Чувствовать [не] обязательно

      Автобусная остановка становится для Чанбина местом долгожданной встречи и местом вынужденного расставания. Хëнджин проводит озябшей рукой по его щеке, поглаживая большим пальцем. В его глазах мерцают созвездия (Чанбин не преувеличивает), искусанные губы алые, а на щеках персиковый румянец от мороза. Чанбин накрывает его ладонь своей, пытаясь немного согреть, и тянется ближе. Хëнджин останавливает, прикасаясь указательным пальцем к его губам, таким же искусанным и обветренным. Чанбин целует палец, делая губы уточкой. Хëнджин улыбается, в уголках глаз появляются очаровательные гусиные лапки. Он качает головой, прижимая этот палец к своим губам. Последний за встречу поцелуй получается с ноткой щемящей грусти.          «Спасибо», шепчет Хëнджин. Возможно, в его глазах мерцают не звезды, а подступающие слёзы. Он опускает голову, и Чанбин забегает в автобус. Он помнит, что Хëнджин не любит прощания. Сам Чанбин их ненавидит, но держится за мысль о том, что за каждым «прощай» будет новое «здравствуй».         Отъехав достаточно далеко, когда Хëнджин уже должен вернуться домой, Чанбин ему пишет.         Bini99:       Сердечко, я забыл у тебя перчатки!       Поищи, плиз!       Кажется, они валялись под одной из подушек.         Ответ приходит спустя двадцать минут.         Case143:       Я нашёл ЭТО       Вложение: [одно фото]         На снимке в руке Хëнджина пластиковая ёлочка. Она настолько маленькая, что помещается на ладони. По зелёным веточками раскинулся красный дождик.         Bini99:       Это тебе~         Он знает, что Хëнджин не наряжает ёлку и не особо празднует Новый год, но.         Bini99:       Я нарядил её для тебя~       Может, ты найдёшь для неё место у себя дома?         «И для меня в своём сердце?»         Case143:       Спасибо за крохотулечку       Буду беречь         «А моё сердце тоже?»         Bini99:       Пользуясь случаем спрошу:       Не хочешь приехать ко мне в гости на Рождество?       Знаю, ты не католик! Но обещаю, мы не будем тебя пытать постами, песнопениями и экскурсом в истоки. Подарков тоже не надо! Просто приезжай, познакомишься с мамá, мы вкусно покушаем и сходим (вдвоём) на воскресную ярмарку       Я куплю тебе сдобный крендель с маком и стаканчик глинтвейна по старинному рецепту         Case143:       Боюсь, что не смогу, Бини(       На выходные договорился с друзьями         Bini99:       Жаль((       Но знай, что предложение в силе, ты можешь передумать в любой момент!       Я напишу адрес         Хëнджин ведь передумает? Встреча с друзьями — это важно и Чанбин бы никогда не стал ставить любимого человека перед выбором, ограничивая его свободу. Просто в груди немножечко ноет, что действительно значимый день пройдёт без него. Возможно, Хëнджин стесняется его бабушки, но она самая гостеприимная женщина на свете! И явно что-то подозревает, поэтому краснеть придётся только Чанбину, когда его невзначай выдадут. А может дело в вере? Мамá истинная католичка, но она никогда не станет навязывать другому человеку свои взгляды, да и Чанбин тоже.         Рождество семьи Со похоже на маленькую сказку. С детства Чанбин в предвкушении отсчитывал четыре недели, отрывая листочки Адвента. Первая неделя символизирует надежду, вторая — мир, третья — радость, четвёртая — любовь. Они завершались обменом маленькими подарками — милыми сувенирами и тёплыми вещами (свитерами и огромными шерстяными носками, от которых жутко чешутся пятки, но можно бегать по полу, скользя словно на льду).         