Пурпурная комната для Адель.

***

Адель сжимала в ладони чёрную карту с позолотой, и края её впивались в мраморную кожу. «Дом Послушания L’Oubli. Ул. Вожирар, 13». Адрес был выгравирован, будто не для случайных глаз. Тётя Рэйманд, всегда такая милая, такая правильная — мать двоих детей, любительница садоводства и выпечки — подарила ей это на двадцатипятилетие. «Для смелых, дорогая», — сказала она тогда, с лукавым блеском в глазах, которого Адель не поняла. Теперь же, стоя перед массивной дверью из темного дуба в переулке, где даже звуки Парижа притихали, она чувствовала лишь дрожь в коленях и странный, тугой узел возбуждения глубоко внизу живота. Дверь отворилась бесшумно. Её встретил мужчина в безупречном смокинге, лицо — вежливая маска. «Мадемуазель Адель? Ожидаем. Пожалуйста, проследуйте». Фойе поражало молчаливой роскошью: мозаичный пол эпохи Наполеона III, стены, обтянутые шелком цвета старого вина, воздух, пропахший ладаном и пылью веков. «L’Oubli — Забвение, — объяснил администратор, протягивая ей лист бумаги. — Наше заведение ведёт историю с 1889 года. Место, где на время стираются имена, статусы и запреты. Для входа требуется лишь подпись и… полное доверие». Адель машинально подписала договор, глаза скользили по пунктам о конфиденциальности и добровольности. Всё казалось сном. «Теперь, согласно ритуалу инициации, вы должны оставить здесь всё мирское, — его голос не терпел возражений. — Прошу». Она краснела, пальцы не слушались, расстёгивая пуговицы блузки, молнию платья. Одежда падала к её ногам на холодный мрамор. Она стояла на каблуках, обнажённая, пытаясь прикрыть огромную, пышную грудь, широкие обнажённые бёдра. Администратор не проявил ни капли интереса, аккуратно сложив её вещи в лакированый короб с номером «28». Затем на её шею лёг прохладный, бархатистый ошейник из чёрной кожи, на лицо — полумаска, оставлявшая открытыми только дрожащие губы. К ошейнику пристёгнули короткий поводок цвета спелой сливы — пурпурный. «За мной». Её повели дальше. Коридоры извивались, как лабиринт. Затем они вошли в просторный зал — «Салон Отражений». Здесь, в полумраке, за столиками из красного дерева сидели люди. Они были одеты, пили вино, тихо беседовали. И их взгляды — равнодушные, оценивающие, любопытные — скользили по её голому телу, медленно идущему за администратором. Адель готова была провалиться сквозь землю. Она потупила взгляд, чувствуя, как горит всё её тело — от стыда, от унижения, от острого, запретного волнения. Каждый шаг по ковру отзывался влажным трепетом между ног. Она боялась увидеть знакомое лицо, но в то же время её вело вперёд нечто сильнее страха. Наконец, они остановились у двери, выкрашенной в тот же глубокий пурпур, что и поводок. Цифра «28» из матового серебра. «На корточки. Вход в комнату Мадам — только на четвереньках. Не поднимайте глаз до её разрешения». Адель опустилась, ощутив мягкий ворс ковра под коленями и ладонями. Дверь открылась. Она поползла, чувствуя себя огромной и неповоротливой. В нос ударил аромат — дорогих духов и старой кожи. «Новенькая. Первый сеанс. Купон на максимальные услуги до утра». Поводок перешел в другую руку. Администратор удалился. Дверь закрылась с тихим щелчком. Комната была воплощением извращённой эстетики. Французский будуар с канделябрами, гипюровыми рюшами на гардинах, позолотой на рамах. Но на стенах, среди изящных узоров, красовались кожаные ремни, кандалы, плетки с ручками из слоновой кости. У одной стены стоял станок для порки, у другой — кровать с бархатным