Вся твоя нежность

      В потёртой чёрной бочке мерно потрескивают дрова. Тепло ползёт вдоль бетонного пола, поднимается по коленкам Вани и заползает под ворот свитера, вызывая приятную волну мурашек и дрожь. Оторвавшись от экрана смартфона, Кислов на пару секунд откидывается макушкой на спинку дивана и разглядывает усеянный бликами потолок. Разноцветная гирлянда по всему периметру базы давно уже стала той самой частью их команды и корабля: в какой-то момент после очередного Нового года им стало слишком лень её убирать, и та срослась с пространством в единую экосистему.       Ленивый взгляд карих глаз сползает к замыленному треснувшему в левом углу окну – за ним моросит противный мелкий дождь, даже не пытаясь соответствовать актуальной повестке. На этой самой повестке ничто иное, как канун очередного Нового года. Вот буквально уже через каких-то шесть часов счётчик дней обнулится и их во всех смыслах крохотная (в масштабах необъятного космоса, разумеется) планетка войдёт в очередной повторяющийся цикл нового оборота вокруг Солнца.       Конечно, Ваню настолько масштабное значение календарного года волнует мало, как и сама концепция времени, как таковая. Его прозаичные потребности крутятся вокруг чего-то куда более обыденного – как этот самый дохуя важный праздник провести с максимальным профитом. Для себя, само собой. Ну и ещё для Хэнка, может быть.       По инерции Ваня ведёт пальцем по экрану, перелистывая унылый видос в тиктоке. В очередной раз за этот вечер динамик разрывается вирусным звуком: «ооо погода на улице ужасная, но огонь так восхитителен, и так как нам некуда идти, пусть идёт снег, пусть идёт снег, пусть идёт снег». Ване не нужно оборачиваться, чтобы знать – рожи всех собравшихся кривятся как по команде. Засилье этого говна настолько масштабно, что попадается сегодня в ленте уже раз двадцатый. Только вот стоит ему быстро смахнуть порядком заебавший тренд, как ему на смену тут же приходит не менее оригинальный – «под Новый год мне Дед Мороз подарочек занёс».       Всё инфополе завалено тайными сантами, распаковками адвент-календарей и прочей маркетинговой ерундой. Даже хуёвая фабрика Кудиновых, и та расстаралась к праздникам с выпуском пирожных в форме пузатых сахарных снеговиков. Шумно выдохнув, Кислов поджимает губы – ебаные праздники.       — Итак, мои юные ценители дармового бухла и пьяных школьниц на вписках. Сейчас дядя Гена проведёт вам экстерном ликбез по самым актуальным правилам предстоящего алкогольного марафона.       Поправляя на ходу разноцветные штаны, Зуев тянет из несомненно очень праздничного адвент-мультипака жестянку пива. Крышечка со звонким хлопком проваливается. Атмосферное потрескивание из бочки теперь дополняет шипящее пиво, пузырящееся пеной из алюминиевой тары.       — Градус не понижаем, сомнительные стаканчики у незнакомых тётенек не берём, презик на хуй можно цеплять заранее. Ну а чё, превентивная мера защиты, между прочим, – хохмит Гена, шмыгая носом и цепко осматривая своих подопечных, – так какие у вас там планы на предстоящие выходные?       Мел теребит пальцами краешек рождественского красного шарфа с оленями и туманно улыбается, подпирая спиной деревянную балку. Его загадочная физиономия от внимательного Зуева не ускользает. Подвалив к Егору поближе, он кладёт ему руку на плечо и поджимает краем холодной банки чужую впалую щёку.       — Опа-па, это что за мечтательный натюрморт на вечно одухотворённом лице нашего поэта, видали пацаны? – улюлюкает Гендос, щербато скалясь на привалившихся друг к другу на диване Ваню и Борю.       Киса отрывается от созерцания очередного трешового видео не сразу. Скользит поплывшим взглядом по Зуеву и Меленину, а уже через секунду безжалостно сдаёт Егора со всеми потрохами.       — Нашего Ромео позвали на приватное рандеву в интимной атмосфэ́ре пустующей домины Бабичей. Тарифный план – всё включено: и тебе омары с креветками, и коньячок двадцатилетней выдержки, и джакузи, и на всё готовая Дездемона.       Растянув широкую ухмылку, Киса тычет Хэнка локтем в бок, ожидая привычной поддержки. Тот лениво хмыкает и поправляет:       — Джульетта.       — Не похуй ли, – ничуть не смущаясь, продолжает Ваня, – даже я шарю, что в обоих случаях какая-то нездоровая хуйня со смертельным исходом случилась. К удаче Мела, на потрахушки там всё же эфирного времени между строк отвалили нормально. Поэтому перед бесславной кончиной от рук разъярённого Бабича девственности наш друг всё же, походу, лишится.       Теперь уже Боря толкает Кислова коленкой в бедро, хотя по срывающемуся смеху так и не скажешь, что реально осуждает.       — Его Анжелка к себе позвала. Типа, вдвоём Новый год провести, – поясняет Хенкин, пока рожа Гены почти трескается от любопытства и беззлобного ехидства.       — Вот это я понимаю пацан в дамках. Ну а вы чё, я не пойму? Тёплые местечки на отсос и отсыпос себе застолбить успели? Если что, могу поделиться парочкой контактов, – одобрительно стукнув по плечу так и не проронившего ни слова Егора, с виду натурально обдолбавшегося Кисиными таблетками – такой у него взгляд поплывший –, Зуев снова обращает внимание на неразлучную парочку.       — Да мы это…, – спотыкается Ваня о собственную натянутую ухмылку и мнётся, – на вписон базово.       Вот он, краеугольный камень бытия Кисы, мучающий его последнюю неделю – как уломать Хенкина провести с ним новогоднюю ночь, но так, чтобы именно Боря это предложение вкинул. Заикнись о подобной около романтической хуйне сам Ваня, было ощущение, что он может тупо сдохнуть от взорвавшейся вены на лбу и ебаного стыда. Киса даже поймал себя на мысли, что завидует Бабич. Той оказалось достаточно бросить ничего не значащее – го ко мне на Новый год, предки уезжают, как Егор тут же закивал радостным болванчиком, забив хуй на то, что на ту самую вписку они вроде бы как собирались втроём.       Все Ванины попытки подвалить к Хэнку с аналогичными тонкими намёками на толстые обстоятельства увлекательного совместного времяпрепровождения бездарно разбились о скалы непроходимой твердолобости и святой простоты непонимающего намёки лучшего, блять, но очень тупого друга.       — Ага, – уловив вопросительный взгляд Вани, Хэнк только невыразительно поддакивает и тут же занимает рот, отхлёбывая пивас.       Настроение Вани скукоживается до субатома и хорохорится на дне сознания недовольством. Покусывая губу, он отвлекается на пришедшее уведомление.

