Пока рушится империя

Днем ранее.  Ветхий храм на отшибе, обычно пустой и холодный, был наполнен тусклым светом свечей. Выщербленные ступени, брошенная ритуальная посуда, потерявшая былой вид, гнилые цветы, стертые временем изображения богов на стенах, создавали особую, зловещую атмосферу. Под высоким, растрескавшимся сводом медленно плавал густой, тяжёлый дым благовоний. Он поднимался от низких курильниц ленивыми, распадающимися клубами. Расползался по залу, цеплялся за полуобвалившиеся колонны и оседал в трещинах древнего камня.  Ритуальный воск плавился, вырисовывая на свечах неровные узоры. Их огонь дрожал, вытягивался, клонясь в разные стороны, словно ведомый невидимым дыханием.  В самом центре зала стоял мужчина, его словно одеялом, целиком укрывала темная мантия. Он слабо шептал себе под нос слова молитвы. Треснувший алтарь молчаливо ждал подношения.  — Великая и ужасная, ты являешься нам в огне и пепле, в воде и камне..  Он медленно опустился на колени, сложил руки на коленях, и глубоко вдыхая тяжелый воздух, легко улыбнулся, продолжая, — Та, чьё имя — страх богов, и чьё дыхание — конец времён. Кали…разрушительница форм, пожирательница судеб, та, кто пьёт человеческие судьбы, как утренний нектар. Губы мужчины растянулись в широкой улыбке, глаза были покорно закрыты,  — Прими меня, прими мой страх — и выжги его. Прими мою плоть — и сотри её значение. Прими мою волю — и сделай своим оружием. Закончив, он медленно поднялся не открывая глаз. Стоял подобно статуе еще несколько секунд, и удовлетворенно выдохнув, взглянул на алтарь.  В руках блеснула сталь и алая кровь стала каплями стекать по камню, заполняя каждую трещину.  Его ладонь не дрогнула, он с особым благоговением глядел на то, как собственная кровь становилась преподношением великой Богине.  — Пусть рука моя станет твоей рукой. Пусть зрение моё станет твоим взором. О Мать Крови и Тьмы, та, что смеётся над смертью, та, что танцует на телах богов, укажи путь, сотканному по твоему велению рабу, позволь избавить мир от черни, порочащей тебя, о Великая Кали.  Мужчина наслаждаясь собственной болью, сжимал и разжимал руку, дабы алая жидкость текла сильнее. Его сухие губы продолжали произносить древнюю молитву, а глаза с особым восторгом глядели на старинные знаки, высеченные на побагровевшем камне.  Тем временем свечи за его спиной вновь дрогнули, внушительных размеров тени заплясали на разрушенных стенах, а в неосвещенном углу уже светились ярко-красные глаза, наблюдая.