покрывалом. На столиках, будто хирургические инструменты, лежали ряды вибраторов, анальные пробки всех калибров, ошейники, кляпы из кожи и металла, зажимы с цепочками. Всё сияло, начищенное и ждущее своего часа. «Хорошая девочка, — раздался голос. Низкий, мелодичный, проникающий прямо в душу. — Молчалива и покорна. Сними маску». Дрожащими пальцами Адель расстегнула ремешок. Маска упала на колени. «Посмотри на меня». Адель подняла голову. И мир рухнул. Перед ней, в корсете из чёрного бархата, стягивающем осиную талию и оставляющем обнажёнными две маленькие, высокие груди с крупными, тёмными сосками, стояла Рэйманд. Тётя Рэй. На её ногах были чулки со швами и стринги, едва прикрывавшие гладко выбритый лобок. Длинные русые волосы, обычно собранные в пучок, теперь водопадом струились по спине, почти касаясь ягодиц. На губах — алая помада, взгляд — ледяной и пылающий одновременно. «Думала, ты не осмелишься, — сказала Рэйманд, и уголки её губ дрогнули в ухмылке. — Умница». Адель не могла издать ни звука. Её разум отказывался складывать картинку воедино. Милая тётя, читающая сказки детям… и эта… эта богиня разврата. «Уйти ты не сможешь, — мягко констатировала Рэйманд, делая шаг вперёд. Звук её каблуков отдавался в тишине. — Договор подписан. Дверь заперта. Это наша с тобой ночь, племянница. Открой рот». Адель машинально подчинилась, всё ещё в ступоре. В её рот лёг кожаный кляп-уздечка, ремни застегнулись на затылке. Затем Мадам Рэй быстрыми, точными движениями надела на её запястья и лодыжки широкие наручники с изящной гравировкой, соединив их короткими цепями. «Пока ты не поняла, что здесь будет происходить, — пояснила она. — И для твоей же безопасности. Чтобы была покорной». Адель моргнула, чувствуя, как тяжесть кожи и металла приковывает её к новому, пугающему статусу — статусу вещи. «А теперь поднимись, — приказала Рэйманд. — Ты плохая девочка. Порочная. Не смогла совладать с низкими желаниями и пришла сюда. За это нужно наказать». Она подвела Адель к станку, пристегнула наручники к кольцам. Осознание ударило, как ток. Её будут сечь. Она замычала, дернулась, но это была бесполезно. Перед её опущенной головой на пол бесшумно легли инструменты: гибкий стек, гладкая розга, плеть с множеством хвостов, длинный, элегантный флогер из чёрной кожи. Мадам Рэй медленно прохаживалась, её каблуки отстукивали неторопливую дробь. «Розга оставляет тонкие, жгучие полосы. Стек… он тяжёлый, глухой, он пронимает до самых косточек, — она говорила задумчиво, будто выбирала вино к ужину. — А у тебя, Адель, попа большая, красивая, мраморная. Шлёпки по ней будут звучать… аппетитно». Её пальцы вдруг легли на округлость ягодицы, сжали плоть. Адель вздрогнула. «Но флогер… он подходит тебе. Под стать твоему скрытому нраву. Изысканная боль». Адель чувствовала каждое прикосновение сквозь туман страха. И чувствовала, как от этих слов, от этого голоса, от вида инструментов на полу, её влагалище предательски сжималось, становясь мокрым и горячим. Стыд сжигал её изнутри, но тело реагировало само. Рэйманд снова коснулась её, но теперь её пальцы скользнули в ложбинку между ягодиц, легко, почти невесомо прошлись по узкой щели, затем опустились ниже, коснулись опухших, чувствительных половых губ. «О-хо, — прошептала она с наслаждением. — Уже течёт. Вся в предвкушении». Пальцы собрали влагу, размазали её, вызвав непроизвольный стон, загуленный кляпом. «Тише, — резко скомандовала Рэйманд. — Тебе не разрешали получать удовольствие». Первый удар флогера опустился