Последняя песня Венеры

Джоуи вел машину с той безупречной аккуратностью, какая бывает лишь у людей, давно усвоивших цену лишнего вопроса. Он держал обе руки на руле, сосредоточенно глядя на дорогу, и ни разу не обернулся назад, хотя разорванное платье пассажирки, разбитая губа и наливающийся синяк на скуле привлекли бы внимание любого копа. Гермиона сидела у самого окна, судорожно прижимая сумочку к боку. Сквозь тонкую кожу отчетливо ощущался толстый, увесистый конверт, который ей вручила Беллатрикс Блакко. Эти наличные лежали там весомо, нагло и без всяких оправданий. Ей казалось, что открой она сейчас замок, купюры веером посыплются на сиденье, а Брик немедленно примется извиняться за них с тем же виноватым видом, с каким разглядывал свои окровавленные костяшки в кабинете. Седан мерно рассекал мокрый полумрак делового центра. Фары выхватывали из темноты зеркальные витрины, неоновые вывески, запертые двери контор и урны, забитые раскисшей газетной жижей. На перекрестке патрульный в кожаном плаще вскинул руку, останавливая поток, но едва заметив их номера, тут же отвернулся. Гермиона зафиксировала этот жест. Тяжелая черная машина без опознавательных знаков, водитель с каменным лицом и огромный молчаливый громила на заднем сиденье — в Чикаго такому транспорту уступали дорогу инстинктивно, не дожидаясь объяснений. Брик сидел неестественно прямо, уперевшись коленями в переднее кресло. В салоне ему явно не хватало места. Он держал фетровую шляпу на коленях и периодически косился на Гермиону, словно проверяя предел ее упрямства. — Прекратите, — не выдержала она. Мужчина моргнул. — Что именно? — Так откровенно пялиться. — Я не пялюсь. — Вы размером с платяной шкаф. Когда шкаф проявляет такое внимание, это трудно не заметить. Джоуи на переднем сиденье едва заметно повел плечом, заглушая короткий смешок. Брик насупился еще сильнее. — Донна велела доставить вас в целости и сохранности. — Она велела доставить, а не гипнотизировать взглядом. — Я просто… у вас снова кровь пошла. Гермиона коснулась пальцами лица. На подушечке остался свежий багровый след. Она выудила из кармана плаща влажную тряпку, которым ее снабдил доктор Бруно, и аккуратно прижала к ране. Кожу обожгло спиртом и мазью, а из приоткрытой сумки донесся горький лекарственный запах от таблеток. — Замечательно. По крайней мере, теперь я точно уверена, что жива. Едем дальше. Брик помолчал, разглядывая свои руки, после чего глухо произнес: — Зря вы туда сунулись. Гермиона повернула голову, и шею прошила тупая, тянущая боль. — Потрясающе своевременная мысль. Жаль, никто не озвучил ее до того, как мне разукрасили физиономию. — Я говорю серьезно. — Я тоже. В вашем ведомстве все такие словоохотливые или это мне так повезло? Брик сильнее сжал пальцами поля шляпы. — Того мальчишку могли забить до смерти. — Значит, мое вмешательство было как нельзя более кстати. — Вас саму могли уделать подчистую. — Вы начинаете повторяться. — Послушайте… — Избавьте меня от нотаций. Мне дико больно, я промокла до костей, мечтаю сорвать с себя эти тряпки, выбросить их на помойку и рухнуть на нормальную кровать. Если вы твердо вознамерились прочитать мне лекцию о правилах безопасности, выберите день, когда у меня будет поменьше желания проверить силу своей здоровой руки на чьей-нибудь челюсти. На этот раз Джоуи кашлянул уже вполне отчетливо, и Брик сердито зыркнул на зеркало заднего вида. — Следи за дорогой, Джоуи. — Я только на нее и смотрю. — Кашляй тише. — Простудился, бывает. — Совесть ты свою потерял, а не простудился. — Ее у меня списали по старости лет, Брик, еще при первом аресте. Гермиона устало прикрыла глаза. Обыденность их голосов в этой Богом забытой ночи казалась дикостью. Двое мужчин в роскошном автомобиле, один из которых пару часов назад хладнокровно ломал чужие ребра, а второй получал жалованье у Беллатрикс Блэк, переговаривались как обычные работяги после тяжелой смены. Это пугало сильнее, чем если бы они разыгрывали из себя злодеев из дешевых радиоспектаклей. С обычными людьми всегда сложнее: они способны подать тебе руку, прикурить сигарету или убить, и все это с одинаково равнодушным выражением лица. Служебный переулок у «Сильверстоуна» встретил их привычной серостью: мокрый кирпич стен, ржавые баки, лужи с бензиновыми разводами и тусклая лампа над черным входом, мигающая в рваном ритме. Гермиона безошибочно узнала место схватки. Разбитая бутылка под ногами, темное пятно у водосточной трубы и горы мусора. Ветер лениво гонял по асфальту мокрые обрывки газет, а в воздухе стоял стойкий, кислый запах сырости, пивного сусла и крови, которую дождь уже успел размыть по трещинам. Седан замер, и Брик мгновенно выскочил наружу. Гермиона успела толкнуть дверцу самостоятельно, не дожидаясь, пока он обойдет кузов. — Я справлюсь сама, — отрезала она. — Как скажете. Он послушно отступил, но продолжил держать дистанцию в один шаг. Джоуи остался за рулем, не заглушая мотор. Гермиона плотнее перехватила полы плаща, маскируя прорехи на платье, и направилась к двери. На третьем шаге левый бок прошила такая вспышка, что пришлось признать: уличный героизм обходится слишком дорого. Она замерла, сделала короткий выдох и упрямо двинулась дальше. Брик все видел, но благоразумно промолчал, заработав крошечный плюс в ее личном зачете. Дверь распахнулась до того, как ее пальцы коснулись металлической ручки. На пороге стоял Фрэнк Каллиган в расстегнутом жилете, с закатанными рукавами рубашки и с физиономией человека, у которого разом отобрали покой, здоровье и остатки скудного терпения. Из-за его плеча испуганно выглядывала Элли, бледная как мел, со следами слез на щеках и с подносом в руках, который в данном коридоре выглядел совершенно нелепо. — Cristo santo, — выдохнул Фрэнк и смачно сплюнул на асфальт, словно святые имена мешали ему высказать все, что накопилось на душе. — Ты решила украсить собой утренние криминальные сводки? — Не получилось, — выдавила Гермиона. — Репортеры уже разошлись по домам. Элли всхлипнула и дернулась было к подруге, но Фрэнк жестко перехватил ее за локоть. — Стоять. Не хватай ее, у нее ребра. Гермиона удивленно приподняла бровь. — Откуда такие познания? — У меня пока еще стопроцентное зрение, Грейнджер. И мне только что звонила женщина, от чьего голоса трубка в руке начинает плавиться. Элли, живо тащи сюда стул. Нормальный, деревянный, а не ту табуретку от пианино, которая шатается под собственным весом. — Я постою, — попыталась возразить Гермиона. Фрэнк наградил ее таким тяжелым взглядом, что весь авторитет доктора Бруно моментально поблек бы. — Помолчи хотя бы пять минут, будь добра. Заходи внутрь. Она переступила порог, и тепло помещения сразу ударило в лицо плотными запахами табачного дыма, бурбона, сырой шерсти пальто и жареного на кухне мяса. После стерильного великолепия кабинета Блэк этот грубый, липкий аромат казался родным и безопасным. В коридоре у черного входа громоздились ящики из-под пива, стояло ведро с грязной водой и прислоненная к стене швабра. Все оставалось прежним, кроме нее самой. Фрэнк уставился на замершего позади нее Брика и мгновенно помрачнел. — Этот шкаф с тобой? — Он из машины. — Меня не интересует его транспортное средство. Брик вежливо снял шляпу. — Мистер Каллиган. — Мистер Каллиган упокоился на кладбище святого Иакова лет двадцать назад, когда я впервые узнал стоимость коммерческой страховки. Для тебя я просто Фрэнк. Но фамильярничать не советую. — Донна отдала приказ доставить девушку в бар, а затем отвезти домой. — Донна у себя в конторе может приказывать что угодно. В этом заведении действуют мои правила. — Я подожду на улице. — Вот этот вариант меня полностью устраивает. Брик согласно кивнул и отступил на шаг, но покидать теплое помещение не спешил. Фрэнк выразительно ткнул пальцем в сторону мокрого асфальта. — Улица — это там, где капает сверху. — Фрэнк, оставь его, — вмешалась Гермиона. — С чего вдруг? — У него пальто в крови. Пусть побудет в предбаннике, нечего пугать редких прохожих. Брик метнул на нее благодарный взгляд и тут же отвел глаза. Хозяин бара недовольно фыркнул. — Ладно. Но если клиенты решат, что я открыл здесь похоронную контору, я лично выставлю его к бакам. — У нас половина зала и так выглядит как клиенты гробовщика, — подала голос Элли, бережно пристраивая стул. Фрэнк обернулся к ней. — Ты сегодня чересчур говорливая. — Я просто перепугалась насмерть. — Значит, закрой рот, пока я не начал орать. Элли помогла Гермионе устроиться. Та опустилась на сиденье, крепко стиснув зубы, чтобы не выдать стон. Подруга опустилась перед ней на корточки, осторожно убирая прилипшую прядь волос со лба. — Господи, милая… — Выключи этот погребальный тон. — Какой еще тон? — Как у приходской кумушки, которая мысленно подбирает мне платье для гроба. Элли шмыгнула носом, но улыбнулась. — Платье у тебя для этого дела совершенно неподходящее. — Вот и отлично. Значит, задержимся здесь. Из главного зала доносился звон хрусталя, гул голосов и обрывок саксофонной фразы. Кто-то громко крикнул от стойки: — Фрэнк! Ну что там, она вернулась? — Сядь на место, Лукас, пока я тебе ноги не переломал! — гаркнул Каллиган в глубину заведения. Лукас Рид материализовался в коридоре спустя секунду: щуплый, взъерошенный, с саксофоном в руке и съехавшим набок узлом галстука. Увидев лицо Гермионы, он замер, и его пальцы так яростно впились в клапаны инструмента, что побелели ногти. — Какая тварь это сделала? Фрэнк страдальчески возвел глаза к потолку. — Начинается. Сейчас каждый идиот в этом зале примет боевой вид, пообещает порвать виновных на куски, а потом вспомнит про завтрашнюю смену, ворчливую жену и радикулит. — Фрэнк, я серьезно! — Я