Последняя песня Венеры

Сэм Джанкана, харизматичный психопат в безупречно скроенном костюме, правил Чикаго с абсолютной уверенностью в незыблемости своей власти. Его воображение легко вмещало подкупленных судей, эстрадных певиц в постели, тайные сделки с вашингтонскими политиками и хруст чужих коленных чашечек в глухом переулке соседнего квартала. Он просчитывал предательство партнеров, засады у ресторанов, облавы налоговой службы и даже внезапное явление Господа Бога с повесткой в суд и парой свидетелей под мышкой. Однако мысль о том, что во главе чикагского Синдиката встанет женщина, казалась ему полной нелепостью даже после бутылки хорошего виски. Именно в этом слепом пятне крылась его главная уязвимость. Каждым обитателем города управляла какая-то слабость. Одного держали за горло карточные долги, другого — слишком осведомленная жена, третьего — болтливая после шампанского любовница. Джанкана же верил в абсолютную правильность привычного порядка, где мужчины нажимают на курок, женщины льют слезы, адвокаты сочиняют алиби, а полиция спокойно забирает конверты с наличными и уходит пить кофе. До поры до времени этот простой расклад гарантировал долгую жизнь и спокойную старость. В тысяча девятьсот шестьдесят втором году Чикаго встретил зимние месяцы пронизывающим ветром с озера Мичиган, который безжалостно трепал дорогие дамские прически и заставлял прохожих глубже прятать лица в воротники пальто. На тротуарах окраин колыхалась серая жижа из подтаявшего снега, песка и сигаретных окурков, резко контрастируя с вылизанными фасадами новых офисов в центре, которыми мэр так гордился перед туристами. К вечеру респектабельные клерки в фетровых шляпах перемещались из банковских залов в полумрак закрытых клубов. Тамошние официантки обладали феноменальной памятью: они точно знали, кому подлить виски без лишних слов, кому дежурно улыбнуться, а от кого держаться на безопасном расстоянии. С наступлением темноты город сбрасывал дневное притворство. Под гул контрабасов и скрип кожаных диванов кабаков Чикаго обретал свои истинные очертания. Сигаретный дым плотным облаком зависал под потолком, а пианисты лениво перебирали клавиши, создавая тягучую атмосферу реквиема. В уединенных кабинках, куда подавали сочные стейки и дорогой табак, решались судьбы целых кварталов. Там передавались пухлые конверты, а гости с тяжелыми пистолетами во внутренних карманах заходили внутрь с надменными улыбками, уступая место бледным, притихшим людям, которые покидали заведение через черный ход со стойким уважением к чужой силе. Продажность была местной валютой. Молчание патрульного стоило дешевле хорошего зимнего пальто, подкуп профсоюзного лидера обходился значительно дороже, а цена лояльности эстрадной дивы зависела исключительно от обстоятельств и воли тех, кто решал оборвать ее выступление раньше положенного времени. Газеты писали о власти закона, мэрии и божественном провидении, но реальная власть в итальянских анклавах принадлежала людям с тяжелыми, звучными фамилиями. Старики с Тейлор-стрит формулировали местную философию предельно четко: — Qui o si paga o ti insegnano la matematica. Эта арифметика обходилась без школьных учебников: пропавший грузовик вместе с водителем, сговорчивый ресторатор, получивший надежную крышу, или внезапное падение упрямого строительного подрядчика в шахту лифта. Все уравнения решались быстро, если из них убирали лишние сантименты. Чикагские итальянцы владели этим счетом в совершенстве. Иммигранты из Неаполя и Сицилии везли с собой лишь жесткую рабочую хватку, затаенную злость, фамильную гордость и привычку держаться за своих. Мечты о легкой американской жизни быстро разбивались о счета за аренду жилья, уголь и медицинские услуги. Они открывали бакалейные лавки, похоронные бюро, букмекерские конторы и подпольные прачечные, где вместе с грязными сорочками отмывались огромные суммы наличных. Орион Блакко появился в Чикаго в конце сороковых. На иммиграционном контроле сонный чиновник трижды перечитал его документы, раздраженно почесал кончиком ручки за ухом и заявил: — Слушай, парень, давай запишем тебя как Блэк. Так всем будет проще. Орион долго и молча разглядывал клерка, пока тот не заерзал на стуле и не спросил глухим голосом: — Ладно, если настаиваешь, могу оставить... как там... Блакко? — Пиши, как умеешь, — сухо бросил Орион. В официальных