ср. 31 декабря 2025 года

17:38 ритон: кисуль, ты ведь на тусовке будешь? 17:38 киса: угу 17:39 ритон: и для веселья всё прихватишь? 17:39 киса: угу 17:40 ритон: и с хенкиным под бой курантов пососёшься? 17:40 киса: угу 17:40 киса: блять 17:40 киса: ты охуела? 17:41 ритон: не кипятись, ты просто сегодня такой отзывчивый и на всё согласный, было бы упущением не воспользоваться 17:41 киса: ритусь, чё те надо, а? 17:42 ритон: да, в общем-то, ничего, просто решила узнать, будешь ли ты на вписке, раз уж хэнк не пойдет 17:42 киса: чё, блять?       Однако, сбросив настоящую атомную бомбу, Кузнецова пропадает из онлайна и на закономерные уточнения Вани – с хуя ли Хенкина не будет на вписке и почему он сам об этом впервые слышит, не отвечает.       Спрашивается, почему же Кислову настолько до звезды пидорский вброс Ритки? Всё просто. Эта размалёванная манда умудрилась застать их в весьма пикантной ситуации – если таковой вообще можно считать рьяные попытки Кисы на очередной сходке по пьяни если не обглодать, то точно обсосать всю шею Хэнка, ничуть не смущаясь потенциального палева. За скромный статус подружки геев со всеми вытекающими шутками, расспросами и безумными фантазиями, почти каждый день выливающимися в их общий чат, Ритон клятвенно пообещала держать рот на замке. Боря ей не поверил. Ваня тем более. Но выбора у них всё равно не было.       — У тебя самого-то какие планы? – Хенкин тем временем лениво трётся затылком о шершавую обивку дивана и с намёком на интерес обращается к Зуеву.       — О, самые что ни на есть сексуальные, бессонные и энергозатратные, – елейно тянет Гендос, блаженно жмурясь и причмокивая влажными от пива губами. Опустевшая алюминиевая баночка чётким трёхочковым отправляется в коробку с мусором.       — Ладно, парни, я погнал, мне ещё это, подготовиться надо, короче, – отмирает Меленин. Неловко пошатываясь, старательно переступает через горы хлама, коими база завалена на постоянной основе, и торопится к выходу.       — Мел ты там это…, – кидает Хенкин в спину как никогда неловкому Егору, а потом добавляет с прорывающимися смешками, – удачи, в общем.       Меленин на секунду оборачивается у самой двери, окидывает их предвкушающим взглядом и даже не находится на остроумный ответ, хотя подъёбку прочухал каждый из присутствующих.       — Так, а мне тоже пора. У меня так-то в списке на этот вечер не один адресок, – неприкрыто хвастается Зуев и попутно ерошит волосы на макушках Кисы и Хэнка, добавляя, – ну вы там это, не тушуйтесь и не теряйтесь. Знаете, есть такая поговорка: как Новый год встретишь, так его и проебёшь.       — Проведёшь, – на автомате поправляет Хенкин, одёргивая голову от наглой пятерни Гендоса и попутно отталкивая его вторую ладонь от зажмурившегося с недовольным ебалом Кисы, которому, очевидно, для потуг в сопротивление слишком лень.       — Во, так даже лучше, культурнее, а мы что? Правильно, очень культурный курорт.       Гена пиздит ещё долго, и собирается тоже долго. Проверяет заначки, что-то перекладывает и шуршит. А когда дверь за ним всё же закрывается, Ваня поворачивается к Хенкину и быстро облизывает вдруг ставшие сухими губы. Набирает в грудь побольше воздуха и уже чувствует, как у виска вздувается в опасной пульсации вена.       — Слушай, а…       — Погнали? Дождь вроде всё, а у меня ещё дела дома, – перебивает Боря и тоже к Кисе поворачивается.       На долгие секунды повисает напряжённое молчание. Кислову очень хочется спросить, что за блядские дела нарисовались у такого дохуя занятого Хенкина. Но сформулировать вопрос без доёбки и претензии у него точно не получится. Хуже того, он даже в мыслях слышит, как обиженно убого это прозвучит.       — Погнали, – хмуро цедит Ваня и рывком поднимается с нагретого места, не замечая, какой осознанно лукавой ухмылкой провожает его Хенкин, поднимаясь следом.       До оставленного под навесом скутера идут молча. Хэнк только капюшон на дурную кудрявую голову натягивает и едва сдерживает очередную улыбку, стоит Ване недовольно отшатнуться. Впрочем, капюшон с головы он всё же не скидывает – холодный ветер почти сразу цепляется за и без того ледяные уши Кисы мёртвой хваткой.       До дома Хенкиных едут молча. Коктебель тонет в ярких фонариках и праздничных украшениях. Хотя без снега вся эта новогодняя мишура выглядит уныло. Снег в их южных краях – явление редкое, почти уникальное: хорошо, если к концу января мокрое подобие порадует своим присутствием и уже через час осядет в грязных лужах, как и не было.       Тормознув у обочины, Ваня дожидается, когда Хэнк спрыгнет со своего места. Потом смотрит на него пристально, едва скрывая затаённую обиду – что это за планы такие, о которых Боря Ритке рассказал, а Кисе нет? Хочется вывернуть руль и свалить молча. Но не получается.       — Лан, я домой, – голос сдавленный, у корня языка кислит невысказанная предъява.       — Кис, – тянет до последнего Хэнк, а когда мотор всё же заводится, окликает.       — Ну чё? – буркнув, Ваня нехотя оборачивается.       — Я на вписку не пойду, у меня другие планы, – чуть склонив голову набок, Боря с интересом разглядывает нахохлившегося как мокрый воробей друга.       — Охуенно, мог бы мне раньше сказать, – всё же не сдержав эмоций, едко выплёвывает Кислов, с силой откидывая подножку в желании срулить из этой ментовской обители как можно скорее и подальше.       — Да погоди ты, у тебя тоже другие планы, – зная Ваню вдоль и поперёк, Хенкин умело пресекает побег, ухватившись за чужой локоть.       — Чё? – Ваня замирает, растеряв былой запал, и хмуро пялится на Борю.       — Предки укатили с Бабичами и Кудиновыми на Ангарский перевал, Оксана в Симферополе. Я от курорта отмазался, хата наша на следующие три дня.       С каждым словом лицо Кисы вытягивается. А Боря на приколе, Боря веселится. Не скрывает, с каким удовольствием впитывает с чужого лица целую гамму эмоций – от непонимания до едва сдерживаемого ликования. Последнее у Кисы всегда получается из рук вон плохо. В плане, сдерживание. С ликованием как раз всё в порядке.       Когда скутер Кислова скрывается за поворотом, Хэнк разворачивается на пятках и, насвистывая, ныряет в подъезд. Планы у него реально грандиозные – новогодние праздники кажутся чуть ли не единственным временем, которое они беспалевно могут провести только вдвоём. Не придётся шкерится на базе или замирать на каждый скрип из подъезда, ожидая возвращения родителей или сестры. Никаких торопливых обжиманий и мимолётных минут так желанной близости в тёмных углах очередной хаты на пьянке.       