на левую ягодицу. Это был не просто звук — это было ощущение внезапного жара, вспыхнувшего под кожей, резкой, очищающей боли, которая тут же отдалась сладкой волной в самой глубине её живота. Второй удар, третий. Боль нарастала, смешиваясь с непристойным наслаждением. Ягодицы горели. Вдруг удары прекратились. Рэйманд бросила флогер, резко раздвинула её ягодицы и… горячий, влажный язык коснулся самого сфинктера, затем ниже, скользнул по всей промежности, нырнул во влагалище. Адель закричала в кляп. Это было слишком. Слишком пошло, слишком интимно, слишком близко к тому краю, где она вот-вот рухнет в пучину оргазма. Она дрожала, её бёдра сами просились навстречу. Но Рэйманд отстранилась. В её руке снова был флогер. И следующий удар пришёлся не по ягодицам, а по напряжённому, выпирающему клитору. Острая, обжигающая боль пронзила Адель насквозь. Она взвыла. Ещё удар. Клитор пульсировал, горел, посылая в мозг каскады невыносимого, болезненного возбуждения. Прежде чем она успела отдышаться, между ягодиц потекла прохладная струйка согревающего лубриканта. Палец тёти — нет, Мадам — упёрся в девственное анальное кольцо. «Дыши, — прозвучал спокойный голос у самого уха. — Ровно. Расслабься. Иначе будет больно. И… ты можешь обкакаться если будешь сопротивляться. Хочешь опозориться передо мной?» Адель, заливаясь слезами, мотала головой. Она пыталась дышать, как ей велели. Палец начал входить, медленно, неумолимо, растягивая, наполняя. Это было странно, непривычно, немного больно. «Молодец, — хвалила её Рэйманд, двигая пальцем. — Чистая девочка. Всегда делаешь эпиляцию, клизмы по пятницам… Я знаю. С тобой приятно играть». Она добавила второй палец, растягивая отверстие. Ощущение было сюрреалистичным: жжение, давление, полная потеря контроля. Потом пальцы ушли, и на их место упёрлась гладкая, прохладная головка анальной пробки. Мадам играла с ней, то вводя на сантиметр, то вынимая, заставляя Адель сходить с ума от ожидания. Наконец, пробка среднего размера вошла полностью, плотно заполнив собой пространство. Рэйманд обошла стонк, взяла Адель за подбородок, заставила поднять мокрое от слёз и слюны лицо. «Устала? Будешь для тёти хорошей девочкой? Отстегну тебя». Адель, почти ничего не соображая, кивнула. «Хорошая девочка, — повторила Рэйманд, и в её голосе вдруг прорвалась та самая, родная нежность. — Надоело на стонке? Сейчас полежишь на кроватке. И будешь кончать. Обещаю». Она отстегнула наручники и подвела её к кровати. Приказала лечь на спину. Кожаные браслеты снова защёлкнулись на её запястьях и лодыжках, пристегнув её к углам кровати в позе распятой звезды. Мадам сняла кляп, вытерла её лицо салфеткой. «Говорить можешь только в ответ на мой вопрос. Поняла?» — спросила она, уже совсем близко. «Д-да…— прошептал сдавленный, дрожащий голос Адель. «Удивлена, что видишь меня здесь?» «Очень…» Пальцы Рэйманд скользили по её телу. Щипали соски, заставляя их затвердеть. Хлопали ладонью по тяжёлой, пышной груди, заставляя её колыхаться. Ногти оставляли тонкие, горячие дорожки на животе и боках. Затем ладонь легла на лобок, похлопала по большим, мясистым половым губам. «Такие сочные… — прошептала Рэйманд. — И грудь… я всегда хотела её пососать». Она наклонилась, взяла сосок в рот, закусила, пососала. Волна огня накатила на Адель. «Можно… можно называть вас не «Мадам», а… тётя?» — выдохнула она. «Можно, — ответила Рэйманд, поднимая голову. Её глаза горели. — Я всегда мечтала тебя трахнуть. И вот… мечта сбывается». Она взяла со столика два