Семь минут в раю

В коттедже грохотала музыка — кто-то из полупьяных придурков поставил саундтреки из «Синистера» и подумал, что это гениальная идея. Очень. «Это же Хэллоуин!», — крикнули они, оправдывая свой музыкальный выбор, а сами свалили куда-то наверх, оставив основную часть гостей варится в отвратительно-тревожных нотах. Нагнетающие струнные стремительно вплетались в гул голосов и хохота, создавая сюрреалистичную атмосферу. Воздух был густым, тяжелым, напитанным запахом перебродившего пунша, пота и дешёвого пива. А Сатору, бедному малышу Сатору, нежнейшей душе, как он иронично себя называл в голове, приходилось второй час слушать эту тревожную какофонию и стараться изо всех сил не высматривать одну-единственную интересующую его персону среди толпы пьяных студентов. Он стоял между стеной и липким столом, где был алкоголь, и чувствовал себя отвратительно неуместно. Сёко, его соседка по общежитию и единственный человек на планете Земля, что был способен вытащить его на подобное мероприятие, сказала, что он обязательно придёт. Сатору ей верил. И ему уже начало казаться, что зря. Но он всё равно смиренно стоял на месте, нервно поправляя молочные кружева на рукавах, окроплённые искусственной кровью, и делая вид, что знает куда себя деть. Он отточил это мастерство да автоматизма. Мастерство казаться занятым и спокойным, когда внутри всё содрогалось и сжималось от страха. Если честно, он сам до конца не понимал зачем вообще пришёл. Для него это было странно и нетипично. Сатору вечеринки терпеть не мог — они казались ему воплощением всего самого мерзкого и звериного, что есть в людях. Лижущиеся парочки, будто бы намеренно рассованные в каждый угол, создавали ощущение дешёвого притона. Пьяный гогот, который уже был громче этой тревожной музыки, что методично забивала гвозди Сатору в голову. Ну и, конечно, запах сигарет в перемешку с блевотиной из туалета, который был неподалёку. Всё это невольно заставляло Сатору убеждаться в том, насколько же тонкая грань между цивилизованностью и первобытностью. «Лучше бы дома почитал, в самом деле» — мысленно ворчал он, наблюдая как пара первокурсников пытаются танцевать под мрачный саундтрек. Его длинные, тощие пальцы, что были украшены кольцами с бордовыми камнями, вновь нервно потянулись к кружевам на рукаве. Сатору чувствовал на себе взгляды. Его обсуждали и оценивали. Высокий, тощий блондин, с длинными ногами и невинным лицом ангела. Конечно, он привлекал внимание и женщин, и мужчин. Но сегодня призрачно-голубые глаза Сатору, обычно холодные и надменные, были полны ожидания. Однако когда его терпение подходило к концу, а сладкий пунш стал отдавать кислой затхлостью, Сатору, наконец, увидел его. Сердце на миг замерло, а руки наоборот — дрогнули в тревоге, едва не расплескав на себя эту мерзкую жижу из пластикового стакана. Он вошёл неспешно, с надменной вальяжностью хищника, вернувшегося на свои охотничьи угодья. Под тусклым светом горела смуглая кожа, играли мышцы на широких обнаженных плечах. И толпа расступалась перед ним, подчиняясь непреложному закону природы, где слабый всегда уступает сильному. Это был Сугуру Гето. Капитан баскетбольной команды или, как его ещё называет молодежь в округе, Бог Токийского Государственного Университета. Хоть лицо Сугуру и было скрыто за самой обычной маской — той самой маской из «Крика», которую можно было купить в любом магазине накануне праздника, его выдавала осанка. Тот самый гордый постав головы, та самая расслабленная мощь в плечах, которая могла быть только у человека, знающего