Утром двадцать четвёртого декабря Чанбин и мамá по традиции достают и наряжают двухметровую ёлку. Чанбин вырос, но до сих пор задирая голову с благоговением смотрит на верхушку, украшенную серебряным ангелом. Сейчас он стоит на табуретке, бабушка подаёт ему стеклянные шары — на них ультрамариновые разводы, похожие на мыльные пузыри и бензиновые лужи. Чанбин по уроку с Ютуба соорудил из проволоки каркас по периметру, прикрепив стяжками к веткам, намотал на него светодиодные фонарики — теперь светящаяся вьюга окутывает ёлочку от основания до макушки.         — Чанбини, твой друг не сможет приехать? — спрашивает бабушка, подавая красный бантик. Чанбин украшает им одну из маленьких лампочек.         — Нет, у него обычный рабочий день, — вздыхает Чанбин.         — Не расстраивайся так, — в теплом голосе бабушки понимание. — До следующего Рождества успеете состыковать планы. Но я на всякий случай приготовлю порцию и на него.         — Спасибо, мамá, — Чанбин ей действительно благодарен, ведь делает она это не ради возможного приезда Хëнджина, а ради него. Надежда в душе Чанбина пропадёт только в двенадцать ноль ноль.         Пока бабушка разогревает духовку, Чанбин уходит к себе, доставая из ящика стола пластиковую ёлочку, точно такую же, какую подарил Хëнджину. Он уже не помнит, почему у них оказалось две одинаковых, но каждый год одна украшала праздничный стол, вторая его комнату. Чанбин ставит ёлочку на подоконник, соединяет ладони в молитвенном жесте, но ни о чём не просит. Глубоко дышит, пытаясь подавить не проходящее волнение.         Надежда штука двоякая — она помогает людям в тяжёлые тёмные времена не сдаваться и выкарабкаться. Она же губит иллюзиями и несбыточными ожиданиями. Чанбин всё понимает, правда. Хëнджин дал чётко понять, что не сможет приехать. Но огонёк надежды, глупое наивное «а вдруг» не потухает, дразня мечтой о том, что Хëнджин может передумать, решит сделать сюрприз, назови как угодно, и приехать. Чанбин корит себя за то, что слишком впечатлительный. Бабушка зовёт помочь на кухне, и он спешит, оставляя телефон на кровати.         Перед ужином госпожа Со читает молитву, держа Чанбина за руку. Он как в детстве тихонечко хихикает, когда она вставляет в речь слова о здоровье для её непоседливого внука и дождливых днях для хорошего урожая (они ничего никогда не выращивали). Накладывая еду по тарелкам, бабушка вспоминает деда, что был атеистом, но ни разу не отказался от праздничной курочки.         Чанбин возвращается в комнату за телефоном, чтобы поставить традиционный плейлист песен мюнхенского католического хора. Перед тем, как включить экран, он замирает, переводя взгляд на окно. На улице постепенно темнеет. В то, что Хëнджин передумал с каждым часом верится меньше.         Чанбин замирает каждый раз, как слышен звук шин проезжающей мимо машины. Когда до них доносятся голоса проходящих под окнами прохожих он сильнее сжимает вилку.         — Я думаю, у него была веская причина пропустить этот день, — говорит бабушка, когда они обменялись подарками. Она крепко его обнимает, Чанбину приходится наклониться, чтобы получить тёплый поцелуй в щеку. — Всё будет хорошо, милый. Завтра вы поговорите, а пока иди спать, утро вечера мудренее.         Чанбин ещё немного обнимает мамá, потому что она источает непоколебимую уверенность в завтрашнем дне, и плетётся к себе. Забравшись под одеяло, он ещё раз проверят телефон, после выключая вай-фай. Хëнджин даже не поздравил. А он, с какого-то перепуга надеялся, что тот приедет. Так глупо, ведь Чанбин знает, что его ожидания не равно то, как должны вести себя люди. Но разве они с Хëнджином не вместе? Или проведенные выходные, разделенные на двоих моменты, их касания и поцелуи ничего не значат? В груди, там, где ещё утром копошились пёстрые бабочки, разрастается пустота.         Самое обидное в том, что Чанбин всё равно не может на него злиться. Он хочет, но в итоге винит только себя. В этот момент Чанбин отчётливо понимает, что больше не влюблён в Хëнджина.         Чанбин Хëнджина любит.  