реестрах он стал Блэком, но старожилы квартала упорно произносили его настоящую фамилию, отчетливо выделяя твердый звук «к». В их устах это звучало одновременно как знак глубокого уважения и скрытая угроза — в итальянской речи эти понятия всегда шли рука об руку. Орион предпочитал тишину и сдержанность, прекрасно понимая, что крикуны в этом бизнесе соображают медленно, а погибают быстро. Он носил строгие темные костюмы, задумчиво разглаживал усы большим пальцем и презирал тех, кто бурно жестикулировал во время важных разговоров. Из Неаполя он увез ворох воспоминаний об убитом дяде, долгах и семейной легенде, гласившей, что мужчины из рода Блакко способны открыть абсолютно любую дверь. Чикагские замки оказались сложнее европейских, но Орион молча делал свое дело, считая любые жалобы уделом слабых и бездельников. Свою работу он изящно называл «расширением семейных интересов». За этим благозвучным термином скрывались визиты к владельцам складов, конфиденциальные беседы с профсоюзными боссами и передача пухлых конвертов нужным судьям. Его карьера началась с роли посредника между консервативными итальянскими патриархами, ценившими семейный долг и уважение, и американскими гангстерами, признававшими только сухие цифры и чистые руки. Орион виртуозно балансировал между этими двумя мирами, забирая свою долю так изящно, что все оставались довольны. Со временем он получил диплом адвоката. По бумагам контора Ориона Блэка защищала мелких лавочников и консультировала строительные фирмы, а в реальности обеспечивала внезапную амнезию ключевых свидетелей, гасила пыл прокуроров и организовывала беспрепятственный проход контрабанды через портовые доки под покровом ночи. На заработанные деньги он приобрел респектабельный особняк на Норт-Сайде, обставив его массивной дубовой мебелью. По вечерам на парадной лестнице воцарялась строгая тишина, поскольку дети знали крутой нрав отца и тяжесть его кожаного ремня. Стены гостиной украшали семейные портреты: суровые женщины с натянутыми улыбками и мужчины, позировавшие на фоне роскошных автомобилей, витрин своих магазинов и свежих гробов. Семейство Блакко фиксировало на пленку всё, что символизировало богатство или вечный покой. Старшая дочь, Беллатрикс, заявила о себе с первого взгляда. Ее младенческий крик был настолько пронзительным, что принимавшая роды акушерка покачала головой: — Эта девка построит весь дом. Орион тогда лишь ухмыльнулся, хотя позже признавал, что старая женщина видела будущее лучше любого букмекера. Белла росла своенравной, с копной черных кудрей и жестким взглядом, заставлявшим местных кумушек креститься, а мужчин поспешно поправлять узлы галстуков. В пять лет она до крови разбила нос соседскому мальчишке за оскорбительное «макаронница». В семь хладнокровно заявила монахине в приходской школе, что Господь слишком занят, чтобы вмешиваться в земные дела. К девяти годам девочка ловко разбирала и чистила отцовский «кольт», строго соблюдая технику безопасности, чем превосходила половину рядовых бойцов Синдиката. Орион часто разрешал ей присутствовать в своем рабочем кабинете. Сначала она тихо сидела в углу, затем начала подавать нужные папки с документами и проверять финансовые отчеты. Вскоре отец стал открыто интересоваться ее мнением прямо при деловых партнерах, что безмерно злило суровых мужчин. — Ma perché quella ragazza si intromette nei nostri affari? — недовольно буркнул как-то один из капо, косясь на угол комнаты. Орион даже не поднял головы от бумаг: — Perché crescerà. Белла быстро усвоила главный урок: в этой комнате всегда разделялись те, кто много говорит, и те, кто принимает решения. Мужчины обожали хвастаться, особенно под хорошую выпивку, полностью игнорируя присутствие молчаливой девочки. Она же впитывала каждую деталь: кто задолжал Синдикату, у кого начинают дрожать руки при упоминании федералов, кто нервно моргает, услышав имя прокурора, и по какой причине держит ладонь в кармане пиджака. Орион подмечал ее успехи, но скупился на похвалу, считая ее вредной для характера. Лишь однажды, когда Белле исполнилось двенадцать, он выложил на стол два конверта с деньгами. — Какой отдадим Ломбарди? — спросил он, прищурившись. Белла прикинула вес каждого на ладони. Один был заметно тоньше. — Вот этот, тонкий. — Обоснуй. — Толстый конверт он просто спустит в казино. А тонкий заденет его гордость. Он