о своём превосходстве. Но главное — такое тело было только у него. Сатору знал это наверняка. Каждое воскресенье, в те редкие часы, когда Сёко уходила на подработку в ночную смену в круглосуточный, он запирался в их комнате в общаге. Он выключал везде свет, оставляя только приглушенный, синий от планшета, и запускал свой самый любимый порно фильм — слайд-шоу из фотографий. Фотографий с очередной вечеринки у бассейна, с поездки на Окинаву, со случайных студенческих посиделок в баре. На всех был он. Сугуру. Высокий, с широким размахом плеч и узкими, мощными бедрами. Рельефные мышцы пресса, что проступали под мокрой от воды или пота майкой, бицепсы, которые напрягались, когда они в шутку с друзьями пихались. Длинные, сильные ноги. Чёрные волосы, что были почти всегда собраны в небрежный пучок. Выпуклые вены, которые набухали под смуглой кожей предплечий и кистей, когда он играл в мяч или сжимал кулак. И родинки. Одна была на правой, подкаченной груди, рядом с коричневым соском, а вторая всегда пряталась между футболкой и штанами, и была видна лишь тогда, когда Сугуру в смехе откидывался назад, оголяя живот. Каждый изгиб мышц, каждая вена и каждая волосинка запечатлелись в памяти Сатору навсегда, отпечатываясь на внутренней стороне век. Он смотрел на это тело миллионы раз. И в этом дурацком, совсем непродуманном костюме, который, очевидно, был собран наспех, он всё равно был самый прекрасный и притягательный. Сатору, позабыв о том, какую дрянь держал в руках, сделал крупный глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и тут же скривился в отвращении, желая выплюнуть жижу обратно в стакан. Однако краем глаза заметив, что Сугуру аккуратно пробирается сквозь толпы своих друзей к нему, Сатору пересилил себя и проглотил кислый пунш, надеясь, что его живот потом не разорвёт. Каждый шаг Сугуру сбивал и без того беспокойное дыхание Сатору. Он был одет просто, точно так же, как и всегда. Черная майка, темные джинсы и грубые кожаные ботинки. Из праздничного была только зловещая маска Крика, от которой у Сатору тяжелело внизу живота. Эта простая непосредственность, крепко переплетенная с уверенностью, с подчёркнутым умелым владением собственным телом спортсмена, добивала окончательно. Через минуту Сугуру уже стоял у липкого стола, выбирая себе напиток. Он незамысловато напевал себе под нос, крутя бутылки в разные стороны. Когда его выбор пал на обычную газировку без сахара, с лёгкостью открутив крышку, он стянул с себя маску, глотнул, а затем медленно повернул голову. Его лицо исказила комичная гримаса ужаса, рука прижалась к груди в театральном жесте. — Твою мать, Годжо! Я думал, передо мной призрак, а это всего лишь ты. Сатору, сдерживая смешок, надменно кинул: — Вот и колхозные шутки. Правильно говорят, мужика из деревни вывезти можно, а деревню из мужика — нет. Сугуру хмыкнул, оценивая дерзость. Он поставил вскрытую бутылку на стол и подошёл поближе. Терпкий аромат парфюма тут же окутал Сатору, которому и без того было сложно держаться. Сугуру скользнул взглядом по очаровательному костюму, задерживаясь на деталях, которые делали весь образ соблазнительно-невинным: на чистой, молочной тунике, обрамлённой кружевами и рюшами; на толстой, грубой верёвке-поясе; на крупном крестике, что аккуратно лежал на тощей груди и на поразительно-правдоподобной ране от ножа на шее, что тянулась от уха до уха. — Выглядишь прекрасно-невинно, — протянул Сугуру, чуть склонив голову вбок, как бы оценивая. Леность, что сквозила в голосе, напоминала насмешку. — Это