тоже. Твой инструмент стоит дороже твоей жизни. Марш на сцену. Музыкант не шелохнулся. — Гермиона? Она подняла на него усталый взгляд. — Лукас, если ты сейчас начнешь грозиться всех убить, я попрошу Фрэнка налить тебе теплого молока и выставить за дверь. Парень густо покраснел. — Я просто хотел узнать, чем помочь. — Видишь? — Фрэнк ткнул в него пальцем. — Парень делает успехи. Медленно, но соображает. — Помощь нужна, — согласилась Гермиона. — Иди и сыграй что-нибудь из старого. Публика уже начинает коситься на этот коридор. Лукас сглотнул, согласно кивнул и поспешил назад в зал. Через полминуты саксофон выдал первые, сбивчивые аккорды, затем выровнялся, пуская густой, тягучий звук. Эрни поддержал его на пианино, старые клавиши выдали знакомый ритм, а барабанщик мягко зашуршал щетками. Заведение послушно натянуло маску привычного мирного вечера. В Чикаго эта иллюзия покоя держалась исключительно на упрямстве троих лабухов, одного ворчливого хозяина и общем нежелании признавать, что всем вокруг безумно страшно. Фрэнк наклонился к ней поближе. — Сильно прилетело? — Врач пообещал, что выкарабкаюсь. Если перестану спорить с ребятами, у которых пушки в карманах. — И ты, разумеется, сразу примчалась в бар. — Здесь пушки далеко не у каждого. — Замолчи, Грейнджер. Элли принесла стакан чистой воды, салфетки и маленькое круглое зеркальце. Гермиона взяла его, взглянула на свое отражение и тут же поморщилась: левая скула стремительно наливалась синевой, губа превратилась в сплошное месиво, а подбородок пересекала тонкая багровая царапина. Вид был такой, что даже Лана Моррис вряд ли смогла бы выдать очередную гадость без предварительной подготовки. — Настоящая королева красоты, — констатировала Гермиона. — Для получения щедрых чаевых в самый раз, — проворчал Фрэнк. Элли сердито шлепнула его по плечу. — Фрэнк! — Что? Она сама прекрасно понимает юмор. — Только когда шутит сама. — Ну так пошути, — буркнул он Гермионе. — Мне сразу полегчает. Гермиона захлопнула зеркальце. — Скажем так: я проиграла раунд в споре с дубовой дверью. — С целым гарнитуром, — уточнила Элли. — И один из шкафов явно имел ирландские корни, — подытожил Фрэнк. Гермиона невольно улыбнулась, тут же зашипела от острой боли и поспешно прижала чистую ткань к лицу. — Вероятно мне не стоит улыбаться, — пробормотала она. — Дельный вывод, — согласился Каллиган. — В наших краях улыбающийся человек вообще выглядит крайне подозрительно. Из глубины зала донесся отчетливый стук каблуков. Гермиона едва заметно прикрыла глаза — что ж, появление Ланы Моррис было неизбежным. Та возникла на пороге во всем великолепии: темно-синее шелковое платье, волосок к волоску в укладке и помада цвета бордо, нанесенная чуть жирнее обычного. Она держала в пальцах дымящуюся сигарету, внимательно разглядывая сперва Гермиону, затем Брика у дверей и снова пострадавшую певицу. На долю секунды в ее глазах промелькнул испуг, который она тут же замаскировала привычной надменностью. — Ну надо же, Грейнджер. Решила замкнуть все внимание этого вечера на свою персону? — Разумеется, Лана. Я специально подставилась под кулаки, исключительно ради того, чтобы сорвать твой сольный выход. Лана затянулась, хотя табак уже практически истлел. — Я имела в виду совсем другое. — Ты постоянно так говоришь, когда тебя ловят на слове. Элли решительно загородила собой стул подруги. — Лана, марш обратно в зал. — Я просто пришла убедиться, что она дышит. Фрэнк скрестил руки на мощной груди. — Убедилась? Лана перевела взгляд на хозяина. — Твой второй сет я отработала полностью. Гермиона сильнее сжала пальцами салфетку. — Репертуар? — Спела «Blue Moon» и «Cry Me a River». — Ты рискнула взять «Cry Me a River» в мой персональный вечер? — Залу требовалось что-то мрачное. Не могла же ты выйти на сцену и просто хрипеть в микрофон. Фрэнк сделал шаг вперед, его голос упал до опасного шепота: — Лана. — Что? Она жива-здорова, я искренне рада. Но публика не обязана пялиться на пустые подмостки. Гермиона медленно перевела дыхание, ощущая неприятное потягивание в левом боку. — Спасибо, что выручила и закрыла смену. Моррис удивленно моргнула — подобное великодушие явно выбило ее из колеи, лишив привычной спеси. — Да… Ну. Тебе ведь теперь петь нельзя, верно? — Два дня постельного режима. — Кто вынес вердикт? — Личный доктор. — И кто же оплатил его визит? Фрэнк ответил раньше, чем Гермиона успела открыть рот: — Тот, у чьих дверей стоит эта машина, и у кого достаточно власти, чтобы не спрашивать твоего мнения, Лана. Моррис мгновенно скользнула взглядом по Брику, а затем сфокусировалась на ручке дешевой сумочки Гермионы. Слишком хищный, профессиональный взгляд, из-за чего Гермиона инстинктивно притянула сумку ближе к телу. — Все ясно, — процедила Лана. — Свободна, — отрезал Каллиган. — Тебе ничего не ясно, как и остальным бездельникам в зале. Если кто-то из клиентов начнет совать нос, ответ один: Гермиону осмотрел квалифицированный врач, у нее больничный, а послезавтра она вернется и лично пошлет всех к чертям, имея на руках медицинское свидетельство. Вопросы есть? — Я не нанималась работать справочным бюро. — Тогда стой у барной стойки и помалкивай. Направления я тебе указал. Лана недовольно поджала губы, но вдруг сделала шаг ближе и тихо, без прежней фальши, спросила: — Ты действительно цела? Гермиона посмотрела на нее внимательно. Моррис казалась капризной, злой, чертовски привлекательной конкуренткой, готовой в любую секунду перехватить ее часы, но в ней оставалось что-то человеческое. Две эти черты уживались в ней без особого труда. — Завтра будет гораздо хуже, — ответила Гермиона. — Сейчас пока держусь на адреналине. Лана понимающе кивнула. — У меня в гримерке есть отличная французская пудра. Плотная. Поможет замазать эту синеву. — Спасибо. — Она стоила мне приличных денег, — поспешно добавила Лана. — Вот теперь я узнаю прежнюю Лану. Моррис затянулась, но сигарета окончательно потухла. Она раздраженно щелкнула ногтем по фильтру и скрылась за дверью зала. Через мгновение ее звенящий голос донесся от стойки, отчитывая какого-то навязчивого посетителя. Фрэнк устало потер переносицу крупной ладонью. — Когда-нибудь я скоплю на небольшую ферму в Висконсине и буду вести беседы исключительно с домашней птицей. — Куры орут не тише Ланы, — заметила Элли. — Зато они не требуют выдать им аванс по пятницам. Брик у черного входа продолжал неловко переминаться с ноги на ногу. Гермиона видела, как он косится сквозь дверную щель на публику, избегая заходить внутрь. Слишком громоздкий для этого узкого коридора, слишком приметный для нейтрального заведения и слишком виноватый для человека, который спас ее от худшего финала в мокром переулке Чикаго. — Вы свободны, — бросила Гермиона, поворачиваясь к Брику. — Никак нет, мэм. — Прекратите называть меня «мэм». Я значительно моложе вашего пальто. — Донна отдала четкий приказ: доставить вас до дверей дома. — Донна сейчас находится здесь? Брик растерянно перевел взгляд на Фрэнка, затем снова уставился на нее. — Нет. — В таком случае, кто об этом узнает? Каллиган сухо вставил свое веское слово: — Все узнают, Грейнджер. Брик согласно кивнул: — Точно так. Все. Гермиона на секунду прикусила язык. В этом безумном мегаполисе люди могли открыто потешаться над религиозными догмами, но в криминальные слухи верили охотнее, чем в расклад шулерских карт. Оставь Брик ее сейчас одну, и Беллатрикс мгновенно получит отчет. Проводи он ее до порога квартиры, и перепуганная мать обо всем догадается. Оставь она эти проклятые наличные в сумочке, и сама лишится сна. Ночь выстроилась таким образом, чтобы загнать ее в глухой угол, где с каждой стороны дышала удушающая чужая забота, за которую рано или поздно предъявят счет. — Мне необходимо переодеться, — глухо произнесла она. — Гримерная полностью в твоем распоряжении, — отозвалась Элли, перехватив поднос. — Я помогу дойти. — Справлюсь сама. — С треснувшим-то ребром? — Элли, пожалуйста. — Ладно, иди сама. Но я встану караулом за дверью. Если рухнешь там без чувств, я с чистой совестью заявлю Фрэнку, что честно обо всем предупреждала. Каллиган назидательно поднял указательный палец: — Ты доложишь мне об этом сию секунду, а уже потом начнешь гордиться своей проницательностью. Гермиона сделала попытку подняться. На этот раз вспышка боли в боку оказалась настолько свирепой, что пришлось судорожно вцепиться пальцами в облупившуюся стену. Элли инстинктивно дернулась вперед, но вовремя замерла. Фрэнк тоже остался на месте, хотя его физиономия потемнела еще сильнее. Брик демонстративно отвернулся к выходу, увлеченно изучая трещины на дверном косяке. Такое тактичное поведение со стороны громилы выглядело почти милосердным. Гримерная «Сильверстоуна» представляла собой тесную конуру без окон, насквозь пропитанную стойкими ароматами рассыпчатой пудры, лака для волос, пота, увядших букетов и раскаленного стекла мощных лампочек. На заваленном хламом туалетном столике перед зеркалом царил привычный хаос: шпильки, огрызки помад, пара расчесок, засохшая тушь, копеечные бижутерные серьги и чашка с заплесневелым чайным осадком. Гермиона плотно притворила дверь, прислонилась к ней спиной и лишь после этого позволила себе сделать первый полноценный выдох, насколько позволяли травмированные ребра. Большое зеркало в раме оказалось куда безжалостнее карманного аналога. Желтоватый свет софитов обнажал каждую деталь ее плачевного состояния: въевшуюся грязь у виска, багровую распухшую губу, огромный кровоподтек, слипшиеся пряди волос и разорванный в клочья рукав. Светлое шелковое платье, которое она с таким трудом приобрела для пятничных сольных выступлений, было безвозвратно