прибежит сюда качать права, и мы сразу увидим, насколько сильно он на мели и на что готов пойти ради денег. Орион молча прикрыл глаза, переваривая ответ, а затем коротко кивнул: — Mangia la minestra, Bella. Остынет. В его мире это было высшим проявлением родительской нежности. Вторая дочь, Андромеда, росла полной противоположностью сестре. Она постоянно подбирала бездомных кошек и приносила в дом раненых птиц, пока мать окончательно не запретила устраивать на кухне ветеринарный приют. Девочка часами засиживалась за книгами, слушала пластинки и изо всех сил старалась держаться в тени, что в доме Блакко выглядело крайне подозрительно — здешняя тяжелая мебель, казалось, была готова дать против тебя показания в суде. Орион держался с ней ровно, обучая манерам, языкам и игре на фортепиано. Мать надеялась, что хотя бы средняя дочь сможет выйти замуж за приличного человека и обойдется без багажника машины при первой семейной ссоре. Младшая, Нарцисса, с первых лет жизни вызывала у отца глухое раздражение своей утонченной, безупречной красотой. Светлые волосы и фарфоровая кожа делали ее похожей на ангела со старинных полотен. Старые итальянки восхищенно шептали: «Madonnina», а Орион лишь хмурился, не желая видеть в дочери живое украшение для гостиной. Нарциссу наряжали в шелка, усаживали рядом с матерью и учили безупречно улыбаться на приемах. Мужчины быстро привыкали к ее молчаливому присутствию, полностью сбрасывая со счетов. Это было их стратегической ошибкой. Нарцисса обладала феноменальной памятью: она четко фиксировала, кто из бойцов утаивал долю от продажи контрабанды, кто приходил к отцу с разбитым лицом, и кто тайком лгал о месте своих встреч. Беллатрикс забирала власть силой и напором, а Нарцисса действовала тоньше — она незаметно оставляла шпильку там, где соперник гарантированно споткнется спустя неделю. Жизнь в особняке шла своим чередом. За завтраком обсуждали прогнозы погоды, а за ужином детали забастовки, призванной сделать сговорчивее крупного застройщика. Из кухни вечно тянуло ароматами чеснока, томатного соуса, крепкого эспрессо и лимонного мыла. Мать громко отчитывала служанок на неаполитанском диалекте за пережаренную телятину, а Орион отчитывал подчиненных шепотом, от которого у здоровых громил перехватывало дыхание. По воскресеньям они неизменно отправлялись на мессу. Орион демонстративно жертвовал крупные суммы, и местный священник кланялся ему с величайшим почтением, прекрасно зная, что этот прихожанин может одновременно оплатить ремонт храма и заказать чью-то ликвидацию до полудня. Возле церкви женщины обменивались поцелуями, мужчины обменивались крепкими рукопожатиями, а в шаге от алтаря уже вовсю шел торг за новые муниципальные контракты. Каждому полагалось свое: Богу — свечи, а партнерам — обязательства. С годами отношение к Беллатрикс в криминальных кругах разительно изменилось. Прежние снисходительные улыбки капо сменились натянутой, сухой вежливостью. Называть ее просто «синьорина Белла» стало небезопасно. Мужчины подчеркнуто именовали ее «синьорина Блэк», на что Орион неизменно цедил сквозь зубы: — Блакко. — Синьорина Блакко, — поспешно исправлялись они. Белла лишь усмехалась. Ей льстил страх в глазах вчерашних авторитетов. Она приходила на встречи в строгих темных брючных костюмах, садилась по правую руку от отца и внимательно сканировала присутствующих, безошибочно вычисляя самого слабого и нервного участника переговоров. Такие люди всегда приносили пользу: они либо заговаривали первыми от страха, либо сдавали остальных вторыми. Нарцисса же оставалась для всех очаровательной синьориной Нарциссой. Ей галантно целовали руки старые мафиози, молодые гангстеры наперебой предлагали дорогое шампанское, а жены капо разглядывали ее изысканные наряды с той фальшивой любезностью, за которой всегда прячется лезвие. Нарцисса принимала знаки внимания, запоминая каждую деталь. Мужская слепота стала ее главным оружием. Андромеда держалась особняком; ее постоянные вопросы «Зачем мы это делаем?» вызывали у Ориона лишь раздражение, ведь правда Синдиката выглядела слишком грязно даже под прикрытием дорогих адвокатских мантий. Чикагский Синдикат шестидесятых представлял собой колоссальный, идеально смазанный механизм. Подмяв под себя казино, букмекерские конторы, портовые доки, рестораны, строительные тресты и мусорный бизнес, мафия