оскорбление или комплимент? — равнодушно вздёрнул бровями Сатору, пытаясь не показать своего волнения. Уголок губы Сугуру дрогнул. Он хотел рассмеяться, но не стал. — Даже не знаю, — сказал он, скрещивая руки на груди. Сатору аккуратно пробежался взглядом по напряжённым, крупным мышцам, и медленно сглотнул. — Ты точно прекрасный, а вот что касается невинности… Недосказанность повисла в воздухе, намекая на то, что несмотря на весь свой ангельски-девственный вид, Сатору был тем ещё грешником. — О? — он медленно, даже вальяжно, отпил из своего стаканчика, вновь забывая, что за мерзость в нём была. Однако Сатору вида не подал, а наоборот, мягко и игриво улыбнулся. — Не думал, что такие неотесанные деревенщины могут настолько тонко чувствовать чужую натуру. Сугуру низко рассмеялся, а глаза блеснули азартом. — Может деревенщины не так уж и плохи, как тебе думается? — он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Сугуру медленно протянул руку и большим пальцем осторожно смахнул крошечную каплю с нижней губы Сатору. А затем он нарочито медленно, точно кошка облизал подушечку, пробуя пунш на вкус. — Ты испачкался. Прикосновение было мимолётным, но его хватило, чтобы Сатору пронзило, словно молнией. Всё внутри содрогнулось и напряглось, а мурашки пробежались по спине. В этот момент громко хлопнула входная дверь, а затем послышался тяжёлый, басистый гогот команды по баскетболу, разрушая интимность момента. Среди них оказалась Сёко, что насмешливо улыбалась, держа зубами подожженную сигарету. — Годжо, Гето, идите-ка сюда! — крикнула она, махнув рукой. Сатору аккуратно проскользнул между Сугуру и стеной, к своему спасению. Он отчётливо ощущал, как запылали щёки, шея, уши и даже немного грудь. Хорошо, что Сугуру этого не успел заметить. — Играем в «Семь минут в раю», — ещё шире заулыбалась Сёко, и Сатору в этот момент почуял что-то неладное. Интуиция, его верная ипохондричка, забилась в истерике, крича, что стоит ему согласиться и всё! Прежняя жизнь закончится навсегда. Он инстинктивно сделал шаг назад, пытаясь отступить, но было слишком поздно. Сёко, ожидая предсказуемые попытки бегства, быстро и цепко схватила Сатору за плечо. — Никаких «нет», — прошипела она ему на ухо, пока тащила к ковру, на котором уже расселись пьяные студенты-игроки. — Вы уже пол года строите друг другу глазки. Поебитесь уже, наконец. Сердце Сатору на миг замерло. Он, поражённый такой прямолинейностью, хотел было сказать всё, что думает об этой глупой затее, но увидел, что Сугуру, хоть и явно недовольный, яростно подталкиваемый сокомандниками, садился прямо напротив него. — Ахуеть, гляньте! — кто-то крикнул в толпе наблюдающих. — Гето играет! Правила были примитивными: пустая бутылка из-под текилы, крутясь по центру круга, останавливалась и указывала на двух счастливчиков, которых запрут на семь минут в каком-нибудь тесном чулане. Казалось, будто судьба издевалась над ними, раз за разом обходя их стороной. Сатору сидел, скрестив ноги, пытаясь не подавать вида, как сильно он надеялся и разочаровывался одновременно, когда бутылка замедляла свой ход и указывала не на них. Он очень боялся оказаться в замкнутом пространстве с Сугуру, но одновременно с этим сильного этого желал. Желал настолько, что его нетерпеливая киска судорожно сжималась, выделяя смазку от одного только предвкушения. В очередной раз, когда бутылка прокрутилась мимо, Сатору потянулся за новым стаканом с алкоголем, что стоял позади него на столе. Резкое движение, и он почувствовал, как тончайшее кружево его туники зацепилось