***

        Утренняя праздничная месса приносит ясность мыслей и тонкий как первый лёд душевный покой. Одетый в бледно-розовый свитер, связанный и подаренный накануне мамá, он обменивается поздравлениями и добрыми словами со знакомыми прихожанами, бережно поддерживая мамá под локоть. Из церкви они выходят с улыбками и пакетом, полным домашних сладостей.         Всё утро Чанбин болтал без умолку, сейчас же молчит, вдыхая морозный воздух, выпуская облачка пара. Хëнджин бы наверняка сморозил забавную глупость и залез греть руки в его карманы. Чанбин не может не думать. Он дышит им, даже когда Хëнджина нет рядом. Любая встреченная по дороге мелочь напоминает о нём, а сердце просится обратно в Сеул.         Чанбин прикусывает изнутри щёку, ещё слишком рано, чтобы делать поспешные выводы. Но при всём оптимизме, в голову лезут неутешительные варианты финала. К слову, об этом...         Bini99:       Сердечко, как обстоят дела с заключительной главой?         Он минуту смотрит на обращение, но решает отправить как есть.         Case143:       Император совершенно не пишется(         Bini99:       Пропало вдохновение?         Case143:       Не знаю, чем закончить историю         Bini99:       Любовью?       Или Цветок оставит своего Императора? Или тот погибнет в заключительной битве? У меня столько вопросов и переживаний за них!..         Case143:       Не спрашивай       Я устал от них       Пусть разбираются сами         Bini99:       Сказал автор :d         Чанбин пытается пошутить, но кажется Хëнджин перегорел или сильно расстроен.         Bini99:       Я могу чем-то помочь?         Case143:       Да       Скажи, милый Бини: если два человека любят друг друга, но не могут быть вместе, когда наступает момент, что уже всё, хватит?         Bini99:       Когда один из них задаёт этот вопрос         Case143:       До конца года новой главы не будет, можешь не ждать         Bini99:       Понял, принял         Чанбин ничего не понял, а принять хочет таблетку от головы, чтобы она угомонила дурацкое сердце. Хëнджин спрашивал про героев своей работы, но Чанбин принял вопрос на свой счёт. Почему попаданец, которого Император называет «своим Цветком» не может остаться в Чусоне? В месте, где освоился и прижился, где встретил истинную любовь? Почему они не могут быть вместе — не открыто у всех на виду, но отдаваясь всем сердцем и держась за руки?         Чанбин задаётся этим вопросом шесть дней. Мысли в его голове мечутся словно мухи в закрытой банке без воздуха, эмоции рокочут словно электропровода, посылая заряды в неубиваемых бабочек. Хëнджин отвечает на его сообщения коротко, даже по-канцелярски, при этом зовёт «милый Бини». Словно в насмешку.         Чанбин решает, что с него хватит. Он хлопает ладонями по коленям, чтобы наконец взять себя в руки и поступить как велит сердце. И если бороться за них смысла нет, то пусть Хëнджин скажет об этом лично, а не бросает в тишине и неизвестности.         Он наспех собирается, закидывая в рюкзак только бутылку воды и контейнер с остатками ужина, протянутого мамá. Она отпускает его без вопросов, лишь просит написать, когда он доберётся. Чанбин чмокает бабушку в щёку, выбегая из дома. Под мышкой болтается маленький заяц, спасённый на остановке в Тэджоне — увидел его в киоске с газетами и подумал, что Хëнджину тот должен понравиться. В дороге Чанбин обнимает игрушку, тыкаясь в неё подбородком. В наушниках Тейлор Свифт уверяет, что безумные мечты выполнимы.         Чанбин всё ещё сомневается, мысли «что я делаю в этом автобусе и со своей жизнью?» проявляются, напоминая о том, что Хëнджин решил встречать Новый год без него. Это ноет занозой, Чанбин решает отвлечься, заходя на KFA. Многие авторы выложили работы к празднику, сказки и романтические истории о праздновании в кофейне (судя по аннотациям), Чанбин пролистывает список под звёздочкой-уведомлением, пока не натыкается на родное имя.         Case143. «Вместо тепла — осколки стекла». Драббл. Закончено. В примечании стоит короткое «Всех с НГ♡». Чанбин забывает о своих страхах, погружаясь в происходящее на экране.         Сынмин впивается в мокрые от снега перила балкона. Давит, сжимая до побеления пальцев, старая ржавчина отпечатывается на ладонях. Закусывает изнутри щёку, сильнее стискивая зубы. Ещё сильнее, чтобы заглушить боль, рвущуюся наружу. Сынмин закрывает глаза, останавливая подступающие слёзы — только не сейчас, не здесь, успеть донести до дома. Боль внутри пенится и бурлит, клокочет, затапливая сердце. Хочется кричать, заламывая пальцы. Ударить себя, крушить вещи вокруг и забиться в угол, или сброситься с этого балкона, вот только этаж пятый, а внизу сугробы. Сынмин глубоко вдыхает морозный воздух, подрагивая от ветра — именно так холодно и внутри. Он представляет, как слегка перегибается через перила и кричит в пустоту. Отчаянно вопит в небо, на многоэтажки напротив, орёт во всё горло, срывая голос. Перекрикивает прохожих внизу, гул машин от дороги, шорох птиц на козырьке подоконника.         