Квартира окутывает теплом. В нос забирается сладковатый аромат мандаринов вперемешку со свежестью живой ёлки. Последнюю отец притащил неделю назад, хотя у них уже несколько лет подряд в качестве альтернативы была сборная искусственная.       — Надоела эта пластмассовая ерунда, никакого настроения от неё нет, – сетовал тогда Константин, судя по расплывшейся улыбке, очень довольный своим решением.       — Зато сколько настроения у тебя будет пылесосить следующий месяц всю квартиру, – хмыкнув скорее для виду неодобрительно, ответила ему Марина. Судя по лукавому взгляду, осознала, что это самое решение Костя принял под градусом и с чьей-то не менее пьяной подачи.       Как бы там ни было, отец оказался прав. От живой ёлки, украшенной старыми советскими игрушками, фонариками и дождиками, настроение и правда было совсем другим – прям как в детстве.       Сбросив обувь и куртку, Боря замирает на мгновение, прислушиваясь. Кажется, он впервые ощущает дома такую всеобъемлющую и даже давящую тишину. Не доносится приглушённая музыка из комнаты Оксанки, не гудит белым шумом телик на кухне, не крутится стиралка, которая в их квартире почему-то работает перманентно. Странное чувство потерянности накатывает удушающей волной и скребётся паникой по гортани. Но почти сразу отпускает, а ещё отвлекает звук входящего звонка.       — Привет, па, – зажав телефон между плечом и щекой, Хэнк прыгает на одной ноге, неловко скидывая спортивки.       — Привет-привет, сын, ну как ты там? – доносится из трубки голос, как всегда сквозящий покровительственными нотками. Даже вне работы у Хенкина-старшего не получается избавиться от этого раздражающего фона самоуверенной снисходительности.       — Нормально, – на одном глубоком выдохе бросает Боря, выпрямляясь.       — Квартира ещё цела? – пока Костя говорит, на его фоне слышится вкрадчивый и взволнованный голос мамы.       — Ага, – с толикой раздражения отвечает Хэнк.       — Никаких тусовок, помнишь наши правила?       — Помню я всё.       — Какие планы на вечер, не заскучаешь один, сына? – все же слышится в динамике вопрос Марины.       — Не заскучаю, буду зависать… с ребятами.       Боре на мгновение кажется, что лёгкая заминка от пытливого и подозрительного ума отца точно не скроется, но тот только что-то полушёпотом выговаривает жене.       — Ладно, отдыхай, я ещё наберу, – грозит Константин, завершая вызов.       Отбросив телефон, Хэнк пристально осматривает собственную комнату. Затем переодевается в домашнее окончательно. Он, конечно, сказал Кисе о делах, но как таковых их на самом деле нет. Боря со вчера всё приготовил, да и что там готовить? Многочисленные салаты, мясо и прочие гастрономические радости – дело рук Марины. От Оксанки ему под шумок перепала бутылка дорогущего вискаря. Даже отец расщедрился на внушительные карманные с напутствием – развлекайся, но не дури.       Дурить Боря не собирается, по крайней мере в его градации потенциальные выходные с Кисой дуростью точно не являются. Сумасшествием, рисковой авантюрой, точкой невозврата и локальным апокалипсисом – да, но никак не дуростью. Этой ночью Хэнк собирается зайти с Ваней настолько далеко, насколько это физиологически в целом позволяют отношения двух человеческих особей. Короче говоря – он собирается заняться с Ваней сексом.       От этих мыслей сознание подёргивается дымкой и плывёт. Зажмурившись, Боря лохматит волосы на макушке и падает на кровать. От перенапряжения перед глазами на выбеленном потолке теперь мигают чёрные мушки.       Прошло ровно три месяца с того момента, как раскрасневшийся Киса собрал в кучу всю свою смелость и засосал Хэнка там, в квартире Кисловых. И уже больше пяти месяцев, как сам Боря знает о явно нетривиальных вкусах Вани. Почти полгода – достаточный срок, чтобы и самому смириться с нестандартными потребностями. Смиряться с любовью к Кисе необходимости не было никогда – это чувство в нём существовало давно, пусть всегда и в разных градациях. От желания защитить яркий бушующий поток жизни в лице Вани до необходимости собственноручно его обуздать, когда друг без оглядки несётся к обрыву. Боря не сделает Кисе больно, он для этого просто не предназначен. И дело тут вовсе не в физических проявлениях этой самой боли. Всё же, синяками и шрамами устлана, словно памятными росчерками, вся их долгая дружба.       Рассечённая бровь или синяк, расползающийся по скуле – ничто, пока на тонких губах даже после драки лучится довольная ухмылка. До дрожи в руках и подступающей тошноты Борю пугает лишь одна перспектива – сломать что-то куда более уязвимое, спрятанное под мириадами напускной бравады, безрассудности и отчаянной смелости. Это уязвимое Ваня доверил ему как всегда без оглядки. Словно ничего в этом мире не было способно выстроить случайности в тот необратимо разрушительный путь, ступив на который, Хэнк сможет его предать. Хэнк не сможет или погибнет, зная – предательства Киса ему не простит никогда. Он бы и сам не смог.       Можно ли назвать острой гранью банальную и такую приземлённую физическую близость? О, в их случае, несомненно. Если бы речь шла о чём-то общепринятом, проблем бы и не было. Ни живи они в среде порицания нетрадиционных отношений, ни будь лучшими друзьями, ни будь оба парнями. Боря знает наверняка, для Кисы переступить эту черту, так рьяно осуждаемую другими и даже им самим когда-то, – почти как воздвигнуть свой Парфенон. Даже самому Хэнку тропа принятия далась куда проще. И вот уже как месяц оба они зависли словно бы в игольном ушке – и хочется, и колется.       Ладно, кололось в основном у Кислова. Его же хотелки Боря считывал во всех случайных и нет жестах: в жарком придыхании на его поцелуи, в гнущейся спине под его пальцами, в тихом и неразборчивом «ещё» на его такой же односложный вопрос. Ваня плавился под его прикосновениями, забываясь в вихре туманящих разум ощущений. Хэнк давно понял, если для секса нужно было бы выбрать официального амбассадора, лучше кандидата просто не придумать. И всё же…       Стоило Боре попытаться зайти дальше, прижимаясь с напором и однозначным намерением – когда ладонь с притязанием сминает упругую задницу, Ваня не брыкался, нет. Он весь заострялся, вытягивался и звенел в их близости настороженностью. Едва уловимой, почти неосязаемой. Будь на месте Хэнка любой другой человек, он бы и значения этому не придал, просто не заметил даже. Благо, на месте Хэнка только он сам и никому другому тут быть невозможно.       