контролировала город через профсоюзы. Обычный грабитель с пистолетом мог обчистить кассу магазина, но человек, управляющий профсоюзом, мог парализовать жизнь целого мегаполиса, заставив миллионеров умолять о пощаде через посредников. Сэм Джанкана обожал роскошь, фотовспышки репортеров, дорогие автомобили и молниеносные комбинации. Его взрывной темперамент привлекал прессу и эстрадных див, но за закрытыми дверями его кабинета собеседники мгновенно покрывались холодным потом. Тони Аккардо, напротив, воплощал в себе ледяное спокойствие. Ему было достаточно молча жевать сигару и смотреть тяжелым взглядом, чтобы в зале воцарялась гробовая тишина. Его уважительно именовали Стариком, измеряя его авторитет не прожитыми годами, а числом устраненных по его приказу конкурентов. Орион Блакко находил подход к обоим лидерам: Джанкане он сдавал быстрые и эффектные результаты, а для Аккардо идеально прятал концы в воду через запутанную бухгалтерию. Беллатрикс изучала повадки этих хищников с детства. Сэм как-то снисходительно потрепал ее по щеке, назвав «малышкой Блакко». Позже, сидя в автомобиле, Орион жестко перехватил руку дочери, потянувшуюся к лицу: — Оставь. Не вытирай кожу. — Зачем? — удивилась Белла. — Чтобы навсегда запомнить это ощущение, когда чужак трогает тебя без твоего на то согласия. Она запомнила этот урок на всю жизнь. Спустя годы Джанкана перестал позволять себе подобные вольности. Он видел в ней сперва дочь старого соратника, затем полезного исполнителя, а вскоре — опасную проблему, решение которой он затянул. Сэм пропустил тот критический момент, когда вместо ответных мер пора заказывать заупокойную службу. К тридцати годам Беллатрикс владела картой Чикаго лучше любого окружного прокурора. Ей были известны тайные слабости судей, имена любовниц ключевых чиновников, подставные счета Розенфельда и список полицейских, готовых продать значок ради спасения больного ребенка. Ее главное преимущество перед напыщенными мужчинами Синдиката заключалось в редком даре: она умела терпеливо слушать собеседника до самого конца. Тем временем Нарцисса выстраивала собственную империю: элегантные приёмные, закрытые салоны, дамы с безупречными укладками, джентльмены с порочными привычками, реки шампанского, белые орхидеи и модельные агентства с кристально чистыми бухгалтерскими книгами. Беллатрикс железной хваткой держала криминальный бизнес семьи, тогда как Нарцисса виртуозно перебирала тонкими пальцами невидимые нити управления городом. Она точно знала чужие тайны: связи на стороне, скрытые доходы, фальшивые попытки завязать с наркотиками и тайные планы мести Белле от трусов, боящихся произнести её имя вслух. В ту пору сестры Блакко действовали заодно. Дураки после третьей рюмки называли их чёрной и белой половинами одного целого. Правда, после первого же предупреждения их языки становились куда осмотрительнее. Беллатрикс и Нарцисса проводили долгие часы в общем кабинете. Белла дымила сигаретами, листала отчёты и грязно ругалась на цифры. Нарцисса, одетая в струящуюся шелковую блузу горчичного цвета, перебирала гостевые карточки, делая пометки тонким карандашом. — Этого вычеркиваем, — говорила она. — Причина? — В прошлый раз он заявился с женой, а уехал с Лолой. — Цисси, мы в Чикаго. Половина здешних мужей возвращается домой с готовым алиби. — Его жена приходится родной племянницей окружному судье. Беллатрикс отрывала взгляд от бумаг. — А вот это в корне меняет дело. Нарцисса спокойно возвращалась к карточкам, добавляя, что бережет грифель исключительно для особых случаев. Их совместные вечера проходили в рабочем ритме, где Беллатрикс рубила с плеча, а Нарцисса действовала мягче, добиваясь своих целей с абсолютной безжалостностью. Их связывала общая память о детстве, запахе томатного соуса, стуке дождя по стеклам и первых уроках выживания. Смерть матери разорвала этот привычный уклад. В Чикаго люди умирали каждый день, однако кончина женщины в богатом особняке, среди персидских ковров и столового серебра, всегда вызывала пересуды. Вокруг суетилась толпа родственников в траурных костюмах с бесконечными запеканками, а покойная лежала с переплетенными поверх четок пальцами, навсегда освободившись от тяжелого взгляда Ориона и громких споров в его кабинете. На кладбище Андромеда стояла с окаменевшим лицом и красными от слез глазами. Беллатрикс принимала соболезнования