Сынмин кричит что есть силы — безмолвно внутри, но связки болят, словно звук вырвался наружу. Он представляет, как заходит в комнату, как на него смотрят три пары глаз, кто с удивлением, кто с жалостью, кто с отвращением. Возможно, Чонин бросится за ним, «подожди хён, он не хотел...».         Сынмин ещё раз медленно вдыхает и открывает глаза. С трудом отрывает примёрзшие пальцы, вытирает лёд и ржавчину о джинсы, поворачивается к стоящему рядом Джисону в накинутом пуховике и пушистых тапках. Сынмин замечает дырку на правом носке.         — Ты был прав, — спокойно говорит он, еле сдерживая дрожь. — Ты счастлив?         Не дожидаясь ответа, возвращается в комнату. На него оборачивается одна пара сочувствующих глаз, конечно, это малыш-хлебушек, остальные не слышат открывшейся двери. «Как же», хмыкает Сынмин, ловя краем глаза напрягшуюся спину Чана. Сынмин пулей вылетает в прихожую, натягивает кроссовки, тянет куртку с вешалки, чуть не срывая железку с петель. Руки не слушаются, пальцы слишком дрожат, остановленная истерика подкатывает с новой силой. Не с первой попытки замок поддаётся, Сынмин вырывается наружу, сбегая по лестнице, врезаясь в стены на каждом повороте. Слёзы застилают глаза, становится трудно дышать. На пролёте второго этажа Сынмин падает в угол на грязный пол, он просто больше не может. Прижимая колени к груди, впиваясь пальцами в волосы, повторяет как заведённый «чёрт, чёрт, чёрт».         За ним никто не выбегает — не нужен, да и незачем, никто не станет врать, уверяя, что всё будет в порядке, потому что не будет. Сынмин остался один, нескладный, никчёмный — сам виноват. Когда же он это запомнит? Когда вдолбит в подкорку, чтобы перестать надеяться?         На веках вселенская тяжесть, перед глазами плывёт. Сынмин щиплет себя за руку, на коже расплывается красноватое пятно — не помогает. Сынмин ударяет ладонью по щеке, больно, отрезвляющее, но недостаточно сильно. Бьёт сильнее по правой, ещё раз по левой, боль обжигает кожу, расходится по лицу. Этого достаточно, чтобы заглушить на минуту эмоции и подняться на ноги. «Вот чёрт, ударил так ударил», усмехается, лицо нещадно пылает. Вспоротая грудная клетка тоже.         Сынмин — старая хижина: расшатанные стены и прохудившийся фундамент. Долго держался на «соплях», но время точит камни, подул ветерок прошлых страхов, и он разрушился в мгновение, рассыпался песком по ветру.         Выбравшись из подъезда, Сынмин вдыхает полной грудью свежий воздух. Мороз моментально сушит слёзы и кожу, забирается под распахнутую куртку. Холодный ветер касается оголённой шеи, грубо ласкает, обволакивая Сынмина, укутывая в свой кокон, боль отступает. Сынмин чувствует только холод и пустоту, они же ждут его дома.         Чанбин сглатывает образовавшийся в горле ком. Сквозь строки он чувствует уязвимость Хëнджина, крик души, мясорубку чувств, в которую тот загнал себя. Чанбин мысленно торопит автобус, волочащийся по пробке на развилке к Сеулу — не только он спешит домой к близкому человеку.         Окно Хëнджина безжизненно чёрное, домофон не отвечает. Возможно, Чанбин ошибся и тот сейчас празднует где-то с друзьями и нет того ужаса с непринятием близкими, страха быть снова отвергнутым и зуда стянусь с себя оболочку. Чанбин сидит на скрипучих качелях, создающих эффект расстроенной скрипки, гипнотизируя дверь подъезда напротив. Багряный закат сменяется угольным покрывалом, Чанбин делает пару снимков, но не решается отправить Хëнджину — в них нет намёка на его близкое присутствие, как и нет цели напомнить о себе.         В знакомом подъезде, как всегда, пахнет лавандой — Чанбин знает код, а баночка аромадиффузора стоит на подоконнике. Он поднимается на пятый этаж, приглаживает шерсть замëрзшего зайца, усаживая на коврик под дверью.         — Не смотри на меня так жалобно, — говорит зайцу, его глаза-пуговки наполнены грустью. При покупке у того был совсем другой вид. — Он даст тебе имя и будет любить. — Чанбин в этом уверен, потому что заяц не виноват в том, что его привёз именно Чанбин. Хëнджин не бросит малютку, ведь у него чуткое сердце. — Он скоро вернётся. Пока.         Чанбин спускается, чувствуя, как ноги становятся ватными. Нутро противится, призывая остановиться. Ещё пять минут, ещё один хлопок входной дверью, ещё раз проезжающий мимо лифт. Чанбин мог бы остаться здесь на ночь, но лучше поедет домой.         На улице разбушевавшийся ветер жалит щëки ледовой крошкой, Чанбин отчётливо видит перед собой Сынмина, прячущего озябшие ладони в карманы. Несмотря на ссутуленные плечи он выглядит высоким и хрупким, ломким, словно травинка. Фигура приближается, зрение фокусируется на лице. Перед ним стоит Хëнджин.         — Бини?