Он знает Кису слишком хорошо. Каждый мускул и выпирающая косточка на чужом теле для него словно шрифт Брайля. И Боря не стал бы настаивать, если бы не… Если бы изворотливый и наглый Кислов сам бы не лип к нему при любом удобном случае. Эта в край охуевшая морда во всю тёрся об него, подавая очевидные сигналы. А как только дело доходило до ответки – строил из себя трепетный цветочек. Да, неочевидно, да лишь так, что понимал только Боря. Но ведь он понимал. И бесился.       Именно по причине такого бесстыдного подстрекательства под эгидой «возбудим и не дадим» Хенкин в ответ и развёл всю эту недельную игру в «я не понимаю твои намёки, говори прямо». Справедливости ради, Ваня всё же давал. Доводил Хэнка до потери остатков сдержанности, льнул к нему и своим до умопомрачения хриплым в такие моменты голосом тихо просил его потрогать. Сам в ответ тоже трогал – и Боря ему сразу же всё прощал. Вспыхнувшее было раздражение плавилось, растворяясь в несдержанных Ваниных поцелуях, в его подрагивающих пальцах и потемневших от желания глазах.       И всё же надежды Хэнка на эту ночь тщетными не были. Ведь от дрочки до минета они как-то дошли. Не сразу, понятно. Не без изворотливых попыток Кислова всё снова сделать для себя попроще.       — Хенкалина, спорим на отсос, что я тебя в сухую уделаю? Или ссышь? – вбросил он одним томным вечером, поблёскивая азартом в очевидной провокации взять на слабо.       — Меньше трёпа – больше дела, выбирай перса, – хмыкнул в ответ Хенкин, поудобнее перехватывая джойстик.       Киса тогда сделал вид, что он очень раздосадован своим проигрышем. Боря сделал вид, что ему поверил. А уже через несколько минут осознал, что до этого самого момента даже примерно не представлял, что такое – получать удовольствие. До жути страшно было опозориться и спустить уже только от вида Кисы, опустившегося перед ним на колени. Титанических усилий стоило сдержаться, когда тот коснулся его члена языком, беря на пробу и вылизывая головку, а потом и вовсе накрыл губами. И Хэнк пропал, потерялся в чужих расширившихся зрачках, сгорая и несдержанно толкаясь во влажный податливый рот. Киса в технику не пытался – ему и нужды в этом не было. Боря гладил его по волосам и что-то, кажется, шептал, взамен не пытаясь в рефлексию о последствиях.       После разрядки, цепенея, Хенкин решил, что вот сейчас флёр возбуждения с Кисы спадёт и он в полной мере осознает сделанное. Сосать член другого пацана, это ведь зашквар? Но нет. Пару дней Ваня походил в прострации, переваривая произошедшее в своей кудрявой голове. А потом между делом на курилке развязно улыбнулся и предложил повторить. Они и повторили. Только ролями поменялись. И Боря пропал повторно, размазываясь уже с того, каким неподдельно беззащитным и открытым может быть Киса. Поверить в подобное было так же сложно, как и в то, что тот самолично захотел ему отсосать, предложив тупой спор.       Погрузившись в приятные воспоминания и планы, Хэнк не замечает, что стрелки часов неумолимо приближаются к девяти. Он приподнимается на локтях и скептично разглядывает оттопыренные в паху домашние штаны.       — Ну класс, – тихий голос эхом разбавляет тишину.       Поёжившись, Хенкин поднимается с кровати, поправляет оттягивающий трусы член и тянется за телефоном в тот момент, когда на него приходит новое уведомление.

ср. 31 декабря 2025 года

20:43 киса: так и чё, мне когда подваливать? 20:43 хэнк: да как бы можно было ещё час назад 20:44 киса: чё прям так, уже? 20:44 хэнк: ну можешь посидеть ещё минут десять на дорожку, морально подготовиться, все дела 20:47 киса: оборжаться просто 20:47 хэнк: так ты идёшь? 20:55 киса: да, ща мне тут короче, а забей. через полчаса буду       Ваня сжимает в руке телефон и переключается на другой чат, зависший на ублюдском сообщении от Кузнецовой. 18:50 киса: кароче, я тоже не приду 18:51 ритон: у-ля-ля, это что же, сосания под бой курантов всё же актуальны? намечается интим? я требую самые грязные подробности!       Ага, ща-а-аз, губу раскатала. А как ответить Кисе на его виртуальную истерику часом раньше – так это мы дохуя занятые были. Но как бы Кислову не хотелось закинуть Ритку в игнор, ситуация сейчас слишком патовая. 20:58 киса: я готов, вываливай на меня все мерзкие детали… того самого 20:58 ритон: какого ещё того самого? 20:59 киса: бля, не заёбывай, ты поняла 20:59 ритон: ооооо… быть не может, так вы серьёзно собрались… того самого? 21:01 ритон: так, я реально всё поняла, ты же купил, как я говорила, да? а в душ сходил? морально подготовился? 21:03 ритон: это важно, кис, понимаешь, психологический аспект готовности – это базовый минимум. мужики те ещё бездушные чурбаны, куда им до трепетной душевной организации нас, де.. ах да 21:05 ритон: в любом случае, хэнк на арбузера не похож, так что всё будет в ажуре 21:06 ритон: главное – расслабься и прислушивайся к ощущениям 21:06 ритон: вам, парням, в этом вопросе должно быть куда приятнее, между прочем…       Поток советов льётся из их личного чата с Риткой, как из рога ебаного изобилия. Ваня читает это непотребство сквозь щёлочку, прикрыв лицо рукой. Коленка нервно дёргается, выбивая невнятный ритм.       Выудив из спама главное – помыться и побриться, Ваня понимает, что в ванную он как раз и не успел ещё. Откинув продолжающий пиликать уведами смартфон, Киса нервно оглядывается по сторонам и от переживаний даже икает.       — Ванюш, всё в порядке? – когда он идёт по коридору, из кухни показывается мама, вытирая руки вафельным полотенцем.       — А? Ага, я это, в душ сгоняю, – стушевавшись, кивает Киса, стараясь маме в глаза не смотреть.       Лариса провожает сына долгим взглядом и тёплой улыбкой, возвращаясь к нарезанию салатов. В её рабочей сфере к праздникам занятость самая высокая. Она и домой-то пришла только полчаса назад, едва успев Ваню обнять и подарок вручить, а он уже явно куда-то намылился.       В ванне Киса шустро раздевается и заползает под душ. Горячая вода тут же расслабляет. Тело больше не норовит сдаться под осадой дрожи, даже мысли ускользают. Остаётся только одна – пульсирующая жаром в груди и ухающая в пах напряжением. Ваня знает, к чему всё сегодня идёт. Он вообще-то очень хочет, пусть и трусит. Ну и кто бы на его месте не стал?       