рядом с отцом, а Нарцисса зорко следила за итальянскими тетушками, готовыми рухнуть в театральный обморок. Орион сохранял привычную ледяную выдержку, оценивая качество работы похоронного бюро для возможной претензии. Настоящий, грязный и скомканный скандал вспыхнул уже дома, на кухне, пропахшей крепким кофе и остывшей поминальной едой. Андромеда сорвалась резко, выплескивая накопившуюся ярость. — Оставьте ваши дела в покое хотя бы сегодня! — выкрикнула она. Орион медленно стянул черные кожаные перчатки. — Следи за тоном, девочка. — К черту твой тон! На кухне повисла звенящая тишина, прерываемая лишь стуком капель из крана. Беллатрикс шагнула к сестре, требуя прекратить истерику из-за усталости, но Андромеда отмахнулась, крича о своем бесконечном отвращении к этому дому. Нарцисса замерла у стола, едва заметно сдвигая салфетку пальцем. Это крошечное движение сразу уловили и Белла, и Орион. Андромеда выплескивала слова как яд. Она говорила про кровь, про превращение дочерей в отцовское оружие, называя Беллу любимым ножом Ориона, а Нарциссу — улыбающейся змеей с отравленной шпилькой. Пощечина Ориона прозвучала как выстрел. Беллатрикс дернулась, а Нарцисса замерла окончательно. Андромеда прижала ладонь к горящей щеке, обвела тяжелым взглядом отца и сестер, бросила короткое «Questo è tutto» и ушла. На следующее утро она уехала в Канаду к человеку, которого семья Блакко считала худшей инвестицией и полным ничтожеством. Орион наградил сбежавшую дочь единственным коротким ругательством. Беллатрикс в тот же вечер вдребезги разбила тяжелую пепельницу, а Нарцисса молча нашла маленький стеклянный осколок под столом и спрятала его в носовой платок, сохранив свои мотивы в тайне. После побега Андромеды сестры сосредоточились исключительно на бизнесе, ведь сухие цифры приносят куда меньше боли, чем родственные чувства. К шестьдесят второму году масштаб их дел стал огромным. Сэм Джанкана слишком увлекся красивыми женщинами, вашингтонскими политиками и шумными разборками, привлекая лишнее внимание к деньгам Синдиката. Старики нервничали, Аккардо все чаще в задумчивости жевал сигару. Здоровье Ориона сильно пошатнулось, он проводил дни в кресле под пледом, источая глухую злобу. Беллатрикс взяла на себя львиную долю переговоров, а Нарцисса контролировала легальные витрины и денежные потоки от новых предприятий. Джанкана ошибочно продолжал мнить себя королем Чикаго. Беллатрикс подошла к вопросу методично, собрав увесистую папку счетов на любовниц, документов фиктивных фирм и налоговых хвостов, превратив мелкие оплошности босса в смертный приговор его карьере. Затем она провела серию бесед с уставшими от шума людьми. В Семье недовольство выражается тишиной: люди продолжают слать подарочные корзины, но в критический момент наглухо игнорируют телефонные звонки. Белла была предельно лаконична, обещая сохранить деньги и доли при условии полного устранения шума. Капо потели, просили время на раздумья и ссылались на мнение Аккардо, на что Белла лишь согласно кивала. Тони Аккардо ценил идеальный порядок, а Сэм превратился в ходячий хаос в дорогих ботинках. Беллатрикс предложила Синдикату стабильные проценты и возможность сохранить лицо. Когда Джанкана окончательно завяз в проблемах с федералами, его бывшие соратники внезапно осознали острую потребность в спокойствии, которое Белла им великодушно гарантировала. По городу поползли слухи об отъезде Сэма в Мексику или Италию. Беллатрикс жестко пресекала любые обсуждения его судьбы, заставляя собеседников немедленно переходить к текущей повестке дня. Сразу после смены власти она собрала всех капо в приватном зале ресторана «Золотой мост». Тяжелые хрустальные бокалы стояли на белоснежных скатертях, за окнами пульсировали огни ночного Чикаго, а с кухни доносилась ругань поваров, напоминающая о течении обычной жизни. Мужчины курили и перешептывались, стараясь скрыть раздражение от необходимости подчиняться женщине. Белла вошла минута в минуту, одетая в строгий черный костюм с жилетом. За ее спиной бесшумно появились Лука «Священник» Моронэ и Яков «Тихий Джек» Савицкий. Она заняла место во главе стола. Крупный капо с багровым лицом прокашлялся и неуверенно начал: — Синьорина... Белла вскинула глаза. — Донна Беллатрикс, — тут же поправился он, вытирая испарину со лба. Она покрутила в пальцах нож для стейка и аккуратно положила его