Хëнджин

      Он медленно плетётся назад, желания возвращаться в пустой дом нет совершенно, но руки без перчаток превратились в ледышки, колючий ветер продул насквозь. Как жаль, что бродя у ручья Чонгечхон ему не удалось потеряться. Это спасло бы от самого себя.         — Бини? — напротив стоит Чанбин, осязаемый и тоже замёрзший. — Как ты... — от неожиданности не хватает слов, чтобы закончить.         — Я уже ухожу, — в будничном тоне появляются знакомые ноты искреннего беспокойства: — Ты снова забыл перчатки, — не спрашивает, констатирует.         Хëнджин лишь кивает с коротким «угу». Если это правда Чанбин, а не продолжение сна, что преследует Хëнджина неделю, то вселенная даёт второй шанс. Он хочет отогреть Бини и объясниться, но больше всего хочется прикоснуться к нему.         — Это правда ты, — Хëнджин заключает его ладони в свои, холодные и сухие. Маленькие иголочки пробегают по пальцам, обостряя желание прильнуть к Чанбину прямо на улице на глазах у прохожих. — Пойдём, пожалуйста, внутрь. — Чанбин ведь может уйти, разочарованный и замёрзший. Но он кивает, меняя их руки местами — теперь ладони Чанбина накрывают его, передавая оставшиеся крупицы тепла. В этом весь Бини.         Хëнджин отправляет отнекивающегося Чанбина в душ первым, подготавливая для него носки и плед — вешает на батарею, чтобы тот надел тёплое. Он ставит чайник и грызёт ноготь, в смятении ожидая. Столько всего нужно сказать, в первую очередь извиниться, попросить прощение за то, как молчаливо бросил. И попытаться объяснить причину.         На щеках разморенного горячей водой Чанбина здоровый румянец, в глазах щемящая теплота. Хёнджин не заслуживает его доброго взгляда. Он подходит ближе, обнимая Чанбина, сжимая в руках так крепко, насколько хватает сил.         — Останься, пожалуйста, — шепчет, не выпуская. — Хоть ненадолго. — Последний ночной рейс ушёл час назад, Чанбин не сможет добраться даже до автобусной станции, но он может просто уйти от Хëнджина. — Милый Бини, пожалуйста.         Чанбин тяжело вздыхает. Хëнджин вздрагивает, ожидая, что сейчас тот отстранит его, но Чанбин трётся лбом о его голову и крепко обнимает в ответ. Замерев, Хëнджин впитывает его запах, тепло его тела и стук сердца, отличающийся от собственного. Он шмыгает носом, не замечая, как слëзы тонкими дорожками льются из глаз.         — Ну что ты, Сердечко, — не ослабляя хватки, Чанбин вытирает их своей ладонью. Хочется зарыться в его шею и плакать, чтобы слушать его утешающий голос, чтобы Чанбин не размыкал стальные объятия.         — Вот блин, а где кролик?! — спохватывается Чанбин. В его глазах удивление и испуг. Хëнджин ничего не понимает. — Я оставил его у двери...         Они выходят на лестничную площадку, Чанбин нервничает, не обнаружив искомое на коврике.         — Это он? — Хëнджин указывает на мягкую игрушку, лежащую на подоконнике у окна.         — Да! Видимо кто-то подумал, что игрушку уронили, поднял и оставил здесь. — Плечи Чанбина расслабляются, на лице появляется едва заметный румянец, когда он указывает на игрушку:         — Это тебе.         — Правда? Иди сюда, — он берёт пушистого малыша на руки, прижимая к груди. Голова с длинными ушками идеально помещается у него под подбородком. — Он такой дурной и беззащитный, спасибо! Назову его Персичек.         — Почему? — удивляется Чанбин, не видя связи.         — В честь твоих румяных щёчек! — Чанбин слишком мило смущается.         — Но похож то он на тебя.         — Оформим совместную опеку.         Кажется, разговор заходит совсем не туда. Но в этом и дело — с Чанбином так легко и уютно, будто они всегда были и есть вместе. Хëнджин прячет лицо, утыкаясь в шелковистого Персичка. Он понимает, что одной шуткой не исправит всего, что натворил.         — Пойдёмте домой, — Чанбин опускает ладонь ему на плечо, уводя обратно в квартиру. Хëнджин едва сдерживается, чтобы не пискнуть от заветных «мы» и «домой».         Оказавшись в квартире реальность последних недель возвращается. Хëнджин прижимает кролика к себе как спасительную соломинку, чтобы не развалиться на части у ног Чанбина.         — Бини, мне нужно тебе кое-что сказать, — он указывает на стул, чтобы Чанбин присел. Тот выполняет просьбу, пряча ладони между коленей. У него такой вид, будто Хëнджин будет его отчитывать. Когда как должно быть наоборот. — Мне неловко, но я всё равно скажу тебе о своих чувствах, так будет зрело и правильно.         