уничтожено. Швея в ателье, сохранившая хоть каплю профессиональной гордости, просто перекрестится при виде этих лохмотьев и посоветует пустить их на ветошь для уборки. Гермиона аккуратно сбросила плащ, а затем принялась стягивать платье. Истерзанная ткань зацепилась за свежую ссадину на предплечье, заставив ее тихо, сквозь зубы выдать грязное ругательство, совершенно не подобающее приличной эстрадной солистке. Из коридора немедленно донесся бдительный голос Элли: — Я все слышала, Грейнджер! — Наслаждайся моим бенефисом. — Ты там вообще жива? — Если под полным порядком ты подразумеваешь то, что я стою тут в одном белье и мысленно уничтожаю всю банду Саут-Сайда, то у меня все просто зашибись. — Я сейчас притащу тебе замену. — Не стоит. — Уже бегу. Гермиона устало зажмурилась. Переспорить Элли в моменты ее наивысшего упрямства было утопией. Куда проще было сразу согласиться. Спустя минуту дверь приоткрылась ровно на ладонь, и в щель протиснулась вешалка с темно-зеленым платьем. — Держи, это твое. То самое, с бархатной отделкой на воротнике. Я лично подшивала его в прошлом месяце. — Ты устроила обыск в моем платяном шкафу? — Я спасала остатки твоей девичьей чести, дуреха. И лови чулки. Один идеальный, на втором стрелка почти незаметна. — Почти? — Не вредничай, принцесса, хватай что дают. Гермиона приняла вещь. Темный бархат воротника, слегка затертый от времени, при приглушенном сценическом освещении всегда выглядел благородно и дорого. Она облачалась медленно, выверяя каждый шаг. Любое мимолетное движение отзывалось резким спазмом. Травмированное ребро плевать хотело на ее карьерные амбиции, соперничество с Ланой, требования Фрэнка и счета за аренду жилья, а избитое тело умоляло о горизонтальном положении, но суровая реальность заставляла крепко стоять на ногах. Когда она потянулась в сумочку за расческой, кремовый конверт Блэк вальяжно вывалился на самый верх. Гермиона вытащила его и со стуком положила на гримировальный столик. Открывать не стала, просто буравила взглядом плотную бумагу. Рядом покоилась лаконичная визитка — чистый белый прямоугольник с цепочкой черных цифр. Никаких адресов, фамилий или золотых тиснений. В мегаполисе, помешанном на броских вывесках, подобный минимализм выглядел монументально и дорого. Из-за двери снова послышался голос подруги: — Гермиона, ну ты как? — Смотря для кого. — Для меня. — Пока функционирую. Она взяла в руки конверт. Увесистый. Слишком увесистый. Любопытство пересилило, и она заглянула внутрь. Воздух в тесной гримерной словно стал плотнее. Хрустящие стодолларовые купюры лежали безупречно ровными пачками. Сумма превышала ее полугодовой заработок в баре. Здесь было больше, чем требовалось на покупку дорогостоящих лекарств для матери, оплату аренды, закупку угля на зиму, гонорар доктору Бруно и погашение старых долгов в аптеке мистера Хоукинса. Последний уже начал посматривать на нее сквозь толстые линзы очков с щемящей жалостью, а сострадание со стороны аптекаря всегда предшествует отказу в отпуске медикаментов в кредит. Гермиона резко захлопнула конверт и запихнула его обратно в недра сумки, едва не порвав шелковую подкладку. Наличные словно налились свинцом. Визитку она сперва отложила в сторону, затем сунула в отделение для шпилек, после чего передумала и спрятала в глубокий карман плаща. Ситуация выглядела комично: Беллатрикс без труда выяснила ее координаты, прислала шикарное авто, личного доктора и конвоира размером с гориллу, а Гермиона продолжала судорожно прятать этот клочок бумаги от собственной сумочки. Она покинула гримерную в темно-зеленом бархате, наспех заколов непослушные каштановые кудри шпильками. Элли подпирала стену, бережно сжимая в руках шерстяную шаль. — Ну вот, совсем другое дело. Выглядишь отлично. — Врешь ты паршиво, Элли. — Зато от чистого сердца. — От этого не легче. — Зато абсолютно бесплатно. Они вернулись в предбанник у черного входа. Фрэнк о чем-то негромко переговаривался с Бриком. Картина была колоритная: приземистый, коренастый, злой Каллиган и огромный, насквозь промокший громила, застывший перед ним с видом нашкодившего школьника. При появлении Гермионы мужчины моментально свернули беседу. — Живо домой, — скомандовал Фрэнк. — Сначала я покажусь в зале. — Исключено. — Фрэнк, послушай… — Я сказал нет. — Публика видела, как меня увозили. Если я не покажусь, поползут жуткие слухи. — Сплетни в этом городе не утихнут никогда. Это их любимое развлечение после поглощения спиртного и супружеских измен. — Я выйду буквально на минуту. Объявлю, что врач временно запретил мне петь. Улыбаться не стану. Каллиган смерил ее тяжелым взглядом, перевел глаза на Элли, а затем уставился на Брика, словно надеясь услышать от боевика Синдиката каплю житейской мудрости. Брик лишь неопределенно пожал мощными плечами: — Если эта барышня что-то вбила себе в голову, она все равно своего добьется. — Ты у нас теперь в философы заделался? — буркнул Фрэнк. — Никак нет, сэр. У меня родная сестра с точно таким же характером. Гермиона с интересом посмотрела на гиганта: — Она до сих пор жива? — Да, вполне. — Значит, ее ангел-хранитель работает лучше моего. Брик едва заметно улыбнулся одними глазами. Фрэнк раздраженно вскинул руки к потолку: — Ровно одна минута. И ни единой ноты. Если какой-нибудь наглец полезет с расспросами, лично спущу лестницы. Если рухнешь прямо у микрофона, объявлю это частью шоу-программы, но пришибу тебя лично, как только придешь в сознание. — Потрясающий план. — В моем возрасте порядок — залог выживания. Главный зал встретил ее привычным гулом, который ощутимо просел, стоило ее фигуре показаться в дверном проеме. Сначала повернулись завсегдатаи у стойки, затем замерли пары у стены, а следом — троица респектабельных мужчин в дорогих пальто, явившихся сюда явно не ради джазовых импровизаций. Лана Моррис застыла у боковой колонны, Лукас на сцене судорожно сжимал саксофон, а седой, сутулый Эрни замер над пианино. Его узловатые, похожие на сухие ветки пальцы зависли над клавишами на полуслове. Саксофон стих. Барабанщик плавно опустил щетки на тарелки. Фрэнк громогласно рявкнул на весь зал: — Джаз еще жив, ребята! Играйте! Эрни первым ударил по клавишам, запуская ленивый, старый блюзовый ход. Лукас осторожно поддержал его тему. Зал снова наполнился звоном бокалов, но уже гораздо тише. Гермиона подошла к микрофону, не поднимаясь на подиум. Металлическая сетка пахла сыростью и чужим парфюмом. Касаться стойки она не стала. — Доктор наложил строгое вето на мое сегодняшнее выступление, — произнесла она в микрофон, и голос прозвучал непривычно низко, с глубокой хрипотцой. — Так что можете радоваться. Сегодня тот редкий вечер, когда вы покинете «Сильверстоун» без разбитого сердца и с неповрежденным кошельком. По залу прокатился волна облегченного смеха. Какой-то постоянный клиент у стойки одобрительно хлопнул ладонью по дубу. — Выздоравливай быстрее, Гермиона! — крикнул старик Донахью из своего угла, который регулярно заказывал «Moon River» и засыпал к середине композиции. — Вы тоже берегите себя, мистер Донахью. Ваша печень сейчас выглядит куда хуже моей разбитой губы. Публика хохотнула уже вполне искренне. Фрэнк, протиравший стакан за стойкой, проворчал: — Надо же, она еще и диагнозы раздает со сцены. Лана Моррис курила, не сводя с нее цепкого, серьезного взгляда. Лукас продолжал выдувать тихие ноты, не поднимая глаз от инструмента. Старик Эрни коротко кивнул ей, не прерывая игры. Гермиона ответила ему тем же и покинула зал. Минута истекла. У самого выхода ее попытался перехватить мужчина в безупречном сером пальто — из тех редких гостей, кто заказывал исключительно дорогой алкоголь и всегда выбирал столик спиной к стене. Имени его она не помнила. В «Сильверстоуне» таких персонажей хватало: лица отпечатывались в памяти, а имена безопаснее было забывать сразу. — Мисс Грейнджер, какая мразь посмела сотворить с вами такое? Фрэнк уже на всех парах несся наперерез, но Гермиона ответила сама, опережая шефа: — Слишком тусклое уличное освещение и чужая беспросветная глупость, сэр. — Если вам необходима защита, я могу… Тяжелая ладонь Каллигана опустилась на деревянную стойку прямо возле стакана незнакомца. — Девушка уже дала вам исчерпывающий ответ, приятель. Мужчина перевел взгляд на Фрэнка, затем заметил маячившую в дверях коридора монументальную фигуру Брика, и пыл благородного спасителя испарился мгновенно и без лишних драм. — Разумеется. Скорейшего вам выздоровления. — Благодарю. Гермиона вернулась в служебный коридор. Элли уже держала наготове ее шаль, Брик распахнул заднюю дверь, а Фрэнк шел следом, продолжая недовольно бурчать. На улице ливень утих, сменившись пронизывающей ледяной изморосью. Черный седан урчал мотором, Джоуи предупредительно распахнул дверцу заднего сиденья. Гермиона притормозила у самого порога. — Фрэнк. — Чего тебе еще? — Лана нормально отработала программу? — Сойдет для сельской местности. — Это в переводе на человеческий означает «хорошо» или «плохо»? — Это означает, что публика не разбежалась. Для нашего заведения это уже граничит с высоким искусством. — Не вздумай отдавать ей мои пятничные смены. Каллиган долго и пристально разглядывал ее лицо. Затем аккуратно взял ее за подбородок двумя пальцами, поворачивая к тусклому свету мигающей лампы. От его рук пахло хорошим табаком и мылом. — Ты всерьез держишь меня за идиота, Грейнджер? — Периодически. — Премного благодарен. Ближайшие два дня к сцене не приближаешься. А там посмотрим. И смотри не спусти все наличные Блэк в первый же день. Гермиона окаменела. — О каких наличных речь? — Не держи меня за дурака, девочка. На это удовольствие тут и без тебя очередь стоит. Элли удивленно