на край салфетки, разрешая продолжать. Капо забормотал о тяжелых временах и грядущих вопросах от недовольных людей. — Вы потратили тридцать лет жизни на этот бизнес ради таких пустых выводов? — холодно осведомилась Беллатрикс. — Люди всегда задают вопросы, особенно при отсутствии реальных предложений. Отказавшиеся принять новые правила просто отправятся на кладбище. Обойдемся без лирики. Лука чиркнул зажигалкой, Белла прикурила и выпустила струю дыма в сторону пустующего стула Джанканы. — Все деньги остаются на своих местах, доли будут пересмотрены исключительно для совершавших откровенные глупости. Профсоюзы и казино Вегаса продолжают работу, полиция исправно получает свои конверты. Мой стол закрыт для обсуждения наркотиков. Желающие торговать этой грязью обязаны платить за использование наших дорог и складов. Тот, кто потащит дурь к детям, будет иметь долгую и крайне болезненную беседу с Серджо Витале. Серджо «Мясник» Витале, ковырявший зубочисткой под ногтем, поднял взгляд и буркнул, что его репутация зануды сильно преувеличена. По его словам, он просто любит дотошно объяснять людям их ошибки при выборе места для собственной могилы. За столом прокатился сухой, нервный смешок. — Чикаго любит порядок, а я люблю его еще сильнее, — продолжила Белла. — Открытая война портит нам бухгалтерию. Любая самовольная стрельба на улицах закончится показательной казнью виновных. За решение проблемы вы получаете деньги. За создание проблемы вы получаете Луку. Старый Аккардо, сидевший на другом конце стола, смотрел на нее с явным одобрением. — Донна Беллатрикс, — подал голос Тони, — многие выйдут отсюда с уязвленным самолюбием. — Уязвленное самолюбие обходится дороже денег только полным идиотам. Аккардо кивнул, поднял стакан и предложил тост за новый порядок. Краснолицый капо выпил с секундной задержкой. На следующее утро он спешно вылетел в Майами, а спустя две недели скончался в гостиничном номере от крайне своевременного сердечного приступа. Город стал называть Беллатрикс Блакко полноправной хозяйкой Синдиката. В первые недели Нарцисса неотступно следовала за сестрой на всех приемах и закрытых ужинах, сглаживая острые углы и очаровывая нужных людей. Безупречный дуэт: строгие костюмы Беллы из плотной шерсти мериноса и летящие шелковые платья Нарциссы благородного шоколадного цвета. Они казались идеальным механизмом, но реальная власть всегда принадлежит кому-то одному. Беллатрикс расставила своих людей на ключевые посты, подминая под себя профсоюзы, логистику, адвокатов и городские контракты. Нарцисса же взяла под контроль ночные клубы, бордели, молодежные банды и поток свежих денег, включая доходы от героина и амфетамина, работая с самыми отчаянными группировками города. Раскол происходил постепенно, скрытно, в абсолютной тишине. Сначала люди Беллы пропали с радаров, адвокат Эдвард Хэйс вынес важные документы через черный ход, а уличные бригады на юге города начали получать финансирование из других источников. В польском квартале Виктор Ковальский стал улыбаться подозрительно часто. Охрана в клубе «Белая орхидея» была удвоена, музыка стала тише, а завсегдатаями заведения сделались суровые мужчины со спрятанными под пальто стволами. До Беллатрикс дошло моментально, и тем же вечером она заявилась к сестре. Взяла только самый минимум людей: водителя, Якова на дверях и Луку для страховки в машине. Улицы заливал мерзкий мокрый снег, пробиравший до костей и заставлявший даже бродячих псов смотреть на прохожих с тяжелым осуждением. Кабинет Нарциссы на втором этаже клуба дышал раздражающим совершенством: дорогие зеркала, свежие белые орхидеи, идеальный порядок. Хрустальная пепельница на столе стоила дороже алтаря в церкви Святого Иеронима. Нарцисса сидела в кресле в светлом шелковом костюме, лениво держа сигарету. На запястье тускло блестел тонкий золотой браслет. — Белла. — Цисси. — Чаю налить? — Я похожа на больную? — Ты кажешься взвинченной. Чай обойдется дешевле, чем ремонт, если начнешь тут все крушить. Беллатрикс швырнула перчатки из тонкой кожи на столик. — Хэйс переметнулся к тебе. И Ковальский. — Виктор сам решает, с кем ему пить виски. — Обычно такие самостоятельные парни быстро оказываются в багажнике. Нарцисса сбросила пепел ровно в центр хрусталя. — Ты угрожать приехала? Скажи сразу, я подстроюсь. Все равно меня занимает бессонница. Белла медленно