Чанбин скукоживается, но согласно кивает. Он смотрит с вниманием и беспокойством, с неприкрытой надеждой. Хëнджину становится больно. Так и хочется крикнуть «я люблю тебя, прости», но это будет не совсем верно.         — У меня не так много читателей, как ты говоришь, — останавливая, Хëнджин опускает ладонь на руку Чанбина, намеревающегося опровергнуть это заявление. — Многие из них пишут добрые слова поддержки и любви к моим текстам, но не более, и мне этого было достаточно, чтобы выражать эмоции в творчестве, чтобы писать не только в стол. А потом появился ты, восторженный, но робкий, честный, но боящийся задеть резким словом. Ты пробился через броню моего сердца так быстро, что я не успел закрыть створку, когда заметил, как погряз в чувствах к тебе. «Погряз» нехорошее слово, верно? Это потому, что я стал слабым и зависимым. Я расстраивался и накручивал себя в ожидании твоего сообщения, я терял ясность мыслей и как дурак витал в облаках от твоих добрых слов. Моё сердце едва не выпрыгивало из груди, когда ты флиртовал, а может ты просто шутил, смеялся, а я воспринимал всё слишком всерьёз. Откуда мне было знать? Я не хотел быть наивным, не хотел спать и жить с телефоном в обнимку, чтобы сразу ответить тебе. Потому что мне хотелось ответить. Меня дико пугало насколько сильно я хотел раствориться в тебе, особенно после того, как мы встретились лично. Ты дарил столько света и любви, я думал, что задохнусь от переизбытка эмоций. Счастье окутывало с головой, пока ты обнимал меня всем собой, комфортил своими большими ручищами и искренними поступками. Мне хотелось отдаться тебе целиком. В моей жизни снова появился смысл.         Верно, это так глупо, делать другого человека смыслом своей жизни, но я слишком в тебе, понимаешь? Я уже проходил через подобное, не такое сильное, но. Я подумал о том, что будет дальше. Между нами четыреста километров, ты не оставишь бабушку, а я не перееду в Ульсан из столицы. Ты самый замечательный человек, которого я знаю — будешь ездить сюда на выходные и праздники, ты задолбаешься и устанешь, мы устанем от нехватки друг друга и невозможности изменить ситуацию. В конце концов ты возненавидишь меня и это место, а я стану грузом, который не оставить, не бросить, ведь ты слишком хороший, чтобы так поступить.         Поэтому я решил за нас, поступил как трус и предатель, решив увеличить дистанцию, медленно оборвать, пока не стало поздно. Но я жалею об этом каждый грёбанный день без тебя, без твоих слов, любого присутствия в моей жизни.         Знаешь, я думал, что если ты признаешься в своих чувствах, то я отвечу, что не люблю тебя.         — Я бы тебе не поверил, Сердечко, — Чанбин не выдерживает и берёт его ладони в свои.         — Вот опять: я крошусь от этого прозвища, но может ты называешь так не меня, а его, Каса, что пишет истории?         — Я достаточно знаю тебя и себя тоже, чтобы сказать, что люблю именно тебя, Хван Хëнджина. И всех твоих личностей тоже. — Чанбин улыбается и Хëнджин хлопает его по плечу. Что за шутки в момент важного разговора? Хëнджину определённо нравится.         — А ты называешь меня «милый Бини». Даже когда решил выстроить стену. Почему?         — Я прячу за этим словом любовь. — За «милым» кроется родной и любимый, нежный дурашка, которого хочется обнимать и целовать, укусить в аппетитную щёку и бок.         — Значит, ты меня любишь, Хван Хëнджин? — Чанбин смотрит с искорками в глазах — он уже раскусил Хëнджина и теперь довольно щурится.         — Люблю, — отвечает Хëнджин, потому что это чистая правда. Одно слово не в силах описать всего, что он чувствует к Чанбину, всех переполняющих грудину эмоций, но он постарается показать это Чанбину, если тот позволит.         — Скажи это ещё раз пожалуйста, — просит Чанбин. Хëнджин хочет его зацеловать, придать уверенности и чёткости сказанным словам.         — Люблю тебя, милый Бини, — оказывается, это так легко и приятно — раскрыть всё, что накопилось в душе и получить в ответ понимание и ответные чувства.         — А ещё? — Чанбин сияет. Это его любимая фраза, сейчас направленная на самого Хëнджина.         — Люблю тебя, большой дурашка.         — Я тоже тебя люблю, Сердечко. — Чанбин опускает подбородок на его колени, смотря снизу вверх. — Давай попробуем? Пообещаем, что будем говорить, если станет тяжело и некомфортно, если будем чувствовать, что что-то не так?         — Давай, — Хëнджин соглашается, потому что по-другому не хочет. Он думал, что уже поздно, когда закрылся от Чанбина, сейчас понимает, что поздно — это когда ты решаешь ничего не менять и не стараться. — У меня есть первое замечание в нашу книгу «жалоб и предложений».         — Какое? — Чанбин настораживается, смотря очень серьёзно. Если ему выдать ручку, то он запишет по пунктам. Хëнджин мягко ему улыбается, нежно проводя рукой по лицу.         — Почему ты ещё не сделал кусь, чтобы скрепить данное нами обещание? — взгляд Чанбина мгновенно меняется, в груди Хëнджина разливается обволакивающее тепло и нотки предвкушения.         — Это нужно исправить, верно? — Чанбин поднимается с коленок, аккуратно тянет Хëнджина со стула. Его лицо так заманчиво близко, но он медлит, дразнясь. Хëнджин тычется носом в кончик его, сцепляет их пальцы в замок, смотрит не отрываясь, приоткрывая рот. Чанбин манящий, вкусно пахнущий, притягивающий к себе словно магнитом, Хëнджину хочется в нём утонуть.         — Ага, — тянет Хëнджин, едва касаясь его губ своими и тут же отстраняясь. Маленькая игра лишь сильнее распаляет желание.         Чанбин опускает ладонь на его поясницу, притягивая к себе, резко, но достаточно бережно. Сцеловывает смешинки с распахнутых губ Хëнджина.         — С новым годом, Сердечко, — томно шепчет, и до Хëнджина не сразу доходит, что стрелки настенных часов показывают пятнадцать минут первого. Они всё пропустили, но какая разница, когда он находится в объятиях своего Бини.         — Ты убиваешь романтику! — негодует Хëнджин. У него только начали подгибаться колени. Но он знает, как вернуть сладкую дрожь. — Тогда можно я распакую свой подарок?         — М? — Чанбин смотрит озадаченно.         — Ты мой подарок, милый Бини. — Чмокает его в губы. — А я твой, правда?         Чанбин возвращает чмок и тут же подхватывает его на руки. Несёт к кровати словно пёрышко, мягко опуская на плед. Нависая сверху, он оставляет едва уловимые поцелуи, нежит ими, выцеловывая первые стоны Хëнджина, его желание шептать о том, как он любит Чанбина.         — Включить музыку? — спрашивает Чанбин, едва отрываясь. Его губы влажные и припухшие. Он смотрит на Хëнджина с желанием и необъятной нежностью.         — Нет, хочу тебя слышать, — отвечает Хëнджин. Он хочет быть открытым и честным, и чтобы Чанбин тоже слышал, как делает ему хорошо.         Чанбин укладывает его на холодную простынь, приникает к разгорячённой коже, плавя контрастом. Он вцеловывает в Хëнджина собственные признания в любви, губами и руками поклоняясь каждому сантиметру его дрожащего тела. Раздевает Хëнджина с трепетным благоговением и снова целует, везде. Хëнджин, ошеломлённый ощущениями, стонет и извивается, расставляя ноги, он прикасается к мощной груди Чанбина, идеально лежащего между, проводит по его рукам с выступающими венами, и целует в ответ, тут же пьянея.         — Бини, — слетает с дрожащих искусанных губ Хëнджина. — Боже... Как хорошо...         Чанбин входит плавным движением, прижимает к матрасу влажным от пота телом, водит по грани удовольствия. Хëнджин весь горит и дрожит, выгибая спину, пытается жаться ближе, чтобы Чанбин мог войти в него ещё глубже. Он скулит, когда Чанбин прикусывает кожу на шее, переплетая пальцы в замок.         Хëнджин не чувствует себя слабым, отдаваясь Чанбину. Впервые в жизни он ощущает невероятное единение с другим человеком, истинную магию слияния души и тела. Чанбин ловит каждый сделанный им вздох, чувствует, в чём именно он нуждается, смешивая сводящие с ума истому и негу с чувственной силой.         Не сдерживаясь, Хёнджин хнычет от удовольствия, умоляя: «пожалуйста». Он просит всего. Не останавливаться. Держать крепче, не отпуская. Любить.         Размашистыми движениями Чанбин выбивает из лёгких Хëнджина воздух, из тела — оргазм. В каждом ударе бёдер сила, в непрерывном контакте в глаза — мягкость.         