округлила глаза: — О каких деньгах вы говорите? Фрэнк раздраженно отмахнулся: — Потом объясню. И не в этом сыром коридоре, где у каждой стены есть уши, длинные ноги и вредные привычки. Гермиона плотнее перехватила ремешок сумки. — Я верну ей всё до цента. Фрэнк презрительно фыркнул: — Ну разумеется, вернешь. А донна Беллатрикс разрыдается от умиления, попросит у тебя прощения и примет монашеский постриг. — Фрэнк, я серьезно. — Послушай умудренного опытом старика, Грейнджер. Купюры уже в твоем распоряжении. Лепила тебя осмотрел. Машина подана. Ты уже увязла в этой трясине по самое горло, даже если отчаянно тянешь шею и делаешь вид, что стоишь на сухом асфальте. Живо домой. Матери лишнего не болтай. Конверт спрячь подальше. Все разговоры — завтра утром, если ты, конечно, не планируешь этой ночью лично объявить войну Саут-Сайду. — У меня с головой все в порядке. — Твои сегодняшние подвиги говорят об обратном. Он отступил в глубь коридора. Элли бережно, стараясь не задеть травмированные ребра, обняла ее на прощание. — Позвони обязательно, как доберешься. — У нас в квартире отключен телефон, ты же знаешь. — Тогда… — Элли смутилась. — Тогда просто приходи завтра. — Завтра ко мне припрется доктор. — Вот вместе с доктором и приходи. Гермиона опустилась на мягкое кожаное сиденье. Брик привычно занял место рядом. Дверца захлопнулась, мгновенно отрезав их от тепла, джазовых аккордов, Фрэнка и Элли. Исчезло то спасительное чувство, что пока ты стоишь на сцене у микрофона, ты защищена от этого жестокого города. Автомобиль плавно тронулся с места. Путь до Литл-Виллидж показался бесконечным. В ночное время этот район выглядел совсем убогим и серым: безликие фасады с темными окнами, зарешеченные витрины лавок, веревки с мокрым бельем во дворах, скользкие ступени подъездов, разбитые уличные фонари и бродячие псы у помоек. Джоуи хранил профессиональное молчание, и Брик тоже не проронил ни слова. Гермиона судорожно сжимала сумку на коленях, лихорадочно соображая, куда спрятать кремовый конверт, чтобы мать не наткнулась на него в первые же минуты. Эмили Грейнджер была тяжело больна, но рассудок сохраняла идеальный. Она могла не заметить ее тихих шагов в прихожей, но шорох чужих криминальных денег в своем доме уловила бы даже из могилы. — Притормозите здесь, — попросила Гермиона, когда седан свернул на ее улицу. Джоуи плавно прижал машину к обочине. Дом был точной копией сотен соседних: закопченный темный кирпич, узкие оконные проемы и покосившиеся ступени лестницы. В одном из окон второго этажа брезжил слабый свет, и Гермиона узнала этот силуэт. Мать не спала, караулила. — Дальше я пешком. Брик бросил взгляд на светящееся окно. — Я обязан проводить вас до дверей. — Нет. — Хотя бы до угла дома. — Исключено. — Я просто выйду и открою вам дверцу. — Если вы сейчас выкатитесь из этой роскошной машины, миссис Альварес из дома напротив завтра разнесет по всему кварталу, что меня доставил гангстер размером с кафедральный собор. К полудню она добавит, что я была в подвенечном платье, а к вечеру у меня обнаружится трое детей и покойный муж. Джоуи на переднем сиденье тихо заметил: — Старуха Альварес именно так и поступит, чистая правда. Гермиона удивленно повернулась к водителю: — Вы знакомы с ней? — Я отлично знаю специфику этого района. — В таком случае вы меня понимаете. Брик тяжело выдохнул: — Хорошо, я просто подожду в машине, пока вы не зайдете в подъезд. — Это уже более разумный подход. Она самостоятельно толкнула тяжелую дверцу, выбралась наружу и тут же мысленно пожалела, что отказалась от помощи громилы. Но появление Брика на улице мгновенно породило бы массу слухов. Физическую боль перетерпеть можно, а вот от уличных сплетен отмыться куда сложнее. Она медленно преодолела ступени, выудила ключ и со второй попытки совладала с замком. Перед тем как скрыться в подъезде, она обернулась. Седан стоял у тротуара с погашенными фарами, внутри угадывались два неподвижных силуэта. Брик остался в салоне, за что заслужил второй негласный плюс в ее рейтинге. В квартире стоял стойкий, привычный запах медикаментов, старой древесины, дешевого овощного бульона и остывших батарей. На кухне горел свет. Эмили Грейнджер сидела за столом в застиранном фланелевом халате перед остывающей чашкой чая. Тонкое, изможденное лицо, собранные в небрежный пучок седеющие волосы. Она молча буравила вошедшую дочь взглядом несколько бесконечных секунд. Это молчание пугало сильнее любого крика. Гермиона тихо притворила за собой дверь. — Привет, мам. Эмили медленно отодвинула чашку. — Кто это сделал? — Никто важный, пустяки. — Я вижу твое лицо, Гермиона. — Хорошо, что платье не видишь. — Рассказывай. — В переулке у бара случилась потасовка. Местные отморозки прижали мальчишку. Я не смогла пройти мимо. К счастью, вовремя подоспели люди Фрэнка. Меня осмотрел квалифицированный доктор. Зашивать ничего не пришлось, ребро просто сильно ушиблено. Выдали мазь и обезболивающие таблетки. Петь запретили на два дня. Эмили слушала исповедь дочери, не проронив ни звука. Затем медленно поднялась со стула. Она двигалась тяжело, но без той демонстративной немощи, которую симулировала перед чужаками. Подошла вплотную, бережно обняла лицо Гермионы своими сухими, теплыми ладонями, пахнущими хозяйственным мылом и заваркой, и повернула ее голову ближе к лампе. — Ты себя в зеркало видела, дочь? — Видела, мам. — И в таком виде заявилась домой? — Я всерьез подумывала остаться ночевать в подворотне, но там сыро и дует. Эмили строго нахмурилась: — Прекрати паясничать. Гермиона виновато опустила глаза. — Извини. — Присядь. — Мам, мне нужно переодеться… — Сядь, я сказала. Гермиона покорно опустилась на табурет. Мать достала с полки кусок чистой марли, налила в эмалированную миску теплой воды и плеснула туда немного медицинского спирта. С деньгами в их доме всегда было туго, но запасы спирта Эмили пополняла исправно. После безвременной кончины Джона она превратилась в женщину, у которой все предметы хранились «на всякий экстренный случай»: бинты, швейные иглы, парафиновые свечи, мелочь в жестяной банке из-под чая и адреса двоих соседей, которым можно было доверять чуть больше, чем остальным обитателям этого дна. Мать принялась аккуратно удалять грязь у ее виска, действуя сосредоточенно и молча. Затем ее взгляд задерживался на темно-зеленом бархате. — Ты уходила из дома в совершенно другом наряде. — Твое любимое платье порвали в клочья. — Восстановлению не подлежит? — Для выходов на сцену точно нет. Разве что на половые тряпки пустить. — Кто оплатил услуги врача? Гермиона замерла, пока мать продолжала удерживать влажную марлю у ее щеки. — Фрэнк, — соврала она. Эмили посмотрела ей прямо в глаза тяжелым, пронизывающим взглядом. — Фрэнк Каллиган оплатил личного доктора, шикарную машину и дорогие медикаменты? — Машину прислал не он. — Вот это уже гораздо ближе к истине. На улице под окнами послышался глухой рокот мотора. Седан Блакко продолжал караулить у тротуара, и Эмили покосилась на занавеску. — Кто тебя доставил, Гермиона? — Парни из нашего заведения. — Прекрати лгать так бездарно. Это просто оскорбительно. Гермиона устало опустила веки. — Люди Беллатрикс Блэк. Пальцы матери мгновенно замерли. — Блакко. — Мама, выслушай… — Лично Беллатрикс Блакко? — Да. Эмили опустила окровавленную марлю в миску. Вода моментально окрасилась в нежно-розовый цвет. — Какая связь между тобой и этой женщиной? — Тот мальчишка, за которого я заступилась, оказался близким родственником одного из ее боевиков. Я понятия об этом не имела. Ее люди вовремя вмешались и отбили нас. После этого меня доставили прямо в ее офис. Личный лепила осматривал меня прямо в ее кабинете. Эмили опустилась на стул напротив дочери. В ее глазах не было панического страха. Только бездонная, вековая усталость, которая разом прибавила ей несколько лет. — Ты провела ночь в кабинете хозяйки Синдиката. — Да, мам. — Глубокой ночью. — Да. — Будучи вся в крови. — По большей части это была чужая кровь. — Это, по-твоему, должно послужить мне утешением? — Я очень стараюсь тебя успокоить. Взор Эмили переместился на ее сумочку, и Гермиона слишком поздно сообразила, что по-прежнему судорожно прижимает ее к боку. — Что ты там прячешь? — Лекарственную мазь. — Что еще? — Обезболивающие таблетки. — Выкладывай остальное. Гермиона обреченно замолчала. С улицы донесся прощальный рокот мотора, сменившийся тишиной. Брик наконец-то уехал, убедившись, что в окнах загорелся свет. Гермиона отчетливо осознала этот факт, и внутри нее всколыхнулась волна глухой ярости. Не на конвоира. На то, что забота со стороны таких страшных людей больше походила на конвойное сопровождение. Мать поправила занавеску. — Ты оставила им наши координаты? — Нет. Эмили резко обернулась: — Черная машина только что стояла ровно под нашими окнами, Гермиона. — Я клянусь, что не называла адрес. — Считаешь, богачам имеет значение твое разрешение? — Мама. Эмили вернулась к столу. Внезапный приступ кашля скрутил ее, она поспешно отвернулась, прижав к губам носовой платок. Гермиона дернулась было на помощь, но мать повелительным жестом приказала оставаться на месте. Спазм отпустил ее не сразу. Когда Эмили убрала платок, на ткани не оказалось багровых следов, и Гермиона зафиксировала этот факт первым делом, как и всегда. — Деньги лежат в этой сумке? — прямо спросила мать. — Да. — Доставай. — Я не хочу, чтобы ты притрагивалась к… — Доставай, я сказала. Гермиона выудила кремовый конверт и положила его на чистую клеенку стола. Эмили вскрыла его, пересчитала лишь верхнюю пачку стодолларовых банкнот и вернула на место. Ее пальцы заметно дрожали, но лицо оставалось каменным. — Этой суммы с лихвой