вибратора, тонких, из чёрного силикона. Включила их. Тихий, зловещий гул наполнил комнату. «Можешь стонать, — разрешила она. — Теперь можешь». Она коснулась одним вибратором левого соска, другим — правого. Адель выгнулась. Электрические разряды наслаждения били прямо в мозг. Пульсация, зуд, тянущая пустота во влагалище стали невыносимыми. Рэйманд повела вибраторами вниз, оставив один на одном соске, а вторым коснулась клитора. Адель взревела. Её тело вздыбилось на привязи. Второй вибратор отстранился от соска и резко, без прелюдий, вошёл во влагалище, глубже, с хлюпающим звуком. Рэйманд методично, ритмично водила им, меняя угол, глубину, скорость. «Какая ты пошлая, — приговаривала она с восхищением. — Какая развратная. Как хорошо потекла для тёти. Как хлюпает твоя киска…» Адель была на краю.Каждая клетка её тела пела, сжималась, рвалась к обрыву. Она уже видела вспышки света под веками, уже чувствовала, как содрогается матка… Рэйманд резко вынула вибратор из влагалища и убрала от клитора. Тишина. Звенящая, разрывающая. Оргазм, набравший чудовищную мощь, ударил в пустоту. Адель закричала от фрустрации, её тело билось в конвульсиях, ноги судорожно сжимались, ей безумно хотелось тереться, кончить, завершить это. «Тётушка…молю… позвольте…» — простонала она, забыв все правила. Глаза Рэйманд вспыхнули гневом. «Я же сказала — не говорить без разрешения!» — её голос стал ледяным. Она схватила плетку с мягкими кожаными хвостами и обрушила её на тело Адель. Удары хлестали по животу, по бокам тяжёлой груди, по внутренней стороне бёдер, целясь в выступающий клитор, в мокрые половые губы. Боль была острой, жгучей, унизительной. Адель кричала, молила, извивалась. Тело покрывалось алыми полосами. Мадам не щадила её. И в этом безумии боли Адель снова почувствовала тот же сладкий, тёмный прилив возбуждения, ещё более мощный, чем прежде. Наконец, удары прекратились. Рэйманд тяжело дышала, гладя ладонью по горящей коже. «Привыкай», — прошептала она и наклонилась, чтобы поцеловать Адель в губы. Это был жёсткий, властный, глубокий поцелуй, полный вкуса её собственных слёз и всепоглощающей власти. «А теперь, — сказала Рэйманд, отстраняясь, — я трахну тебя сама». Она надела страпон — внушительный, толстый фаллос из тёмной кожи на ремнях. Подошла к изголовью кровати, залезла на неё и уселась верхом на груди Адель. «Открой рот. Соси, сучка. Сейчас я поимею тебя во все дырки». Адель послушно открыла рот, давясь, её глаза были огромны от шока, но она сосала, облизывала, подчиняясь. «Молодец, — похвалила Рэйманд, вынимая фаллос из её рта. — Теперь… дыши». Она опустилась между её ног, пристроилась, и одним мощным толчком вошла в неё глубоко. Адель закричала от резкого распирания. Фаллос был толстым, а в анусе всё ещё была пробка. Ощущения были странными, почти болезненными. Но Рэйманд, нависая над ней, смотря прямо в глаза, начала двигаться. Она меняла ритм, угол, но каждый толчок достигал самой глубины. И постепенно, сквозь боль, стало прорастать другое. Тёплое, густое, всепоглощающее. Точка G возбуждённо пульсировала при каждом движении, анальная пробка терла изнутри. Ей стало хорошо. Горячо. Невыносимо приятно. Она застонала уже не от боли, а от наслаждения, её тело начало встречать толчки. Рэйманд улыбнулась, видя это. «Нравится? А сейчас… будет самое интересное». Она вышла из неё, сменила страпон на более тонкий, но длинный. Отстегнула её ноги, согнула и широко развела. Подложила под ягодицы специальную валикообразную подушку. И медленно, с