за что-то. Послышался противный треск рвущейся ткани. Он осознал, что произошло по чужим взглядам, что были прикованы к его заднице, которой неожиданно стало слишком прохладно. Сатору в испуге замер лишь на секунду, а затем попытался прикрыться, но было уже поздно. Ткань порвалась наискосок от шва к середине, и правая белоснежная ягодица, с лёгким розоватым отпечатком от ковра, обтянутая призрачным кружевом, оказалась выставлена на всеобщее обозрение. На секунду воцарилась тишина, а затем круг взорвался гоготом, свистом и похабными комментариями. Сатору плюхнулся обратно на задницу, стараясь в панике быстрее спрятать свои трусики. И тут же наткнулся на тяжёлый взгляд Сугуру. Тот сидел напротив, прислонившись спиной к дивану. Его поза казалась расслабленной, даже ленивой, однако выражение его лица… Сугуру медленно, будто с особым усилием, облизал сухие губы, а его тёмные, почти всегда насмешливые глаза, были прикованы к тунике, что позорно подвела своего хозяина. — Годжо, ещё рано раздеваться! — крикнул кто-то из круга, и смех снова прокатился по кругу. Даже предательница Сёко смеялась. В этот момент, когда Сатору уже хотел ткнуть её в бок, чтобы та перестала, внезапно зашевелился Сугуру. Он стянул с себя свою чёрную майку, оголяя торс, и протянул её Сатору. — Повяжи вокруг, — сказал он. Его голос прозвучал тише, чем обычно, без привычной насмешки, наоборот в нём чувствовался приказ, который возражений не терпел. В воздухе повисло удивлённое молчание. Гогот стих, сменившись тихим гулом шёпота. Все смотрели на то, как полуголый Сугуру Гето, капитан баскетбольной команды, Бог всей молодёжи, протягивает свою майку Годжо, на задницу которого секунду назад глазело по меньшей мере человек двадцать. Сатору замер не в состоянии пошевелиться. Он смотрел на крупную руку, что протягивала майку, на голый торс Сугуру, на те самые родинки, на тонкую полоску волос, что уходила вниз, под штаны… Его мозг отказывался принимать происходящее от стыда, от возбуждения и от непредсказуемого жеста. — Бери, киса, — уже с лёгким раздражением сказал Гето и бросил майку ему на колени. Ткань всё ещё была тёплой, от неё пахло тем самым парфюмом, вперемешку с лёгким запахом кожи. — Опа, —протянул кто-то из баскетбольной команды. — Капитан вступается за свою невестушку! Подкол снова вызвал смех у всех присутствующих, даже Сугуру позволил себе короткую усмешку, явно наслаждаясь прозвищем, которое дали Сатору. Сам же Сатору готов был провалиться сквозь землю от стыда. Он, пытаясь скрыть интенсивно багровеющую кожу, суетливо завертелся, повязывая черную майку вокруг пояса. Она была огромной и свисала почти до колена, создавая нужный барьер. Сатору не в силах поднять взгляд, сидел, сжимая ткань в руках и ощущая как сильно напряжено всё его тело. Впервые в жизни он чувствовал себя настолько обнаженным, хотя был полностью одет. Сёко свистнула. — Ну раз уж так всё сложилось и местный Бог снизошёл до пожертвований, может и госпожа Фортуна, наконец, смилуется? Крутите бутылку! По иронии судьбы, случайному совпадению или в доказательство теории вероятности, но в этом же круге горлышко показало на Сатору, а донышко — на Сугуру. Свист и гогот оглушали. Сёко вскочила с места, крича громче всех. — Наконец-то! Встаём голубки! Персональный рай уже заждался! Сатору поднялся на ватных ногах. Он медленно шёл в подсобку, ощущая на спине тяжёлый взгляд Сугуру, что следовал за ним. Он зашёл внутрь маленькой тёмной комнатки под лестницей, и через секунду туда же вошёл Гето. Дверь захлопнулась, ключ со звоном несколько раз провернулся в замочной скважине. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием. Единственным источником света служила тонкая полоска под дверью, которая едва ли помогала что-то разглядеть в темноте. Сатору прислонился к стеллажу, задевая плечом какую-то железную банку. Бренчание, а затем и глухой стук разрушил неловкое напряжение. — Ну что? — раздался в темноте низкий с насмешливый голос Сугуру. — Оставишь себе или постираешь и вернёшь? Сатору медленно перевёл дыхание, собираясь с мыслями. От нервов, он сжимал в потных ладонях несчастную чёрную майку. — Ну, я заберу её в качестве оплаты, — ответил он, пытаясь придать своему голосу ту надменную холодность, что и всегда. — Ты же пялился на мой зад, так? В темноте послышался мягкий, хищный шаг. Сугуру подошёл почти вплотную. Его крупная фигура отбрасывала густую тень, поглощая без остатка скудный свет. — Киса, — мягко прошептал он на ухо, опаляя нежную кожу горячим дыханием, — я не просто пялился. Я бы с удовольствием задрал эту бесполезную тряпку повыше и отшлёпал твою прекрасную задницу прямо там, на ковре. Сугуру не дал времени на ответ. Он резко сократил последний сантиметр, что разделял их, и его горячие, влажные губы накрыли рот Сатору. Это был отнюдь не нежный поцелуй, наоборот, он напоминал что-то дикое, звериное и первобытное. В нём чувствовалась необузданная, неукротимая энергия, которую долгое время не выпускали на волю, заставляя томиться в ожидании. Вся брезгливость Сатору к этой самой «первобытности» моментально испарилось, стоило попробовать Сугуру на вкус. Поцелуй был глубоким и влажным, сразу же перешедшим в агрессивное столкновение языков. Сугуру лизал нёбо, задевал зубы, ласкал губы, выбивая из Сатору тихий полустон-полумявк. Тот, дрожащий, как осиновый лист на ветру, от прилива адреналина и возбуждения, выпустил из рук несчастную майку и вцепился своими длинными пальцами в напряжённые мышцы спины Сугуру. Он отвечал на поцелуй с не меньшей дикостью и вожделением. Он ведь тоже этого ждал. Он тоже этого хотел. Сугуру на секунду отстранился от губ, чтобы переместиться на тонкую, бледную шею, что была измазана гримом. Он жадно целовал и посасывал нежную кожу над ключицами. — Ты так, блять, вкусно пахнешь, Сатору… — прошептал он, мягко прикусывая разгорячённую кожу. Его руки скользнули под майку, которую сам же велел повязать. Крупные, шершавые ладони впились в нежную кожу бёдер.Он с лёгкостью стянул полупрозрачные тонкие трусики, открывая себе доступ к самому вкусному. Сатору задержал дыхание, дрожа от возбуждения. Ему хотелось, чтобы эти огромные руки потрогали его там, внизу. Приласкали его маленькую киску, которая судорожно пульсировала, прося к себе немного внимания. Пальцы, грубые и уверенные, будто прочитав мысли Сатору, наконец, прикоснулись к нежным, пухлым губкам, что были измазаны собственной влагой. Первое прикосновение было настолько лёгким, что его можно было принять за едва ощутимое прикосновение пером. Но для заведённого до предела Сатору оно было сравнимо с ударом тока. Волна сокрушительного удовольствия заставила все мышцы разом в судороге напрячься. Он, прикусив губу, сдержал рвущееся наружу мяуканье. Один палец легко, даже небрежно, провёл по чувствительному, набухшему клитору, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать надвигающуюся бурю. Оргазм не наступил, он лишь подошёл вплотную, словно подлая, дразнящая тень, от которой мир в глазах поплыл, а ноги подкосились. Сатору точно рухнул бы на пол, если бы не сильная рука Сугуру, что