хватит на твой курс лечения. — Я знаю. — И на полноценный рентген. — Я ни в какую больницу не пойду. — Пойдешь как миленькая. — Завтра этот врач сам приедет в наш бар. — И что с того? Он просветит твои ребра своим рентгеновским взглядом? — Мама, прекрати. — Не «мамкай» мне тут. У тебя вполне может оказаться скрытый перелом. Я в свое время нагляделась в госпитале на таких гордых девиц с лозунгом «ничего страшного». А потом они задыхались на полуслове и падали в обморок прямо у стоек, потому что им непременно нужно было продемонстрировать свою независимость. Гордость — паршивое лекарство от переломов, Гермиона. Гермиона до боли сжала пальцы на краю стола. — Но эти наличные получены от нее. — Я прекрасно это вижу. — Вы всегда презирали мафиозные подачки. Эмили аккуратно закрыла клапан конверта и пододвинула его обратно к дочери. — Я не желаю хоронить собственного ребенка из-за чужих амбиций и глупой гордости. Это совершенно разные вещи. Гермиона удивленно воззрилась на мать: — Ты говоришь это серьезно? — Я тяжело больна, детка, но рассудок пока не потеряла. Завтра ты явишься на осмотр. Если доктор скомандует делать рентген, сделаем без разговоров. Деньги спрячем в надежное место. А потом, если тебе от этого станет легче спать по ночам, будешь возвращать ей этот долг хоть по одному доллару в неделю. — Она никогда не примет этот возврат. — В таком случае через сорок лет купишь ей на эти деньги роскошный надгробный венок. С пышной шелковой лентой: «От упрямой певицы из Сильверстоуна». Гермиона неожиданно прыснула со смеху и тут же судорожно схватилась за левый бок. — Ой, мамочки, больно… — Вот видишь. Заканчивай веселье. Женщине с такой разукрашенной физиономией противопоказано смеяться без официального разрешения лечащего врача. Эмили снова смочила марлю и аккуратно промокнула разбитую губу дочери. — Расскажи, какая она из себя? — Кто именно? — Беллатрикс Блакко. Гермиона задумчиво уставилась на эмалированную миску с розоватой водой. — Абсолютно невыносимая особа. — Это не характеристика для человека. — Она пугающе спокойна. Слишком спокойна. Все люди в ее присутствии начинают разговаривать шепотом и двигаться тише воды, ниже травы. Она отдает приказы таким тоном, что подчиненные бросаются их выполнять еще до того, как она успевает договорить фразу. В ее огромном кабинете пахнет хорошим табаком, дорогим виски и терпким парфюмом. И она имеет дурную привычку совать огромные конверты с деньгами в чужие сумки без всякого разрешения. — Настоящий хищник. Опасная женщина. — Да, мам. Очень. Эмили согласно кивнула: — Держись от этой дамы на максимальном расстоянии. Гермиона задумчиво провела пальцем по плотной кремовой бумаге. — В Чикаго такие советы гораздо проще давать, чем следовать им на практике. — Значит, я даю тебе сложную задачу. В эту ночь Гермионе так и не удалось нормально выспаться. Таблетку она все-таки приняла — строго одну, строго по инструкции Бруно, запив ее чистой водой, а не алкоголем, вопреки возможным ожиданиям Фрэнка. Острая боль притупилась, превратившись в глухое, ноющее потягивание. Любое неосторожное движение заставляло ее вздрагивать. Из соседней комнаты доносился глухой кашель матери, затем бряканье фарфоровой чашки и шум воды в раковине. Конверт с наличными был надежно спрятан под матрасом, завернутый в старую газету, и Гермиона физически ощущала его присутствие даже сквозь тревожный сон. Утро встретило ее свинцовой серостью. Ливень прекратился, но небо оставалось низким, затянутым грязными дождевыми тучами. Литл-Виллидж просыпался в своем привычном суетливом ритме: грохотал разгружающийся у бакалеи грузовик, за тонкой стеной ругались соседи, плакал ребенок, надрывался чей-то радиоприемник, пахло пережаренным луком и дешевым кофе. Гермиона добралась до «Сильверстоуна» ровно к одиннадцати часам, плотно закутавшись в пальто с поднятым воротником. За ночь ее лицо стало выглядеть еще живописнее: синяк расползся на пол-лица, губа чудовищно опухла, а ребро ныло так сильно, что приходилось ценить каждый глоток воздуха. Фрэнк лично отпер ей заднюю дверь. В дневное время закрытый бар выглядел непривычно обнаженным и неуютным. В отсутствие табачного дыма и неонового освещения наружу вылезли все изъяны: глубокие царапины на дубовых столах, сальные пятна на ковролине, вековая пыль на абажурах, паутина трещин на огромном зеркале за стойкой и грязные разводы на бархатных шторах, которые давно требовали химчистки. Ночной лоск улетучивался с первыми лучами солнца, оставляя владельцу лишь неоплаченные счета и похмельных музыкантов. — Выглядишь просто кошмарно, Грейнджер, — вместо приветствия буркнул Фрэнк. — И тебе доброго утра, Фрэнк. — Я не обязан источать любезность до полудня. — После полудня ты тоже не особо усердствуешь в вежливости. — Берегу нервные клетки для вечерней смены. Из глубины пустого зала донесся хриплый голос Эрни: — Наша девочка прибыла? — Нет, это почтальон с физиономией после боксерского поединка! — гаркнул Каллиган в сторону сцены. Старый пианист восседал за своим инструментом, несмотря на то, что заведение было закрыто для посетителей. Перед ним дымилась чашка, рядом покоилась жестяная пепельница и флакон с капсулами от ревматизма. Он неторопливо повернулся на табурете, окинул Гермиону внимательным взглядом и сокрушенно покачал седой головой: — Я ведь сотню раз заклинал тебя держаться как можно дальше от семейства Блэк. — Чисто технически, Эрни, я держалась на расстоянии. Они сами решили подойти поближе. — Значит, твоя оборонительная тактика дает серьезные сбои. — Это все из-за поврежденного ребра. Эрни сделал глоток из чашки и брезгливо поморщился: — Фрэнк, твой кофе с каждым днем становится все больше похож на помои. — Скажи спасибо, что вообще до сих пор топчешь эту землю. — Исключительно ради этого я и разбавляю его хорошим виски. В парадную дверь со стороны улицы настойчиво постучали. Фрэнк повернул замок, и доктор Бруно переступил порог с неизменным саквояжем в руках, одетый в приличный шерстяной костюм, но все в тех же разноцветных носках. Судя по всему, это была не ночная оплошность из-за спешки, а твердая жизненная позиция. — Приветствую почтенную публику. У кого здесь проблемы с ребрами, кто жалуется на отвратительный кофе, и по какой причине первый пункт кажется мне куда более многообещающим? Фрэнк выразительно ткнул пальцем в сторону замершей Гермионы: — Твой пациент там. К моему кофе свои руки не протягивай, если дорожишь здоровьем. — Я дипломированный медик, Каллиган, и видел смерть во всех проявлениях. Но твое варево действительно способно отправить на тот свет досрочно. — Все сегодня просто фонтанируют остроумием. Может, мне сорвать вывеску и открыть здесь филиал цирка шапито? Бруно устроил осмотр в крохотной подсобке, где Фрэнк складировал чистые скатерти, запасные лампочки и архивные коробки с документацией. Он внимательно прослушал ее легкие, снова прощупал ребра, приказал поднять предплечье, затем опустить и сделать глубокий наклон вперед. Гермиона преодолела лишь половину траектории, заявив, что дальше доктор может наклоняться самостоятельно. — Срочно на рентген, — безапелляционно резюмировал Бруно. — Я была абсолютно уверена, что вы начнете с этого требования. — В таком случае, зачем было устраивать эту сцену в кабинете? Соскучились по моему обществу? — Фрэнк просто открыл мне дверь. — Каллиган регулярно совершает глупости, но эта, пожалуй, пойдет тебе на пользу. Рентгеновский снимок необходим. Я могу организовать процедуру в одной частной клинике на окраине. Там не станут задавать лишних вопросов и заносить травмы в базу. Благо, средства на оплату у тебя теперь имеются в избытке. Гермиона пристально посмотрела на врача: — Об этом конверте уже трезвонит весь город? — Девочка моя, когда донна Беллатрикс вызывает личного лепилу посреди ночи, а затем ее лимузин доставляет тебя к дверям этого кабака, об этом в курсе даже привокзальные крысы. Умные крысы держат язык за зубами. Глупые быстро оказываются в багажнике. Рекомендую выбирать окружение осмотрительнее. — Доктор Бруно. — Что такое? — Ваша манера утешать пациентов просто уникальна. — Отнюдь. В экстренных случаях я могу наврать с три короба, пообещав скорое выздоровление безнадежному больному. Вот это называется утешением. А сейчас я выдаю тебе четкую должностную инструкцию. Сегодня же делаешь рентген. Ближайшие двое суток к сцене не приближаешься. Если спазмы усилятся, немедленно тряси Фрэнка, он поднимет крик, но со мной свяжется. Таблетки принимать строго по одной. Мазью пользоваться трижды в день. И завязывай с уличными поединками. — Мой график драк целиком зависит от расписания Синдиката. — Перенеси свои бенефисы на следующую неделю, будь любезна. Он быстро черкнул адрес подпольной клиники на листке блокнота и покинул подсобку, оставив после себя шлейф медицинского спирта и профессионального раздражения. Фрэнк проводил медика до дверей, забрал счет за визит и, не глядя на сумму, сунул бумажку в карман жилета, после чего обернулся и посмотрел на Гермиону через весь пустой зал. — Даже не думай открывать рот, — предупредил Фрэнк, захлопывая дверцу машины. — Я вообще молчу. — Твое лицо орет на всю улицу. Слишком красноречивая физиономия. — Это из-за отека. — Это из-за скверного характера, Грейнджер. Снимок сделали в глухой ветеринарной лечебнице на окраине Вест-Сайда, через доверенных лиц Бруно. Усталая женщина-рентгенолог в заляпанном халате обошлась без лишних расспросов о копах и ночных потасовках. Она лишь велела снять цепочку, прижаться к металлическому экрану и замереть. Опасения не подтвердились: кости целы, ребро украшал лишь обширный синяк. Бруно отзвонился Каллигану, заверив, что певичка