пошла вдоль стола. — Ты уводишь моих людей. — Твои люди с удовольствием брали мои деньги, развлекались в моих клубах, трахались с моими девочками, а потом возвращались и врали тебе, как чудесно младшая Блэк справляется с ролью декоратора. — Выбирай выражения. — Мой язык всегда принадлежит мне. Белла остановилась. Снизу, сквозь перекрытия, пробивался приглушенный смех публики и мягкий джаз. В самом кабинете висел густой запах ментола, цветочной пыльцы и ледяных духов Нарциссы, от которых сводило зубы. — Решила устроить мне войну, — констатировала Белла. — Решила занять свое место за столом, который сама же накрыла. — Достаточно было просто сказать. Нарцисса вскинула на нее абсолютно ровный взгляд. — Серьезно? Пальцы Беллы впились в спинку кресла. — Считаешь, я зажала бы твою долю? — Долю выдают на Рождество послушным детям. Мне нужна реальная власть над тем, что я создала своими руками. — Ты выстроила это внутри моего дома. — Нашего. Слово повисло в воздухе, тяжелое и старое, пропахшее кухней, похоронами и теми временами, когда они дрались из-за материнских украшений и тайком курили у открытого окна. Белла отпустила кресло. — Ты пустила наркоту в районы, где люди покупают хлеб для детей. — Эти же дети прекрасно видят, как их отцы дохнут на стройках ради твоих профсоюзов. Сбрось маску святой, Белла, мораль тебе жмет в плечах. Беллатрикс шагнула вплотную, но Нарцисса даже не шелохнулась. — Дурь делает людей непредсказуемыми. — Нищета делает их непредсказуемыми. Дурь приносит стабильный доход. — Отвратительно звучит. — Ты просто привыкла называть отвратительные вещи бизнесом, вот и вся разница. Белла криво усмехнулась. — Отец бы лопнул от гордости. Палец Нарциссы с зажатой сигаретой едва заметно дрогнул. — Оставь его в покое. — Он всегда стоял между нами. Просто кресло сейчас пустует. Нарцисса с силой вмяла окурок в пепельницу. — Проваливай, Белла. — Город мой. — Тогда держи его крепче. Гардеробщик в «Белой орхидее» до конца жизни помнил лицо донны Беллатрикс в тот вечер. Она пронеслась мимо стойки, забыв свой шарф, потом резко вернулась, молча забрала вещь и бросила на прилавок смятую двадцатку. Бедолага прятал эти деньги неделю, считая их проклятыми, но в Чикаго любые суеверия быстро разбиваются о счета за врачей. Город оказался в руках двух хозяек. Первую звали донна Беллатрикс, Судья, Чёрная хозяйка. За спиной шептались куда грязнее, разумеется, пока дело не доходило до встречи лицом к лицу в темном переулке. Вторую величали донной Нарциссой. Белая орхидея, Ледяная королева. Парочка идиотов с Саут-Сайда придумала прозвище «Влажный снег». Нарцисса быстро вычислила авторов: один теперь работал на нее, второй лишился половины зубов вместе с остатками былой самоуверенности и навсегда замолчал. Беллатрикс контролировала классическую машину: логистику, адвокатов, строительные контракты, Вегас, рестораны и похоронные бюро, куда клиенты иногда поступали раньше, чем родственники успевали выбрать гроб. Нарцисса подмяла под себя свежие потоки: героин, оружие с армейских складов, бордели и молодые уличные банды. Она договаривалась с ирландцами в задних комнатах пабов, подкупала черные кварталы и польские дворы. Белла брезгливо называла этот бизнес грязью, но Нарцисса видела в нем будущее. Чикаго считал это огромной проблемой и покорно платил обеим. Мэр Ричард Дэйли светил надежным, открытым лицом перед телекамерами, распинаясь о развитии и рабочих местах. Буквально в соседнем квартале владелец строительной конторы торопливо подписывал кабальный контракт с людьми Беллы после странного пожара на складе. В баре с мутными окнами сопливый пацан прятал в носок пакетик порошка от дилера Нарциссы. Полиция для отвода глаз крутила пьянчуг и мелких воришек, старательно отворачиваясь от настоящих денег. В таких городах правда обожает менять наряды. Бармены знают больше священников, парикмахеры осведомленнее адвокатов. Уборщицы, певицы и гардеробщицы хранят в себе столько чужих тайн, что от их внезапной откровенности штат Иллинойс пришлось бы закрыть на карантин. «Сильверстоун» как раз относился к таким местам. Заведение балансировало прямо на границе сфер влияния, сохраняя выгодный нейтралитет. Вечером сюда заглядывали приличные клерки, а глубокой ночью публика менялась на ту, которой требовалась крепкая страховка и пушка за пазухой. Старая вывеска с облупившимися