вовремя подхватила его. — Сугуру, — сдавленно прошептал Сатору, цепляясь маленькими коготками за обнажённую спину. — Потише, — его голос упал на несколько октав ниже, приобрёл лёгкую хрипотцу, стал густым и плотным, как засахаренный мёд. Сугуру медленно, с каким-то ритуальным благоговением, опустился перед ним на колени, точно хотел покаяться в своих грехах. Тусклый свет из-под двери позволил Сатору увидеть, с какой жаждой и страстью на него смотрел Сугуру. Как сильно он его вожделел. — Хочу попробовать тебя на вкус. Можно? Сатору от неожиданности вопроса стукнулся головой об полки сзади и тихо ойкнул. Однако взгляда оторвать от Сугуру, что с мольбой смотрел на него, не мог. Тот, не дожидаясь ответа, повыше задрал тунику, и нырнул головой между дрожащих бёдер. Первое прикосновение широкого языка было сравнимо с ангельским пением. Длинный, влажный и слегка шершавый, он медленно провёл вдоль мокрой щёлочки, от пульсирующей дырочки к налитому кровью клитору. Сатору заскулил, откидывая голову назад, вновь ударяясь об полку. Руками, он беспомощно вцепился в густые волосы Сугуру, не то пытаясь прижать его поближе и как следует объездить его лицо, не то наоборот отодвинуться из-за сильной стимуляции. — Сугуру, пожалуйста… Но Сугуру не слышал ни хныканья, ни мольбы. Он уже вошёл во вкус. Его язык напрягся, превращаясь в оружие, что точно попадало в цель. Он водил им быстрыми, короткими движениями вокруг клитора, заставляя тело Сатору содрогаться в экстазе. Когда оргазм подбирался совсем близко, Сугуру отступал, лаская только дырочку. Он слизывал новые порции смазки, засовывал язык поглубже внутрь, а затем вновь возвращался к самому центру удовольствия. Звуки, что издавал его рот, были похожи на чавканье голодного хищника, который только поймал свою первую жертву, после долгого голода. Низкие, похотливые причмокивания и урчания. Зверь пировал. И этот пир был самым изысканным в его жизни. — Ты такой сладкий, — прохрипел он, на секунду отстраняясь. Его губы, подбородок и нос блестели от смазки в полумраке. — Гораздо слаще, чем я мог себе представить. И он, не тратя время на лишнюю болтовню, снова принялся за дело, но теперь ещё более жадно, чем раньше. Одной рукой он аккуратно раздвинул нежные, влажные губки Сатору, обнажая воспалённый, пульсирующий клитор, а другой расстегнул ширинку. Грубая ладонь принялась надрачивать собственный член. Ритмичное скольжение руки, смешивалось с чавкающими звуками, что издавал его рот, занятый делом. И эта была лучшая музыка, которую Сатору когда-либо слышал. Одних этих звуков похоти хватило бы, чтобы довести его до оргазма. Но настоящее потрясение пришло чуть позже: Сугуру Гето, не скрывая низменного, звериного наслаждения лизал и чавкал, и пир его был так сладок, что он, не в силах сдержаться, дрочил. И эта голая, неприкрытая вульгарная пошлость, что раньше была кульминацией всех его тайных, извращённых фантазий, переполнила чашу. По лицу Сатору заструились тихие, горькие и бесконечно блаженные слёзы. Его киска пульсировала, сжималась, реагируя на каждое умелое движение этого блядского языка. Сугуру лизал его, сосал, покусывал его клитор, проникал внутрь самым кончиком, выискивая самые чувствительные местечки. Он делал это с такой одержимостью, с таким знанием дела, будто вылизывал Сатору не в первый, а в тысячный раз. Оргазм подкрался незаметно и ударил с такой неожиданной силой, что Сатору даже показалось, что он потерял сознание на несколько секунд. Его тело согнулось пополам, вжимая голову Сугуру в промежность с силой, не