выживет, если прекратит скакать по переулкам. Фрэнк дословно пересказал ей этот вердикт и велел немедленно отправляться в постель. Гермиона приказ проигнорировала. Она до темноты осталась в баре, помогала Элли сортировать столовые приборы, аккуратно переписала тексты новых джазовых стандартов в рабочую тетрадь и безвылазно сидела в гримерной, слушая репетицию Ланы в пустом зале. Моррис пела превосходно. Этот факт откровенно злил. Ее вокал отличался идеальной техникой, чистотой и выверенным умением нравиться публике. Лана обладала голосом уверенной в себе женщины, привыкшей видеть в зеркале преданного союзника. Для Гермионы же отражение в стекле чаще выступало в роли сурового прокурора. В первый вечер ее вынужденного простоя «Сильверстоун» держался исключительно на вокале Ланы, авторитете Эрни, саксофоне Лукаса и фирменном упрямстве Фрэнка. Гермиона устроилась на угловом табурете у самой стойки, накинув на плечи шерстяную шаль. Она походила на обычную посетительницу, слишком хорошо осведомленную о том, под каким прилавком прячут чистые бокалы. Завсегдатаи подходили с расспросами, она отделывалась короткими кивками. Стоило одному щедрому парню предложить выпить за ее здоровье, как Фрэнк с таким грохотом швырнул перед ним счет, что тост мгновенно сошел на нет. Брик нарисовался в заведении около девяти. Он не стал нагло шествовать в центр зала, пристроился у входных дверей, снял фетровую шляпу и вопросительно взглянул на хозяина. Каллиган молча плеснул ему черного кофе и кивнул на уединенный столик у стены. — Садись туда. И не мозоль глаза моим клиентам. — Я буквально на пару минут, Фрэнк. — Знаю я ваши пару минут. Сначала вы заходите на чашечку кофе, а потом мои парни выносят труп из подсобки и спорят, чья очередь мыть пол. Брик покорно занял указанное место, и Гермиона наблюдала за ним через весь зал. Он держался на расстоянии, мелкими глотками пил кофе и зорко караулил входную дверь, напоминая огромный, плохо замаскированный платяной шкаф. Это безмолвное присутствие одновременно смущало и приносило странное успокоение. На вторые сутки боль утихла, став вполне терпимой, но лицо разукрасилось во все оттенки синевы и желтизны. Элли авторитетно заявила, что под правильными софитами этот кошмар можно выдать за новое веяние парижской моды. Лана лично принесла ей коробку пудры: дорогой, французской. На этот раз Гермиона приняла подношение — гордость окончательно выдохлась, устав воевать на три фронта сразу. — Используй экономно, — предупредила Моррис, прикуривая. — Эта вещь привезена прямиком из Нью-Йорка. — Вещь или твои амбиции? — Мои самые смелые мечты, Грейнджер. — В таком случае верну тебе ровно половину твоих мечтаний. Лана опустилась на соседний стул перед гримировальным трельяжем. — Вчера у стойки только о тебе и спрашивали. — Надеюсь, ты пустила слух, что я погибла в красивой схватке? — Я сказала, что ты взяла законный отгул. — Слишком пресно. — Зато Фрэнк остался доволен. — Весомый аргумент. Моррис аккуратно стряхнула пепел в фарфоровое блюдце. — Вчера у нашего черного входа долго урчал лимузин Блакко. Гермиона щелкнула замком пудреницы. — У тебя феноменальное зрение, Лана. — Любой в этом заведении становится зорким, когда у дверей паркуется танк Синдиката. — И что с того? — Да ничего. — Лана, колись. — Чего колоться? Я просто делюсь наблюдениями. — Ты никогда не болтаешь просто так. Сначала ты аккуратно выкладываешь карту на стол, а потом смотришь, кто первый порежется об ее край. Лана усмехнулась, выпуская дым. — Надо же, уличная заварушка сделала твой язык еще более ядовитым. — Ребро ноет, вот язык и компенсирует дефицит движения. Моррис затянулась и пристально взглянула на нее через зеркальную поверхность. — Будь предельно осторожна с этой женщиной. Гермиона замерла с пуховкой в руках у самого лица. — О ком речь? — Хватит строить из себя дурочку. — Я задала конкретный вопрос, Лана. — С Беллатрикс Блакко. С донной. С особой, из-за одного телефонного звонка которой наш грозный Фрэнк вытягивался в струнку и лепетал «Да, донна, разумеется, донна». Гермиона захлопнула пудреницу. — Она оплатила услуги доктора. И прислала машину. — И пухлый конверт в придачу? Пауза затянулась, став слишком красноречивой, и Лана понимающе кивнула собственным мыслям. — Все понятно. — Тебе ничего не известно. — Мне известно главное: когда люди такого полета осыпают тебя сотнями баксов, они обязательно предъявят счет к оплате в самый неподходящий момент. — Я намерена вернуть всю сумму. — И ты всерьез думаешь, что она примет возврат? Гермиона промолчала. Лана тяжело вздохнула и потушила сигарету о край блюдца. — Я не пытаюсь изображать из себя добрую самаритянку, у меня эта роль выходит паршиво. Но ты… ты ведь обычная певичка. У тебя на руках больная мать. Фрэнк. Элли. Этот влюбленный придурок с саксофоном, готовый молиться на твои ноги. Ты птица совершенно другого полета, Гермиона, тебе не место в их роскошных кабинетах. — Премного благодарна за напоминание. — Я говорю на полном серьезе. — Вот это и пугает больше всего. Моррис поднялась со стула, оправляя платье. — Завтра планируешь выйти на сцену? — Если шеф подпишет капитуляцию. — Фрэнк подпишет все что угодно, пока ты способна стоять у микрофона и дышать. — Значит, шансы велики. — Коробку оставляю тебе. И не смей лазить в нее своими грязными пальцами. — Лана. — Что еще? — Спасибо тебе. Моррис заметно смутилась, насупилась и поспешно скрылась за дверью, словно человеческая благодарность была опасным вирусом. На третьи сутки Гермиона все-таки заняла свое законное место у микрофона. Фрэнк честно пытался спорить с ней около четверти часа, но в итоге выбросил белый флаг — доктор Бруно лично заверил его по телефону, что негромкое пение не повредит легким при условии, что пациентка откажется от высоких нот и надрывных драматических пассажей. Каллиган перевел медицинские инструкции как «две песни и марш домой». Гермиона истолковала это как «начнем с двух, а там видно будет». Старик Эрни меланхолично заметил, что оба трактуют закон паршиво, но живая музыка в любом случае выигрышнее гробовой тишины. В зале яблоку негде было упасть. Слухи сделали заведению отличную рекламу, и публика валом валила посмотреть на солистку, выжившую в бандитской разборке и нашедшую в себе силы вернуться к работе. Фрэнк люто презирал подобные грязные поводы для аншлагов, но наличные в кассовый ящик принимал без лишних моральных терзаний. У стойки толпились знакомые лица, вдоль стен выстроились суровые мужчины в строгих темных костюмах, за столиками сидели дамы в дорогих меховых горжетках и парочка юнцов из соседнего квартала, явившихся сюда исключительно ради возможности приврать друзьям, будто они лично лицезрели всю заварушку. Брик снова занял свой угловой стратегический пост, но в этот раз в компании двоих крепких парней из Синдиката. Лана караулила у бокового выхода, Эрни разминал пальцы над клавишами, а Лукас судорожно сжимал саксофон, изо всех сил стараясь избегать взгляда на ее покалеченное лицо. Гермиона облачилась в темно-зеленое бархатное платье. Элли совершила чудо с помощью нью-йоркской пудры, хотя полностью замаскировать багровый след на скуле не удалось. Фрэнк цинично подбодрил ее, заявив, что легкие увечья сделают публику более сговорчивой. Его прогноз оправдался: стоило Гермионе показаться на подиуме, как гул в зале ощутимо поутих. Она приблизилась к стойке. Металлическая сетка микрофона успела нагреться под лучами софитов. Боль в левом боку пульсировала ровно и предсказуемо: терпимо, если контролировать дыхание. Она переглянулась с пианистом, и Эрни вопросительно изогнул седые брови, проверяя ее готовность. Она коротко кивнула. — Добрый вечер, друзья, — произнесла она в микрофон, и голос прозвучал на октаву ниже привычного, с сочной хрипотцой. — Врач настоятельно рекомендовал мне петь шепотом и недолго. Наш многоуважаемый Фрэнк вообще требовал связать мне руки и запереть в подсобке. Как видите, я нашла компромиссное решение, которое одинаково бесит их обоих. Публика разразилась дружным хохотом, и Каллиган из-за стойки продемонстрировал ей два пальца — жесткий лимит в две композиции. Гермиона осторожно улыбнулась, стараясь не тревожить разбитую губу. — Начнем с «Black Coffee». Весьма терапевтическая вещь. По крайней мере, в названии присутствует жидкость. Эрни взял первые аккорды: неторопливо, весомо, без лишней мишуры. Саксофон Лукаса вступил деликатно, почти интимным шепотом. Гермиона вела партию на низких регистрах, не форсируя звук, рубила фразы короткими кусками и берегла легкие. Слова падали в зал весомо, со стильной хрипотцой на концах предложений. В помещении воцарилась идеальная тишина, никто не смел греметь посудой. Какой-то солидный мужчина в центре замер с зажженной сигаретой в пальцах, полностью забыв о ней, пока тяжелый столбик пепла не рухнул прямо на белоснежную скатерть. Она не оборачивалась на стук входной двери. Внутренний радар уловил изменение атмосферы: официант у прохода мгновенно вытянул струнку вдоль стены, Фрэнк замер с полотенцем над бокалом, а Брик подорвался со своего места с таким рвением, что его стул со скрипом отлетел назад. По ногам пополз поток ледяного уличного воздуха, смешиваясь с табачным маревом, и в полумрак «Сильверстоуна» плавной походкой вошла Беллатрикс Блакко. На хозяйке Синдиката был безупречный темный брючный костюм, черный жилет, небрежно накинутое на плечи дорогое пальто и перчатки из тончайшей кожи. Волосы были собраны в строгий пучок, губы накрашены темной помадой, а на лице читалось абсолютное, непоколебимое спокойствие. За ее спиной безмолвной тенью следовал Лука Моронэ, а чуть позади маячил еще один крепкий мужчина с цепким