серебристыми буквами, крохотная сцена, потертые столы и исцарапанная стойка, через которую пропустили океан выпивки. Хозяин, Фрэнк Каллиган, лысоватый мужик с тяжелыми бровями и пудовыми кулаками, в прошлом работал на старую мафию. Ранение заставило его отойти от дел — редкая удача для Чикаго, где на пенсию обычно уходят ногами вперед. Фрэнк держал в баре железную дисциплину. Внутри запрещалось стрелять, лапать певиц и устраивать разборки. Любые конфликты решались исключительно на улице. — Кровь на моем полу появляется только из недожаренного стейка, — любил повторять он. Еда в «Сильверстоуне» оставляла желать лучшего, зато музыка держала марку. По четвергам рубил блюз, в пятницу гуляла солидная публика, а по субботам подтягивались пижоны. Последние вечно создавали проблемы, пытаясь доказать всем свое мнимое богатство и регулярно получая по лицу. В «Сильверстоуне» пела Гермиона Грейнджер. Эта девушка принадлежала совершенно другому миру: с простым происхождением, бедной одеждой и тяжелым, оценивающим взглядом. Девчонка из трущоб обладала голосом, способным заставить пьяного громилу забыть о стакане с виски. Каштановые волосы, упрямая линия подбородка и жесткая манера держать микрофон. Она словно диктовала залу расписание поездов, лишая публику права на возражения. Слухи ходили самые разные. Болтали про ирландские корни, больную мать, погибшего в уличной драке отца, судачили о ее колючем характере, с которым проще застрелиться в коридоре, чем позвать ее замуж. Старый пианист Эрни Уилкинс учил ее вбивать каждое слово прямо в душу слушателя. Гермиона игнорировала сплетни. Она просто выходила к микрофону, кивала музыкантам и начинала петь. Ранним вечером ее голос звучал мягко, обволакивающе, а ближе к полуночи в нем появлялась глубокая, царапающая хрипотца. Под ее «Autumn Leaves» женатые мужики вспоминали школьную любовь и топили тоску в двойном бурбоне, а на блюзовых стандартах официантки замирали с подносами в руках. Эрни чувствовал в этой девчонке застарелую боль, а Фрэнк прагматично замечал, что болью аренду не оплатишь, так что пусть отрабатывает сеты. Она вела крайне простую жизнь в городе, обожающем дорогие декорации для чужих падений. Гермиона носила простенькие хлопковые платья с аккуратно заштопанными швами и красила губы дешевой помадой в полутемной гримерке. Отработав смену, она скрупулезно пересчитывала мятые купюры, выслушивала дежурное ворчание Фрэнка, терпела косые взгляды других солисток и ловила такси для старика Эрни, чьи суставы нещадно ныли после игры. Липкие ухаживания гостей она пресекала холодным шагом назад. Если намек оставался непонятым, из-за спины вырастал Фрэнк или кто-то из музыкантов с тяжелым тромбоном наперевес. Местные женщины прекрасно умели выстраивать вокруг себя кордоны безопасности из чужих плеч. Беллатрикс делила империю с сестрой, Нарцисса превращала белые орхидеи в символ экспансии, а Гермиона Грейнджер просто пела на границе их миров. Все ее амбиции сводились к покупке лекарств для матери и защите концертного платья от пьяных идиотов. Крошечный, прагматичный план выживания, типичный для людей, лишенных времени на постройку империй. Империи, разумеется, перемалывали такие планы в труху. Рано или поздно Беллатрикс суждено было услышать этот голос вживую. Прийти в зал, сесть за дальний столик в полутени и осознать огромную силу женщины у микрофона. Нарцисса прознает об этом чуть позже — сначала через шепотки информаторов, а затем благодаря своей старой привычке проверять на прочность любую новую игрушку сестры. А Гермионе Грейнджер останется только петь: для гостей, для Беллы, для Цисси. И, в конечном счете, для самой себя, если в ее душе уцелеет хоть немного свободного места. В Чикаго начала шестидесятых падение в бездну выглядело как долгий, красивый ритуал. Сначала тебя сажают за лучший столик и присылают блестящий автомобиль. Следом появляются дорогие наряды, шуршащие конверты и новые номера телефонов. Чуть позже бармен начинает избегать прямого взгляда, хозяин заведения помалкивает, а у входа вырастает крепкий парень, увлеченно разглядывающий кончик своей сигареты. И однажды, выйдя на сцену, ты видишь в зале двух хозяек города — одну в черной шерсти мериноса, другую в светлом шелке — и предельно ясно понимаешь: эту песню придется тянуть до самого финала. Причем финал давно расписали без твоего участия.