наслаждением, начала вынимать анальную пробку. Адель ахнула, чувствуя, как мышцы сжимаются впустоту. «Тётушка, пожалуйста, нет… не надо, я боюсь… мне не хочется…» — залепетала она. Ладонь Рэйманд шлёпнула её по половым губам, по самому чувствительному месту. «Тихо. Или снова накажу. Сильнее». Адель замолчала, сжав губы. Она смотрела, как тётя обильно смазывает новый фаллос, подносит его к её растянутому, беззащитному анусу. Она чувствовала, как холодный кончик упирается в кольцо мышц. «Дыши», — снова прозвучала команда. Адель дышала. Фаллос начал входить. Медленно, неумолимо, распирая её изнутри, заходя так глубоко, как ничто и никогда. Ощущение было невероятными: полное заполнение, давление на все внутренности, почти желание сходить в туалет, смешанное с невероятной, запретной пошлостью происходящего. Она видела лицо тёти над собой — искажённое концентрацией и сладострастием. Когда фаллос вошёл до конца, Рэйманд взяла вибратор, включила его и приложила к её клитору. Волна наслаждения прокатилась по телу Адель, оттесняя дискомфорт. «Молодец, — прошептала Рэйманд. — Видишь, уже хорошо. Давай дальше». И она начала двигаться. Медленно, затем быстрее. Фаллос скользил в её анусе, вибратор жужжал на клиторе, а другая рука Мадам гладила её живот, надавливая. Это был слишком сильный, слишком концентрированный шквал стимулов. Адель перестала понимать, что с ней происходит. Боль, неприятие, стыд — всё растворилось в чистом, животном экстазе. Её анус горел от трения, клитор пульсировал, влагалище бешено сжималось впустоту. И когда Рэйманд ускорила движения, добавив давление на живот, Адель взорвалась. Оргазм снёс её с лица земли. Это был не крик, а рёв. Тело выгнулось в немой судороге, из неё хлынул мощный фонтан сквирта, заливая и её, и тётю. Она кончала, казалось, вечность, сотрясаемая мощными спазмами. Рэйманд вынула фаллос, похлопала её ладонью по мокрому, чувствительному клитору. «Умница, — выдохнула она, сама запыхавшаяся. — Умеешь кончать красиво». Адель лежала, разбитая, опустошённая, но в этой пустоте звенела чистая, ясная тишина и странное, глубокое счастье. Она была ничем. И это было блаженством. Мадам Рэй отстегнула наручники, вызвала помощника. Тот, всё тот же бесстрастный администратор, вошёл с фотоаппаратом. Адель уже не сопротивлялась. Она покорно раздвинула ноги, когда тётя раздвинула её половые губы, обнажив розовое, ещё подрагивающее влагалище. Она поднялась на колени, когда попросили, чтобы сфотографировали анус с пробкой, которая снова была внутри. Она была куклой. И это было её освобождением. Когда помощник удалился, Рэйманд лёгла рядом с ней на кровать, накрыла их обоих лёгким покрывалом. Привлекла Адель к себе. Та уткнулась лицом в её шею, обняла, поцеловала в ключицу. «Ну что, племянница? — тихо спросила Рэйманд. — Понравилось? Так, что даже дар речи потеряла?» «Да, — голос Адель был хриплым, но твёрдым. — Очень. Я… я хотела бы повторить». Рэйманд рассмеялась, и это был счастливый, тёплый звук. «Всё возможно. Если будешь хорошей девочкой, наши встречи могут стать… регулярными. А теперь отдохни. Потом душ. И домой. Мечтай о новой нашей встрече». Адель кивнула.Она прижалась к тёте, слушая её ровное дыхание. Внезапно нахлынула усталость, сладкая и тяжёлая. Закрыв глаза, она уже видела пурпурную дверь. Чувствовала тяжесть ошейника на шее. Слышала звон кандалов. И знала — это было только начало. Она нашла свой порок. И своего ангела-искусителя в лице самой родной тётушки. И теперь назад дороги не было. Да она и не хотела.