взглядом. Беллатрикс даже не удостоила зал дежурным осмотром, но толпа у стойки инстинктивно расступилась, освобождая ей проход. Фрэнк лично поспешил навстречу гостье. — Донна Беллатрикс. — Приветствую, Фрэнк. — Желаете отдельный столик? — Тот, откуда мне будет удобно слушать музыку без посторонних помех. — В таком случае вам стоило выбрать заведение в другом полушарии. Беллатрикс принялась неторопливо стягивать кожаную перчатку с правой руки — медленно, освобождая палец за пальцем. — Portami da bere. И избавьте меня от вашего фирменного кофе. — Я бы не рискнул предложить его столь высокопоставленной особе. — Однако вы без зазрения совести поите им обычных клиентов. — Обычные клиенты куда хуже моих злейших врагов, донна. Они имеют дурную привычку оставлять скупые чаевые. Беллатрикс едва заметно наклонила голову, и Каллиган услужливо проводил ее к уединенному столику в полутени, по правую сторону от сцены. Оттуда открывался идеальный обзор на подиум, барную стойку и служебный коридор. Гермиона продолжала вести свою партию. Она не сорвала ни единого слова, хотя при виде гостьи дыхание на секунду сбилось, и травмированное ребро тут же отозвалось резким спазмом. Старик Эрни моментально уловил эту заминку и плавно замедлил темп, а саксофон Лукаса зазвучал чуть плотнее, надежно прикрывая ее мимолетную паузу. Профессиональные музыканты умеют спасать своих солистов куда изящнее врачей, и обходятся их услуги значительно дешевле. Беллатрикс устроилась в кресле. Лука замер по правую руку, после чего занял позицию спиной к стене. Каллиган лично доставил стакан виски. Донна тихо обронила пару слов, хозяин бара ответил ей еще тише и поспешно ретировался с видом человека, который предпочел бы ежеквартальную налоговую проверку общению с Синдикатом. Гермиона завершила «Black Coffee» под оглушительное молчание зала. Финальная нота прозвучала с хрипотцой, но честно и живо. Публика взорвалась аплодисментами — сперва робкими, затем переросшими в овацию. Мистер Донахью в своем углу лупил ладонями так неистово, словно это была его персональная победа над министерством здравоохранения. Фрэнк буравил ее суровым взглядом, но запрещающих знаков не подавал. Значит, лимит на вторую композицию оставался в силе. Гермиона перевела дух, сделала глоток чистой воды из стакана, стоявшего на стуле. Разбитая губа неприятно заныла, ребро снова напомнило о себе, но голос подчинялся безупречно. Она окинула взглядом зал и позволила себе скрестить глаза со столиком Беллатрикс Блакко. Та сидела в полумраке, небрежно держа дымящуюся сигарету. Стакан виски оставался нетронутым, а ледяной взгляд был прикован к сцене. Никаких дежурных улыбок или одобрительных хлопков, донна просто изучала ее с таким холодным вниманием, что микрофон в пальцах Гермионы мгновенно налился свинцом. — Следующая песня посвящается тем из вас, кто явился сегодня исключительно ради того, чтобы увидеть мое падение прямо на сцене, — ровно произнесла Гермиона. — Вы жестокие люди, но исправно оплачиваете входные билеты, так что я готова вас потерпеть. По залу снова прокатился смешок, а Фрэнк у стойки обреченно пробормотал: — Эта девка точно загонит меня в могилу раньше срока. Эрни тихо, одними губами спросил: — Что играем, дочка? Гермиона помедлила с ответом, после чего тихо бросила: — «My Funny Valentine». В медленном темпе. Пианист удивленно глянул на нее поверх очков. — Уверена? — Ни капли. Поехали. Мелодия потекла плавно и тягуче. Гермиона экономила воздух, удерживая звук у самой сетки микрофона. Эта композиция требовала не вокальной мощи, а умения держать драматические паузы между строками. В эти моменты тишины отчетливо слышался звон хрусталя у стойки, шуршание шелкового подола Ланы у стены, сухой щелчок зажигалки Беллатрикс, старческий кашель Эрни и чей-то глупый смешок в глубине зала, моментально задушенный свирепым взглядом Каллигана. Гермиона пела, уставившись в слепую точку под самым потолком, где облупилась штукатурка. Она сознательно избегала смотреть на Беллатрикс, Лукаса или Брика. Так было намного проще держать оборону. Когда стих последний аккорд, зал еще несколько секунд пребывал в оцепенении, а затем старик Эрни сам демонстративно хлопнул ладонью по лакированной крышке инструмента, и публика словно очнулась от гипноза. Гермиона ответила на овацию едва заметным поклоном, оберегая ребро, и поспешно покинула подиум. Фрэнк перехватил ее у самой ступеньки. — На сегодня лавочка закрыта. — Я в курсе. — Я говорю на полном серьезе, Грейнджер. — Я тоже не шучу. — У тебя сейчас физиономия человека, готового выдать очередную порцию лжи. — У меня физиономия человека, честно отработавшего свои две песни. — И она все равно выглядит подозрительно. Беллатрикс поднялась со своего места и неторопливой походкой направилась к ним. Разговоры за столиками мгновенно сошли на нет, а Гермиона машинально вытерла вспотевшие ладони о бархат юбки. Каллиган остался стоять рядом, но тактично сделал полшага в сторону, освобождая пространство для беседы. Он не капитулировал, просто здраво рассудил, что устраивать публичные сцены перед полным залом — верх идиотизма. — Мисс Грейнджер, — негромко произнесла Беллатрикс. — Донна Беллатрикс. — Прогресс налицо. — У меня была временная скидка на дерзость ввиду полученных травм. Срок действия истек? — Это будет целиком зависеть от вашего дальнейшего благоразумия. Фрэнк издал глухой, ироничный смешок, и Беллатрикс тут же перевела на него ледяной взгляд. — Нашли повод для веселья, Каллиган? — Никак нет, донна. Искренне радуюсь идеальному порядку и послушанию в моем заведении. — Из вас паршивый лжец, Фрэнк. — В моем возрасте переучиваться — только портить некролог. Донна снова сфокусировала внимание на Гермионе. На таком расстоянии ее терпкие духи смешивались с ароматом дорогого табака и сыростью дождевых капель, оставшихся на пальто. Гермиона невольно вспомнила стерильный кабинет на сорок втором этаже, пухлый конверт, мокрое полотенце и ее властное: «Проявите каплю уважения». И в этот момент она отчетливо осознала, что ее сумочка осталась слишком далеко, в закрытой гримерной. Кремовый конверт она послушно притащила с собой, твердо вознамерившись вернуть хозяйке, и спрятала на дне ящика под ворохом нотных тетрадей. Безупречный план спасения независимости трещал по всем швам. — Доктор Бруно давал добро на две композиции? — осведомилась Беллатрикс. — Доктор велел петь негромко и недолго. — Вы подошли к его инструкциям с изрядной долей творческой свободы. — Я профессиональная певица, донна. Это мой единственный источник заработка. — И как поживает ваше ребро? — Пока на своем законном месте. — А разбитая губа? — Тоже в порядке. Удивительная жизнеспособность для органа, который сегодня мусолит весь Чикаго. Беллатрикс бегло скользнула взглядом по ее лицу без тени жалости или сострадания. И Гермиона мысленно зауважала ее именно за это равнодушие. — Деньги уже пустили в оборот? Фрэнк демонстративно уставился на свои ботинки. Элли у стойки замерла с подносом в руках, превратившись в статую, а Лана Моррис у бокового выхода медленно подняла брови. Гермиона расправила плечи. — Нет. — И какая причина на этот раз? — Намерена вернуть их вам лично. — Che testarda. — Это очередное мафиозное ругательство? — Это констатация факта. Вы упрямы как сто чертей. — В таком случае, да. Беллатрикс сняла вторую перчатку и небрежно опустила обе на край ближайшего свободного столика. Движение было плавным, но сидевшие рядом мужчины моментально отвели глаза, уставившись в свои стаканы. — Пройдемте, — скомандовала она. — Куда именно? — За кулисы. Вы пафосно вручите мне этот несчастный конверт, я со всей категоричностью откажусь его принять, вы отпустите в мой адрес очередную колкость, а Фрэнк попытается вмешаться, повышая себе давление. Давайте избавим публику от этого дешевого зрелища. Каллиган недовольно буркнул: — Мое давление — это моя частная собственность, донна. Гермиона переглянулась с хозяином бара. — Я в состоянии разобраться сама, Фрэнк. — Верю, Грейнджер, — кивнул шеф. — Но дверь в гримерную оставь открытой. Беллатрикс медленно повернула голову к бармену. — Фрэнк. — Это мое заведение, донна. Повисла секундная пауза, и Беллатрикс забрала свои перчатки со стола. — Дверь останется приоткрытой. Каллиган согласно кивнул, и по его лицу Гермиона поняла: этот компромисс на нейтральной территории стоил дороже, чем годовая выручка всего заведения. Они проследовали в служебный коридор. В зале снова загремели инструменты — Лана Моррис поспешила занять опустевший подиум, чтобы завершить вечернюю программу. Ее мощный вокал мгновенно заполнил пространство, словно напоминая публике, кто здесь настоящая хозяйка сцены. В тесной гримерной Гермиона щелкнула выключателем, и желтый свет софитов выхватил из полумрака заваленный косметикой трельяж, пудру Ланы, шпильки, нотные листы и пухлый кремовый конверт, вызывающе белевший поверх рабочей тетради. Беллатрикс переступила порог, оставив дверь приоткрытой ровно на ширину ладони. Из коридора доносился демонстративно громкий грохот бутылок — Фрэнк караулил снаружи, обозначая свое присутствие в своей фирменной манере. Гермиона решительно перехватила конверт. — Забирайте. Беллатрикс даже руки не подняла. — Нет. — Вы могли хотя бы для приличия сделать вид, что раздумываете над моим предложением. — Я просто берегу ваше и свое время, мисс Грейнджер. — Мне не нужны эти грязные наличные. — Нужны, и вы это прекрасно знаете. — Вы понятия не имеете о моих потребностях. — Дорогостоящие медикаменты для Эмили Грейнджер. Частная клиника. Счет за аренду квартиры. Закупка угля на зиму. Гонорар доктору Бруно. И внушительный долг в аптеке на углу. Мистер Хоукинс