этом всегда остаются в одежде. Драко оправдывает это своим консервативным воспитанием, Гермиона время от времени дразнит его за это, но соглашается не торопиться. Он уверен, что ей и самой приятна его серьёзность, будто это говорит о каких-то намерениях и планах на будущее. Сам Драко старается о будущем не думать. Будет чудом, если он доживёт до семнадцати. По правде, секс у него уже был, хоть и не самый впечатляющий. Он переволновался, Пэнси куда-то торопилась, и всё произошло как-то скомкано. После этого в памяти остался неприятный осадок. Проблема с Гермионой обстоит в другом — он не может показать ей своё тело. То есть всё своё тело. Потому что если Драко это сделает, всё будет кончено. Не для них. Для неё. Это поставит её на грань между добром и злом, подведёт к непосильному выбору между ним и её друзьями. Гермиона этого просто не заслуживает. Драко не может так с ней поступить и при этом не может отказаться от неё. Возможно, этот порочный круг будет продолжаться вечно из-за его эгоизма. В конце концов, Драко докуривает сигарету и скидывает окурок в пропасть. Он собирается уходить, но Гермиона делает небольшой шаг в сторону, вставая у него на пути. — Прекрати это, пожалуйста, — говорит она. — Что? — Ты снова это делаешь, Драко. — Что я делаю? — сдвинув брови, недовольно спрашивает он. — Ведёшь себя так же, как в начале года. Отталкиваешь меня, закрываешься. Очень по-взрослому, молодец. Драко растерянно смотрит на неё. На секунду ему даже становится неловко, в груди поднимается волнение и желание оправдаться. Гермиона смотрит на него хмуро, сердито, её эмоции всегда кристально чисто и легко читаемы. Он пристально вглядывается в её глаза, не в силах заставить себя уйти. Ему нравится её нежность и мягкость, но когда Гермиона злится, в нём просыпается особый трепет. И в эту игру Драко охотно вступает. Он убеждён, что только в гневе раскрывается настоящая искренность, которой катастрофически не достаёт в его жизни. — А ты видишь меня насквозь, да? — усмехается он. — Такая проницательная. Думаешь, что так хорошо знаешь меня? Драко брызжет ядом и ждёт, что она взбесится ещё больше, но его провокация разбивается о непоколебимое спокойствие. — Вовсе нет, — закатывает глаза Гермиона. — Я совсем тебя не знаю, Драко. Может, раньше знала, но не теперь. Честно говоря, порой ты кажешься мне абсолютным незнакомцем. — И что ты тогда здесь делаешь? С незнакомцем, — поднимает он бровь, выделяя последнее слово. — Тем более, в рождественский вечер. — Я и сама не пойму. Что-то похожее на разочарование звучит в её голосе, и Драко думает, что вот он, тот момент, когда стоит наконец уйти и перестать её мучать, но затем Гермиона добавляет, глядя прямо ему в глаза: — Знаю только то, что это единственное место, где я сейчас хочу быть. Здесь мне спокойно. Будто время останавливается. Здесь — это место рядом с ним. Драко понимает это без объяснений. Её откровение проникает в сквозь щели его брони, словно солнечные лучи. Он чувствует, как от её слов внутри разливается тепло, и знает, что поражение подкралось слишком близко. Ещё минута наедине с ней, и Драко в очередной раз закончит своё сопротивление, чтобы отдаться порыву. — Снег пошёл… Гермиона говорит это тихо, словно самой себе. В её голосе звучит улыбка, хотя уголки губ и опущены. Она задирает голову к небу и больше не смотрит на него, так что Драко может разглядывать её без стеснения. В этот момент он хочет в деталях запомнить каждую её черту. Ему кажется, что Гермиона и сейчас светится, вопреки темноте вокруг. Её свет почти ослепляет. Это как сквозь боль смотреть на высокое, полуденное солнце, а после видеть его след даже под закрытыми веками. — Было бы здорово, — говорит он так же, едва слышно. — Что? Поймав на ладонь снежинку, Гермиона опускает на него рассеянный взгляд в ожидании объяснения. — Если бы время и правда сейчас остановилось. Снежинка тает на её тёплой коже. Она слабо улыбается ему в ответ, и Драко сдаётся. Он делает шаг навстречу, руки привычно обвивают её, Гермиона прижимается ближе, щекочет его лицо волосами. От неё пахнет ягодным пуншем и сладкими духами. Их лбы горячо соприкасаются, и Драко перестаёт чувствовать пронизывающий ветер. Всё вокруг затихает. Они стоят так ещё какое-то время, не сходя с места. — Как проведешь каникулы? — нарушая молчание, спрашивает Драко. Слова касаются прямо её губ. — Наверное, в Лондоне. Дома, с родителями. Гермиона прижимается щекой к его щеке, её голос звучит возле его уха: — А ты? Драко вздыхает и делает паузу, прежде чем подобрать правильные слова. — Останусь здесь. Не хочу… туда. — Почему? На это он не отвечает. Гермиона отстраняется, с беспокойством заглядывает ему в лицо, пытаясь поймать взгляд. Драко отчуждённо смотрит на хлопья снега, они кажутся лёгкими, словно майский пух, летящий с деревьев. — Я могу тоже остаться, — осторожно предлагает Гермиона. — Если хочешь. Драко туго сглатывает, смотрит на неё. — Не хочу, — врёт он без раздумий. — Я найду, чем заняться. Лучше проведи каникулы с семьёй. — Ладно. Гермиона кивает, опустив взгляд. Тень от её подрагивающих ресниц падает на красные от мороза щёки. Драко поднимает руку и берёт её за подбородок, чтобы поцеловать. Она тут же отзывается, податливо тянется к нему навстречу. Его пересохшие губы трескаются от натиска, но боль растворяется в тёплом поцелуе. Драко прикрывает глаза, отчётливо понимая, что никогда добровольно не сможет её отпустить. Это необъяснимое чувство к ней будет преследовать его до последнего вздоха. Возможно, оно и станет причиной его гибели.