После они долго нежатся, взмыленные, потные и разгорячённые, прижимаются друг к другу вплотную, размазывая сперму по простыне — бельё легко кинуть в стиралку позже, а упустить момент близости равно преступлению. Медленно целуясь, они водят пальцами по плечам и спине партнёра, продлевая ощущение целостности. Хëнджин проводит губами по шраму на подбородке Чанбина — он хочет так навсегда — остаться в крепких руках, слушая дыхание и стук его любящего сердца.         — Это что, раздвижной механизм? — разморенный Чанбин замечает у кромки кровати со стороны стенки выступ. Хëнджин угукает в подтверждение. — То есть всё это время мы бились за право спать на полу, когда твоя кровать раскладывается до двуспальной?         — Ага, — Хëнджин оставляет маленький поцелуй на его плече. — Так романтичней, не находишь?         — Я нахожу тебя маленьким хитрецом, — Чанбин делает кусь за его палец. — И чертовски горячим!         Он поигрывает бровями и Хëнджин смеясь, лупит его по обнажённой груди. Они начинают возиться, Хëнджин выигрывает, кладя старшего на лопатки, и разведя его руки в стороны над головой, замечает её — ещё одну татуировку. Маленький ксеноморф со скрюченными лапками и стекающей полоской слюны жалобно просится на ручки.         — Он смотрит мне в душу! — Хëнджину кажется, что его сейчас расплющит от жалости к этому малышу. Он целует татуировку, делает вид, что чешет под подбородком у мини-чужого, а потом, уже по-настоящему, щекочет подмышки Чанбина. Тот крутится по кровати, а Хëнджин щёлкает зубами, изображая Чужого — он также голоден — до Чанбина.         Хëнджин собирается раскрыть его слой за слоем, потому что больше не будет бояться быть счастливым, и сделает всё, чтобы его милый Бини чувствовал себя в любви и безопасности.  

***

      Слова Хëнджина сбываются. Время, проведённое порознь даётся невыносимо, дорога в поездках сказывается усталостью. Но они продолжают держаться за руки, заботиться друг о другие и любить.         В очередной приезд в Ульсан Хëнджин со словом «сюрприз!» демонстрирует Чанбину левое запястье. Он только снял заживляющую плёнку, покраснение до конца не сошло, но Чанбин отчётливо видит крохотное «а ещё», округляя глаза от удивления. Кажется, он теряет дар речи.         — Было безумно больно! Я думал, что грохнусь в обморок! — жалуется Хëнджин. — Больше никаких тату, никогда!         — Совсем никогда? — уточняет Чанбин.         — Никогда-никогда! — Хëнджин только хотел оставить коронную фразу Чанбина на своём теле, тем более он знает, как можно ещё её применить, но на новую боль не согласен.         — А я хотел предложить тебе набить парные кольца... — Чанбин проводит по его безымянному пальцу, будто примеряя кольцо.         — Правда? Ты хочешь...         — Хочу, — Чанбин чмокает его в губы. — Может, что-то в виде лиан или двойных линий... — Хëнджин дальше не слушает — он уже согласен.         Он показывает своё запястье.          «А ещё».         Чанбин с радостью подчиняется, чмокая снова. Губы Хëнджина расплываются в лукавой улыбке. Он нашёл кнопку бесконечности, стуча пальцем по запястью с тату. Чанбин обхватывает его лицо ладонями и снова целует, на этот раз пылко и горячо.         — Когда ты допишешь «Цветок для Императора»? — спрашивает Чанбин, не выпуская любимого из объятий. Работа перевалила за триста страниц, Хëнджин открыл в себе второе дыхание, добавив героям новых приключений.         — Не знаю, — Хëнджин дует губы, — там осталась одна нц-сцена и финал.         — Так напиши её, м? — Чанбин стал таким требовательным, пользуясь положением и благосклонностью автора. Но именно он помогает и вдохновляет Хëнджина, называя его своим любимым, единственным и прекрасным Цветком, как император своего попаданца.         — Не хочу писать нц, хочу её чувствовать! — дуется Хëнджин.         — Уже исполняю! — Чанбин подхватывает его, закидывая на плечо, и несёт в свою комнату. Хëнджин брыкается, но только для вида, пряча за наигранным вздохом предвкушение — ему достался самый романтичный парень на свете.         Чанбин усаживает его на стол, прямо на бумаги (оставленные Хёнджином черновики), расставляя руки так, что тот оказывается в захвате, и облизнув губу просит:         — Задай мне ещё раз тот вопрос. Я знаю верный ответ. — Хёнджин обхватывает ногами Чанбина за пояс, чтобы показать, что тоже не даст ему ускользнуть.         — Если два человека любят друг друга, но не могут быть вместе, когда наступает момент, что уже всё, хватит?         — Никогда, — твёрдо отвечает Чанбин.