дико не любит давать лекарства в кредит после третьей недели просрочки, а его супруга считает центы куда лучше мужа. Гермиона оцепенела, сжимая бумагу пальцами. В коридоре раздался отчетливый стук — Каллиган специально уронил жестяную крышку от ящика, напоминая о своем присутствии. — Вы уже успели навести обо мне справки? — Да. — Вы ведь лично гарантировали Луке делать это? — Все рамки приличий были соблюдены. — Это отвратительно. — Ошибаетесь. Это называется сбором оперативной информации. — Считаете, между этими понятиями есть разница? Беллатрикс взглянула на нее через зеркальную поверхность трельяжа. В отражении они казались деталями одной странной картины: Гермиона в темно-зеленом бархате с синяком, проступающим сквозь слой пудры, и Беллатрикс — строгая, бледная, застегнутая на все пуговицы, источающая пугающее спокойствие среди чужих помад и разбросанных вещей. — Разница присутствует всегда, мисс Грейнджер. К сожалению, большинство замечает ее слишком поздно. Гермиона резко развернулась к ней лицом. — Заберите свои деньги. — Исключено. — Я не желаю числиться в ваших бухгалтерских книгах. — Вы уже там числитесь. — Вот видите! — Вы попали в мои гроссбухи в ту самую секунду, когда разбили бутылку о голову парня из Саут-Сайда на моей границе. Наличные в этом конверте — самая ничтожная часть нашей общей проблемы. — Для вас возможно. — И для вас тоже. Просто вы сейчас направляете свою ярость совершенно не в то русло. Гермиона сжала конверт с такой силой, что плотная бумага жалобно хрустнула. — Не смейте указывать, на кого мне злиться. Беллатрикс едва заметно склонила голову набок, и на ее лице не отразилось ни капли гнева, и это равнодушие бесило еще сильнее. — Va bene. Направляйте свою злость на меня. Это куда безопаснее, чем злиться на того парня, который сейчас остывает в моем багажнике. — Вы всегда с таким титаническим спокойствием рассуждаете о трупах? — Отнюдь. Иногда я прерываю эти разговоры ради обеда. Из коридора донесся раскатистый, предупреждающий кашель Фрэнка. Гермиона на секунду опустила голову и едва не прыснула со смеху, вовремя вспомнив про разбитую губу. Беллатрикс зафиксировала это мимолетное движение. — Доктор Бруно был абсолютно прав, — заметила она. — Улыбки вам сейчас противопоказаны. — Вы тоже не скупитесь на ценные житейские советы. — Помнится, прошлый мой совет пришелся вам по душе. — Я ничего подобного не утверждала. — Ваше лицо сделало это за вас. Беллатрикс протянула руку, подцепила пальцами коробочку французской пудры Ланы, бегло изучила этикетку и вернула на столик. — Ваше сегодняшнее выступление было великолепным. Гермиона на секунду лишилась дара речи. Похвала прозвучала весомо, сухо и без грамма фальши, отчего казалась по-настоящему ценной. — Я пела вполсилы, осторожно. — Хорошей музыке это редко вредит. — Вы считаете себя знатоком джаза? — Я считаю себя знатоком тех людей, которые сидят в зале и слушают этот джаз. — Весьма удобно. — Главное — это работает. Гермиона аккуратно опустила кремовый конверт на лакированную поверхность стола, точно между ними. — Донна Беллатрикс, я принципиально не могу принять этот дар. Беллатрикс перевела взгляд на плотную бумагу, затем снова скрестила глаза с Гермионой. — В таком случае оставьте его здесь. — Что, простите? — Оставьте на столе. Фрэнк обнаружит его утром во время уборки. Будет крыть всех матом. Затем упрямо притащит его к вам домой. Вы устроите очередную сцену. Элли разрыдается от избытка чувств. Лана Моррис заявит, что вы обе обожаете дешевую драму. В финале этой пьесы наличные все равно пойдут на оплату счетов клиники и покупку лекарств для вашей матери. К чему устраивать этот бессмысленный марафон через посредников? Гермиона устало прижала ладонь к виску. Голова раскалывалась от яркого света софитов, шума зала, ноющей боли в боку и от этой женщины, способной превратить любое твердое «нет» в запутанный и глупый маршрут. — Вы просто невыносимый человек. — Вы уже озвучивали эту мысль вчера. — Значит, я демонстрирую завидную последовательность. — Это куда лучше, чем демонстрировать разумность, судя по вашему поведению. Гермиона резко выдвинула ящик гримировального стола и швырнула конверт внутрь. — Я оставлю его здесь. Исключительно временно. — Разумное решение. — Это ни в коей мере не означает моего согласия. — Разумеется. — И я не принадлежу вам. Беллатрикс выдержала паузу в несколько секунд. Из зала доносился сочный, уверенный вокал Ланы, поддержанный бархатным саксофоном Лукаса, и взрывы хохота у барной стойки. Донна неторопливо подобрала свои кожаные перчатки. — Я не занимаюсь работорговлей, carina. — В таком случае, как прикажете называть все ваши действия? — Я просто внимательно изучаю особу, устроившую кровавую бойню прямо на моей границе, которая теперь упрямо пытается доказать мне, что это был самый обычный рабочий вечер. — А если он действительно был обычным? — Значит, у вас чертовски паршивое расписание. Гермиона смерила ее взглядом и впервые за весь вечер не нашлась с ответом. Беллатрикс шагнула к выходу, но притормозила у самой двери. — Брик будет дежурить в зале на протяжении всех ваших рабочих смен. Без лишних разговоров и вмешательства в дела бара, пока Фрэнк сам не попросит о помощи. После закрытия заведения моя машина будет доставлять вас строго до порога дома. — Нет. — Можете повторять это слово сколько угодно. Он все равно будет сидеть за тем столиком. — Вы не имеете права расставлять своих псов в заведении Каллигана. — Фрэнк уже благополучно прикарманил его деньги за чашку мерзкого кофе. Значит, сделка совершена. Гермиона открыла было рот, но тут же захлопнула его. В этой наглой бытовой логике Синдиката сквозила такая железобетонная правота, что дальнейшие споры выглядели бы просто унизительно. — Я лично поговорю с Фрэнком на этот счет. — Разумеется, поговорите. — Он выставит вашего Брика за дверь в ту же секунду. — Пусть попробует. Это будет весьма короткий, но крайне шумный и зрелищный спектакль. — Вы получаете от всего этого извращенное удовольствие, донна? Беллатрикс едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Периодически. Она покинула гримерную, и дверь осталась распахнутой настежь. Каллиган по-прежнему подпирал стену в коридоре, сжимая в руках пустой ящик из-под пива и сохраняя мину человека, который услышал вполне достаточно для утреннего грандиозного скандала, но недостаточно для разборок прямо сейчас. Беллатрикс обронила ему пару фраз тихим голосом. Шеф ответил ей таким же глухим шепотом. После этого она прошествовала в главный зал, единым взглядом, без лишних жестов, сняла с поста Луку и спустя пару минут окончательно покинула «Сильверстоун». Публика провожала хозяйку Синдиката благоговейным молчанием, державшимся до тех пор, пока тяжелая парадная дверь не захлопнулась, унося шлейф дождевой сырости вместе с ней. Фрэнк зашел в гримерную без стука, с грохотом водрузив ящик на пол. — Наличные оставила? — В ящике стола. — Умница, Грейнджер. — Ты вообще на чьей стороне в этой войне, Фрэнк? — Я на стороне того, чтобы ты не скончалась от избытка собственных дурацких принципов раньше, чем компенсируешь мне стоимость разбитого бокала в прошлом месяце. — Я не разбивала твою посуду! — Я в курсе, но с тебя трясти долги куда забавнее. Гермиона опустилась на табурет перед зеркалом. Слой дорогой пудры на скуле начал осыпаться, обнажая багровую гематому, а в недрах ящика покоился кремовый конверт. В глубоком кармане плаща пряталась лаконичная визитка без имени, пока в зале надрывалась Лана. У стены несгибаемым истуканом сидел Брик, усердно разыгрывая из себя рядового ценителя джаза. А где-то на сорок втором этаже Беллатрикс Блакко уже владела детальной информацией о состоянии здоровья ее матери, долгах в аптеке и результатах рентгена. И тем не менее, Гермиона нашла в себе силы выйти на сцену, отпеть положенную программу и устоять на ногах. Это была крошечная победа. Для масштабов этого проклятого города — ничтожно малая, почти смехотворная, но на сегодняшний день этого было вполне достаточно. Фрэнк привалился мощным плечом к дверному косяку, задумчиво разглядывая мыски своих туфель. — Рано или поздно она сделает тебе предложение выступать в совершенно другом заведении, Грейнджер. Гермиона перевела на него усталый взгляд через зеркало. — Думаешь? — Я стар, девочка, но зрение пока не подводит. — И какой у меня план действий? — Для начала смой этот боевой раскрас. А затем марш домой, спать. Судьбоносные решения имеют паршивое свойство приниматься не вовремя, когда у тебя травмированы ребра, а в ящике стола лежат чужие криминальные баксы. — Из твоих уст это звучит почти как народная мудрость. — Не обольщайся. У меня просто уровень сахара в крови упал от этой ночки. Он развернулся и ушел, оставив ее в одиночестве. Гермиона замерла перед трельяжем, медленно извлекла из кармана белую карточку Беллатрикс и положила ее на столик — аккурат рядом с дорогой французской пудреницей Ланы. Чернильные цифры номера телефона выглядели монументально и спокойно. Слишком спокойно. Она подцепила влажную салфетку и принялась аккуратно удалять косметику с лица. Синяк проступил во всем своем багровом великолепии. Из зала донесся финальный надрывный аккорд Ланы, публика взорвалась хлопками, Эрни сбился на полтакта, но мгновенно выровнял ритм. Брик у стены издал глухой кашель. Фрэнк зычно приказал какому-то выпивохе убрать локти с полированного дуба. Жизнь в «Сильверстоуне» потекла в своем обычном, размеренном русле. Вот только теперь в ящике ее стола лежал пухлый конверт Беллатрикс Блакко, у дверей дежурил личный боевик Беллатрикс Блакко, а сама Беллатрикс Блакко впервые услышала ее живой голос под сводами этого кабака.