оставляющей места стыду. Тот, не останавливаясь, продолжал усердно ласкать, выжимая языком каждую каплю наслаждения, пока судороги не отпустили Сатору, и он не обмяк, тяжело дыша. Только тогда Сугуру поднял голову. Его дыхание было тяжёлым, натужным и прерывистым. Он встал с колен, нависая над Сатору. Рука, которой он себе дрочил, зашевелилась усерднее, яростнее. Сугуру в экстазе закатывал глаза, откидывая голову наверх. Сатору же, не мог определиться куда ему смотреть, на лицо, что было наполнено удовольствием или на самый красивый член, который он когда-либо видел. Большой, толстый, налитый кровью, с блестящей от предэякулята головкой. Его киска вновь слабо сжалась в нарастающем возбуждении. Сугуру, заметив, как Сатору пялится на него, хрипло рассмеялся. — Опустись на колени и открой свой рот. Сатору, всё ещё немного дрожащий после собственного оргазма, сделал, как было велено: опустился на колени и послушно открыл рот. Крупная, тёплая ладонь Сугуру прижалась к его подбородку направляя член, мгновение спустя тяжелые капли спермы брызнули на язык, щеки и губы Сатору. Тот послушно принимал всё, что давал Сугуру. Солёный, насыщенный вкус спермы, смешивался с приятным, мускусным запахом его кожи, создавая пьянящую смесь. Последние капли упали на язык и Сатору послушно все проглотил, облизывая запачканные губы. Сугуру, тяжело дыша, наблюдал за ним сверху. Белые, мокрые от слёз, ресницы, розовые щеки, распухшие от поцелуя губы и по-блядски прикрытые глаза в наслаждении. Если бы у них было чуть больше времени, Сугуру бы обязательно нагнул его и трахнул, как следует. — Умница, — похвалил он хриплым голосом. Его большой палец скользнул от щеки до уголка губ Сатору, собирая остатки спермы, и грубо засунул ему палец в рот. — Доедать нужно до конца. В этот момент раздался оглушительный стук в дверь, выводя Сатору из своеобразного транса. — Эй! Время вышло! Выходите, молодожёны! Или вам ещё добавить семь минут? — прокричал пьяный голос, вызывая новый взрыв хохота. Сугуру медленно, с невозмутимым видом поправил одежду, застегнул ширинку. Он выглядел так, будто ничего не произошло, будто не он сейчас отчаянно лизал киску, будто не он сейчас кончил в чужой рот. В отличие от Сатору, которого выдавало буквально всё: от взъерошенных волос до подрагивающих в судорогах бёдер. — Давай, киса, вставай, — Сугуру подхватил его за руки, поднимая. Он внимательно осмотрел Сатору, приглаживая белоснежные волосы где нужно, аккуратно поправляя тунику и чёрную майку завязанную вокруг бёдер. — Боюсь, киса, все поймут, что мы тут не просто болтали, — хмыкнул он. Лицо его выражало безраздельную, хищную гордость. Ни тени сомнения или вины. Сатору попытался что-то ответить, но слова застряли где-то по пути и изо рта не вырвалось ни звука. Тогда он лишь молча кивнул, чувствуя, как новые волны стыда и возбуждения заливают румянцем щеки. Сугуру внимательно осмотрел его ещё разок с разных ракурсов, поправил крестик на груди и выдал: — Ну ничего, — прошептал он, а в его глазах блеснула заметная усмешка. — Моей невесте к лицу оргазм. Пусть знают, что ты мой. Сугуру отвернулся к двери, но прежде чем её открыть, обернулся. — Поедем ко мне? Я выебу тебя как следует. Сатору кивнул, переполненный эмоциями, уже предвкушая такое желанное продолжение. Увидев ответ, Сугуру распахнул дверь. Яркий свет ударил им в лицо, сопровождаемый восторженными криками и свистом. — Ну неужели, — хмыкнула Сёко, стоя в первых рядах. Её острый взгляд мгновенно оценил ситуацию, и на её наглом лице расплылась довольная ухмылка.