От переизбытка самых пошлых фантазий Киса буквально до красна растирает тело мочалкой. А смыв мыльную пену, всё же сползает рукой к собственной заднице. Он пробует делать это не в первый раз. Но, как и во все предыдущие, ощущения странные: давящие, дискомфортные и точно без намёка на удовольствие.       — Ну и хуйня, – хрипло выдыхает Ваня.       Он замирает в самой постыдной из возможных поз – прижавшись щекой к кафелю, оттопырив задницу и подрагивая коленками. Ебаные Интернеты ему обещали, что будет приятно. Киса и сам дико хочет, прям из штанов выпрыгивает, когда Боря его там трогает. Почему же сейчас он ничего такого особого не чувствует? А что, если…       Стоит на секунду представить, что сзади к нему прижимается Хэнк, что это он трогает, что это его пальцы проскальзывают, а может даже не только пальцы…       — Блять, – нервно сглотнув, Ваня чувствует остро давящее возбуждение. Слабость в теле чуть не доводит его до позорного сползания по стеночке. Слизав с губ капли, он выпрямляется и ошалело пялится перед собой.       — Вот это охуеть ты умеешь, Хенкалина, – уважительно хмыкает в пустоту, прежде чем выползает из душа.       Тело ноет и просит продолжения банкета. Этот самый банкет его давно заждался. Чахнет там уже наверняка и явно нервно посматривает на часы – одолженные Ваней полчаса давно прошли. Приходится шустро собираться.       — Ма, я ушёл, – спешно натягивая куртку, кричит Ваня из коридора.       — Вань, а ты насовсем? – Лариса снова показывается из кухни.       — Ага, я это, на несколько дней. Мы с Хэнком.. и ребятами короче потусим, – пыхтя, почти оправдывается Киса, под конец фразы словно опомнившись, – а ты чего, дома что ли собралась… одна?       — Нет-нет, не переживай, я сейчас тоже к друзьям, иди. Только Ванюш, ты осторожнее там и не пей много, ладно?       Кислов не успевает ускользнуть и тут же попадает в крепкие, но одновременно такие хрупкие объятия.       — Ну ма-а-ам, – неловко тянет Киса, покрываясь гусиными мурашками от всей этой неловкой и чрезмерной нежности.       — С Новым годом, мой хороший, будь послушным мальчиком, хорошо? – не унимается Лариса, приглаживая растрёпанные и ещё немного влажные волосы на макушке сына, подозрительно пахнущие её шампунем.       — Да я бы позвонил ещё, ну, поздравить. Всё, я погнал, – вывернувшись из маминых рук, Ваня шустро выскальзывает из квартиры и пропадает в шуме всё нарастающего праздника.       Когда звучит трель дверного звонка, Боря уже минут пять как гипнотизирует настенные часы. Гостиная утопает в разноцветных бликах, почти как их база, только тут чище, теплее и пахнет куда приятнее.       Открывавшаяся дверь впускает в коридор уличный холод и ещё одного почти уличного кота. Киса как всегда не застёгнутый и без капюшона. Щёки его разукрашены морозом, влажная чёлка прядями прилипла ко лбу, а губы чуть подрагивают – то ли замёрз, то ли просто на привычных нервяках.       — Привет, – роняет Боря, пока они так и замирают напротив друг друга в прихожей.       — Привет, – оторопело выговаривает Ваня в ответ даже без привычной напускной понтовитости.       Из-за сквозняка оглушительно хлопает дверь – Хенкин забыл закрыть форточку. Оба они вздрагивают. Неловко потолкавшись плечами, Ваня скидывает рюкзак, куртку и обувь. Разогнувшись, идёт следом за Хэнком в гостиную.       Непривычно это – быть совсем одним в доме Хенкиных, да ещё и ночью, да ещё и не суетливо прячась от непредвиденных обстоятельств в комнате друга. Тёплый пол, спрятанный под паркетом, горячит ноги. Впрочем, вечно ледяным ступням Кисы согреться не судьба. В углу возвышается здоровенная ёлка, радостно помигивая огнями. Почти бесшумно сменяются кадры очередного новогоднего фильма на большой плазме. Вместо привычного праздничного стола у них всё тот же пол, заваленные мандаринами, конфетами и чипсами. У дивана сиротливо стоят несколько бутылок – вискарь, излюбленная Хэнком текила и ром, который предпочитает Ваня. Там же кола: её со всем этим алкогольным мини-маркетом планируется смешивать.       — Вот это поляна, уважаемо, – тут же воодушевляется Кислов, кажется, вообще забывая о терзающих его волнениях, – а ты, оказывается, готовился.       Боря, встретив наглую ухмылку, отвечает тем же:       — Надеюсь, ты тоже.       Нужно отдать Ване должное – улыбаться он не перестаёт, хотя скулы всё же опасливо заостряются и уголки губ подрагивают.       — Заебёшь, – выдавливает он, падая на пол и подтягивая к себе бутылки.       — Ещё даже не начинал, но определенно да, – поддакивает Хенкин, сегодня вознамерившись отплатить пубертатной язве за все свои не до конца реализованные желания, спровоцированные чрезмерной, но такой притягательной похотливостью Кисы.       — Ого, вискарик, фига, даже ром прикупил, – Киса делает вид, что теперь он нихуя не понимает намёков. Хэнк только лыбится широко, скручивая крышку с газировки.       Воздух наполняется терпким ароматом алкоголя, смешанным со щекочущим ноздри характерным запахом колы. Ваня мастерски наполняет импровизированными коктейлями гранёные стаканы. Подхватив один из них, прислоняется к дивану спиной и блаженно жмурится на переливающийся фонариками полумрак гостиной. Разговор медленно перетекает в привычное русло с шутками и подколами, сбивая градус напряжения. Хэнк сидит рядом, заедает виски с колой дольками мандарина, шкурки от которого благополучно разбросаны теперь по всему полу. И Киса понимает, что лучше этот вечер он провести просто не смог бы.       Не парит отсутствие громкой музыки и беснующейся толпы, не тянет раскурить припасённый на случай сдавших нервов косяк. Ему совсем не хочется мутить эти будоражащие ощущения. Эта реальность – уже лучшая из возможных.       Стрелки настенных часов стремятся к двенадцати. Разговор о выходе долгожданной видеоигры стихает, оставляя ощущение сонной сытости и лёгкой усталости в сознании. Ваня задумчиво трёт гранёный край, смотря куда-то перед собой и спрашивая:       — И давно ты вот это всё придумал?       Боря, отставляя свой успевший опустеть стакан, едва заметно пожимает плечами.       — Неделю назад, когда предки начали заманивать с ними в горы.       — Неделю?!       Хенкин предусмотрительно откланяется, безошибочно различая в повышенных децибелах угрожающе-возмущённые акценты. Весь при этом такой собой довольный, что аж щёки треснуть готовы.       — Ага, неделю, – кивает эта личинка мента, в очередной раз подтверждая для Вани свою принадлежность к крысиному стану.       — С хуя ли ты тогда мне мозги пудрил всю эту ебаную неделю?! Да я же, а ты, ах ты ж сука! Манипулятор хуев. То есть, когда я все эти дни пытался… блять, вот это вот всё, ты уже всё знал!       Кису несёт – привычное его состояние. Весь он распаляется, и тщательно скрываемое под ворохом брошенного на амбразуру гнева волнение раскрашивает бледные скулы алыми мазками. Боря бесстыдно залипает и на блестящих чёрными агатами глазах, и на краснеющих щеках, и даже на том, с каким трудом Ваня в просветы своего обвинительного спича умудряется рвано тянуть ртом воздух.       Хенкин знает только один наименее травматичный и по совместительству наиболее приятный для них обоих способ Кислова заткнуть. Резко дёргает того на себя за запястье и сминает всё ещё что-то бурчащие губы своими – настойчиво, не давая шанса перехватить инициативу.       — Отвали… от меня предатель... чёртов…       Слова вязнут. Тёплые Ванины губы, вопреки продолжающему литься потоку обвинений, с не меньшим рвением на поцелуй отвечают. Хэнк чувствует горячее придыхание с послевкусием рома с колой, и улучив момент, толкается языком глубже.       — Сука… да я же там… ненавижу…       Вялое бормотание сменяется агрессивной отдачей – Киса кусается, почти терзает Борины губы в ответ, и тут же зализывает эти укусы, нетерпеливо выдыхая сдавленный не то стон, не то очередное возмущение. Хэнк жмёт к себе угловатое тело, всё ещё удерживая одной рукой запястье, а второй – беспардонно шаря под чужим свитером по раскалённой пояснице. Ему нравится, как Ваня реагирует на эти прикосновения, как выгибается навстречу, и кожа его то и дело покрывается мурашками. Чувствует, что Киса пытается отстраниться, и только сильнее удерживает, недовольно хмурясь.       — Блять… Хэнк! Я под ебаную речь президента трахаться не буду!       Тяжело дыша, выдаёт Киса, еле как оторвавшись от непривычно настойчивого Бори. Так-то обычно это его прерогатива – быть дофига требовательным и развязным. Тот по инерции вжимается в шею Вани губами и шумно сглатывает. По телику и правда транслируется традиционное поздравление. Нашарив пульт, Боря переключает телевещание на стриминг, а потом и вовсе запускает избранное из плейлиста.       — Ну ты и придурок, блин.       От хриплых интонаций в голосе Хенкина Кису окатывает слабостью. Он удивлённо пялится в подёрнутые неприкрытым вожделением голубые глаза и нервно облизывает саднящие губы. Кажется, что ещё секунда, и Боря снова его к себе прижмёт уже без возможности выставлять условия. Но проходит мгновение, Хенкин нехотя отодвигается и тянется куда-то за диван. А потом на скрещенные ноги Кислову падает завёрнутый в праздничную бумагу и украшенный бантом свёрток.       — Эт чё? – хмурится тот.       — С Новым годом, – на выдохе проговаривает Хэнк, отводя взгляд. Всё-таки подарки – реально не их тема.       Киса недоумённо вертит в руках что-то мягкое, подозрительно косясь на Хенкина, а затем с самым довольным видом быстро раздербанивает подарочную упаковку, ничуть не заботясь о сохранности последней. В руках у него оказывается свитер-волчок, почти такой же, что сейчас красуется на самом Ване. Разве что вместо кардиограммы огня на чёрном фоне разноцветные гирлянды контуром выводят разного уровня ёлки.       — Обалдеть, да ты сама оригинальность, Хенкалина, – весело посмеиваясь, Киса и сам не замечает, как подрагивают его пальцы в моменте, сжимающие вязаную ткань, – ну, типа, спасибо.       Повисает неловкая пауза. Чтобы её хоть как-то заполнить, Хэнк демонстративно вытягивает руку ладонью вверх и смотрит вопросительно. Кислов тушуется и ёрзает. Пожалуй, Боря готов признать, что тот невероятно редкий калейдоскоп эмоций, что он сегодня уже стряс с этого вечно колючего комка отрицания, вполне может сойти за его ответный презент. Ваня, между тем, подумав немного, наклоняется и укладывает подбородок на протянутую ладонь, нагло улыбаясь.       — Это чё, типа, ты мой подарочек? – хмыкает Хенкин.       — Ага, – воодушевлённо кивает Кислов.       — Надеюсь, условия возврата не такие жёсткие, как в Стиме? А то я уже самую малость превысил время пользования и с двумя неделями после приобретения явно давно в пролёте.       С этими словами Боря выворачивает запястье и вжимается пятернёй в непривычно горячее лицо Кисы, чуть от себя того отталкивая.       — Да ты охуел!? Я же самый пиздатый подарочек, – хрипло возмущается Ваня, в ответ цапнув Хенкина за ребро ладони зубами.       — Ага, а ещё очень скромный, – цыкая языком, Боря трёт болезненный укус другой ладонью.       — Да, скромный, – важно кивает Киса.       — Ну и ничё такой, симпатичный.       — Ещё какой симпатичный.       — И в край охуевший.       — Конечно, охуев… Слышь, ты!       Потянув воздух между плотно сжатыми зубами, Кислов во все глаза пялится на Хенкина. Вот уж кто точно охуел, раз не ценить такой пиздатый подарок, как сам Ваня Кислов. Это каким зажравшимся ублюдком нужно быть?       Боря, уже сгруппировавшийся для перехвата чужих рук, удивлённо моргает. Вместо попытки доказать свою пиздатость привычными насильственными методами, Киса вдруг резко поднимается и загадочно хмыкает:       — Ладно, жди, ща всё будет.       И Хенкин ждёт. Минута шуршаний в коридоре – будто целая вечность в затаённом волнении. Вернувшись и усевшись на место, Ваня гордо ставит перед ними на пол прозрачный тюбик с дозатором и бросает упаковку… презервативов. Сбоку пластмассовой баночки прилеплён на двусторонний скотч небольшой красный бантик. Но то ли от трения в рюкзаке Кисы, то ли от разом подскочившей температуры клей не выдерживает. Дрогнув, завязанная ленточка отваливается сначала наполовину, а потом с тихим шелестом и вовсе опадает на пол. Оба они следят за этим сакральным событием не дыша.       Киса оживает первым. Подхватывает бант и спешно старается присобачить его на место. Спустя несколько неудачных попыток Хэнк не выдерживает – выдёргивает банку из чужих пальцев и принимается изучать.       — Так-так-так, что это тут у нас? Интимный гипоаллергенный гель на водной основе с ароматом «Бабл-гам», – читает Боря со сложным лицом и не понимает, чего ему хочется больше – поржать, или уже сейчас с Кисы штаны с трусами стащить.       — Смазку мне на Новый год решил подарить? Беспокоишься за мои стёртые ладошки? Так лучше бы за свои переживал, ты то мне дрочишь чаще, – вскинув брови, намеренно издевается Хенкин и Ваня это улавливает слёту.       — Это не для дрочки, – рыкнув, он закатывает глаза на очередной повисший в воздухе вопрос: «нахуя тогда» и продолжает, – а для моей задницы.       — Мой подарок, для твоей задницы? – дожимает Хэнк и лыбится, пока Ваня взрывается.       — Моя жопа – твой подарок, псина ты пассивно-агрессивная. Заканчивай со своей этой хитровыебанной иронией, член у меня и без того уже встал!       — Раздевайся, – припечатывает разом ставший серьёзным Боря. И Киса ощущает этот будоражащий мандраж от стали в чужом голосе, от тона, не терпящего возражений, от подавляющего чувства чужой властности над его, Ваниной, то ли сутью, то ли сущностью.       Фирмовый свитер присоединяется к своей новогодней версии чуть поодаль. Боря не отстаёт – его домашняя футболка отправляется следом. Из колонок доносится музыка. За окнами во всю взрываются салюты. Но куда им до оглушительного стука, обволакивающего тонущую в бликах комнату: это Ванино сердце отбивает набирающий обороты ритм о рёбра.       Со штанами выходит не так ловко, как с верхом. Но уже через минуту оба они сидят в одних трусах. Впрочем, под выразительным взглядом Хэнка приходится избавиться и от них. Не то чтобы Киса рассчитывал в боксёрах остаться, просто… Всё происходящее слишком ново. Вся близость, что между ними была раньше – такая скомканная и украдкой, и рядом не стоит с подобной неприкрытой откровенностью. Дыхание перехватывает от простой обнажённости и осторожной неторопливости. Хэнк Ваню разглядывает, и это только подстёгивает, окуная в похоть.       — Развернись, – ни то просит, ни то снова командует Боря, ожидая, что вот сейчас острый на язык Кислов точно отпустит едкую ремарку. Но тот только молча прижимается грудью к краю дивана, в него же упираясь коленями, на которых теперь сидит.       Боря подползает ближе, пристраиваясь позади. И от этого движения у обоих внутри что-то поджимается. Спина у Кисы напряжённая, обманчиво уязвимая – угрожающе торчат позвонки, нетерпеливо перекатываются под кожей лопатки. Не удержавшись, Хэнк прикладывает ладонь и ведёт ею от самой шеи до поясницы, воочию теперь наблюдая, как плавно и податливо прогибается под этой несвойственной им обоим лаской Киса.       Вздрогнув, Ваня трётся щекой об обивку дивана, извернувшись, чтобы посмотреть через плечо.       — Ну чё ты там завис? – хрипло роняет он, скованно ёрзая под таким пристальным вниманием.       Не ответив, Боря поворачивает дозатор на отметку «Open» и выдавливает на пальцы прохладную скользкую массу. К приятному амбре алкоголя и цитрусовых примешивается нарицательный запах жвачки – по-особенному сладкий и тягучий. Чуть согнувшись, Хэнк бросает взгляд вниз и непроизвольно облизывает пересохшие губы. Ягодицы у Вани небольшие, бледные и чуть разведённые в стороны. Ладонь между ними ложится аккурат средним и указательным в ложбинку. Подушечки нащупывают тут же сжавшийся сфинктер.       — Бля, холодно, – сипло вскидывается Ваня, обвинительно хмуря брови, – пялится через плечо на Хенкина он так и не перестаёт.       — Извини, – бессознательно роняет Боря. Судя по голосу, ему совсем не жаль. Все ресурсы его мозга уходят на какую-то ебейшую концентрацию.       Когда первый палец проскальзывает в тугое кольцо, ладони Вани невольно впиваются в обивку дивана. Да и сам он весь будто деревенеет, забывая, как дышать.       — Кис, расслабься, – просит Боря, наконец отрывая взгляд от Ваниной задницы и смотря теперь в его округлившиеся глаза.       Вместо ответа Кислов только едва заметно головой мотает. Ему кажется, если он даже слегка расслабит диафрагму на выдох, давящее ощущение внизу только усилится. Боря больше не настаивает. Вместо слов свободной рукой обнимает напряжённое тело перед собой, поглаживает живот и спускается касанием ниже. Обхватив пальцами налитый возбуждением член Вани, Хэнк делает несколько поступательных движений, ощущая, как от этого чужие мышцы расслабляются. Не чувствуя больше сдавленности, Боря толкает палец глубже, испытывая самые противоречивые эмоции. Ваня горячий изнутри, одновременно мягкий и упругий, тесно обволакивает его фаланги. Смазка компенсирует остаточное сопротивление, и вот уже к первому пальцу присоединяется второй.       Только теперь к Хенкину приходит осознание – прямо сейчас он Ваню пальцами трахает. Толкается вперёд-назад и растягивает, пока второй рукой продолжает ему дрочить. И Киса плавится в его руках, такой податливый и разомлевший. А стоит Боре огладить нащупанный бугорок под тонкой стенкой, вместо тихого сопения в диван Ваня издаёт протяжный стон. Кажется, он сам от себя подобного не ожидал – сидит теперь почти прямо, сведя лопатки и шумно выдыхая.       — Бля, Хэнк, сделай… сделай так ещё раз, – просит он и Боря снова проталкивает пальцы глубже, пристраивая к ним третий.       Выгнувшись в обратную сторону, Ваня вжимается затылком в плечо Хэнка и смотрит в потолок осоловевшим взглядом. Да, это определённо не то же самое, что пытаться самому себе в душе что-то там неведанное простимулировать.       Боря накрывает губами изгиб Кисиной шеи и безжалостно всасывает кожу до красноты, оставляя засос. От близости обнажённого и такого желанного тела жмурится. Непроизвольно трётся болезненно напряжённым членом о чужое бедро, оставляя на нём влажные разводы от выступившего предэякулята. Он не уверен, достаточно ли сделал для того, чтобы Ване не было больно, но сам терпеть уже не может. Его натурально потряхивает и жар клубится внизу живота.       — Кис, ляжешь на спину?       Хэнк не уверен, что тот его слышит. Ваня сейчас выглядит так, будто не просто перебрал с алкашкой, но ещё и своими препаратами закинулся сверху. Хенкину чудится, что от каждого их соприкосновения, от каждого случайного и нет трения по коже ползёт самое настоящее статическое электричество.       Киса неловко заваливается на спину и хмурится в секунду просветления. Внизу неприятно тянет пустотой, а ему так сильно хочется, чтобы Боря снова его там потрогал, чтобы вжался и заполнил собой. Сорвавшийся с губ скулёж едва ли похож на что-то членораздельное.       Спину приятно горячит тёплый пол, но руки Хэнка, Ваня знает это наверняка, куда горячее. Его даже не смущает, насколько вызывающе и по-блядски разведены в немом приглашении его согнутые в коленях ноги. Он ловит фокус на лице Бори и бесстыдно ведёт кончиком языка по нижней губе, растягивая улыбку. Поразительно, как мало ему оказывается нужно, чтобы шагнуть за черту: от «я не пидор» до «выеби меня в очко» – всего-то и достаточно, что одного Бори Хенкина.       — Так и будешь пялится или уже трахнешь меня?       Зубами оторвав край упаковки, не тешась надеждами на перемазанную в смазке правую руку, Боря раскатывает по члену презерватив, не отводя при этом немигающего взгляда от разложенного на полу Вани. Добавив сверху ещё немного лубриканта, он рывком тянет Кису за бёдра к себе так близко, чтобы членом в латексе упереться в чужую мошонку. Медленно Хэнк направляет головку и вжимается в растянутый сфинктер. Похабная улыбка на губах Вани уступает место взволнованному трепету.       Ваня дрожит, но Боря знает – это не от холода или страха. Кису трясёт от предвкушения. Он и сам растрачивается на ответную самоуверенность больше по привычке, лишь бы не проиграть ни словом, ни делом.       Согнувшись и чуть ли не уложив Ваню задницей на свои колени, Хэнк локтем одной руки упирается в пол, а второй придерживает член, погружаясь в тугие мышцы сантиметр за сантиметром. Что-то в этом есть особенно доставляющее – наблюдать неотрывно за тем, как расширяются зрачки Кисы, как рвано он дышит, как по горлу вверх-вниз прокатывается кадык.       Войдя наполовину, Боря переложив руку на Ванино бедро, рывком входит до основания и только теперь выдыхает сам. Киса жмурится, обвивает его бока своими тощими коленками, впивается узловатыми пальцами в плечи – столько в них силы, что точно синяки останутся. Хенкин этого сейчас не замечает даже, сам проваливается в экстаз.       Ваня сдавливает его недолго. Спустя пару вдохов расслабляется, позволяя двинуться. Боря не торопится, хоть и понимает – у них сейчас скорее спринт, чем марафон. Повезло ещё, что он не спустил сразу, стоило члену толкнуться головкой в пульсирующее кольцо: нечеловеческая мука, терпеть то, как уздечка трётся о тугие стенки. Даже через латекс ощущения крышесносные.       Хэнк нетерпеливо толкается, а потом ещё и ещё, не выходя и до половины. Какофония звуков вокруг меркнет на фоне их сбившегося дыхания и Ваниных стонов. Он и раньше делал это бесстыдно, никогда не смущаясь получать удовольствие. Теперь же отдаётся на все двести: тянет нагнетённый воздух носом, а когда Боря вбивается и упирается пахом в его задницу, выдыхает хрипло-развязное «аха-а».       Выпрямившись, Хэнк больше не сдерживается – толчки грубые и резкие, сопровождаются шлепками и вязко-хлюпающим звуком разогретой от трения смазки. Завтра Боря обязательно пошутит про то, что теперь задница Кисы будет ещё пару дней пахнуть Бабл-гамом, а тот ему обязательно ответит что-то не менее пошловато-остроумное. А сегодня он затрахает Ваню до бессознательного состояния и жалобных просьб не останавливаться.       От смены угла входа головка скользит в направлении пупка и безошибочно прокатывается по простате. Ваню выгибает дугой: он старается схватиться за пол, но вместо этого только роняет пустой стакан. В его масляных глазах ни намёка на осознанность. Ладони гуляют по груди, сползают к собственному колом стоящему члену. Обхватив ствол пальцами, Ваня дрочит себе в такт толчкам. А Хэнк дуреет от этой картины – ему хочется касаться Кисы везде, ему хочется Кису даже тогда, когда он уже фактически в нём: рывок за рывком, несдержанно, неосторожно. Испарина на их телах отливает разноцветными бликами очередного салюта за окном.       У Кисы звёзды перед глазами – пульсируют, сужаясь и расширяясь. Размытый взгляд цепляется за пролегающую у Бори между бровями от напряжения складку, чётко очерченные мышцы, блядскую дорожку светлых волос от пупка и ниже. Связные мысли отходят на второй план, когда Хэнк ритмично вбивается в него, раз за разом будто проникая ещё глубже. А потом возвращаются, стоит тому замедлиться – входить с чувством, с толком, с расстановкой. Боря смотрит жадно в такие паузы. Вжимается в рот Кисы, будто хочет попробовать на вкус каждый его сдавленный стон – от глубоких и размашистых проникновений эти самые стоны особенно несдержанные. Где Хенкин успел понабраться такого порнушного мастерства в анальной ебле Киса обязательно спросит… завтра или ещё чуточку позже.       Резко нагнувшись, Боря обнимает разгорячённое тело обеими руками, сплетаясь с Ваней в каждом сантиметре. И тот вторит его желаниям, оплетая шею и плечи Хэнка, елозя по его щеке влажными губами.       — Ещё, бля, резче, хочу тебя глубже, – шепчет он сипло.       Боря сжимается пружиной. Шлепки почти без пауз, как и Ванин скулёж – он просит и просит, невнятно и при этом привычно упрямо. Хэнк чувствует, как зажат между их животами член Кисы. Как его собственный вколачивается в разработанную задницу, упирается в эластичные стенки. Терпеть он больше не в силах.       Ваня кончает первым. Вздрагивает и вжимается в его плечи пальцами-тисками, судорожно проглатывая воздух через приоткрытые губы. Хэнк ведёт по ним языком поперёк и улучив момент, проскальзывает глубже. Забирает себе всё Ванино удовольствие без остатка. Трахает его ещё и в рот без шанса на вдох. Киса сжимается вокруг него мышцами так сильно, что Хэнк тут же изливается следом. Хлёстко вбивается по инерции ещё пару раз, роняя сиплые стоны.       Несколько секунд, чтобы выдохнуть и осознать случившееся. Боря неспешно поднимается и так же медленно из Вани выходит. Закусив губу, смотри, как выскальзывает член из раскрасневшегося припухшего отверстия. При этом он бездумно поглаживает Кису по внутренней стороне бедра, надеясь, что всё это не причиняет тому дискомфорт.       Стянув и завязав узлом презик, Боря кладёт его аккурат поверх мандариновой шкурки, чтобы ненароком не испачкать пол. Зря, наверное, так парится. Сексом пропахла и пропиталась вообще вся гостиная. Густой мускусный запах осел, кажется, даже на семейных фотографиях и рождественских украшениях, вызывая у Хенкина запоздалое чувство неловкости. Отца бы точно удар хватил, узнай, чем он тут занимался с ненавистным ему Кисловым.       Губы трескаются ухмылкой. Он заваливается рядом с Кисой на спину и так же, как и тот, бездумно пялится вверх. Сознание мутное и имеет с реальностью лишь призрачную связь. Месяцы ожидания определённо того стоили. Нет уж, Ваня – не амбассадор секса, он его обратный антропоморфизм. Квинтэссенция всего самого пошлого, желанного и словно бы недостижимого. Задумавшись об этом, Боря касается торчащих отчётливо в таком положении рёбер Кисы, поглаживая. Вопреки ожиданиям, Ваня нежности не противится. Разморенный и словно бы выпитый досуха, он лениво трётся щекой о своё плечо, склонив голову ближе к Хэнку.       — Ты как? – собственный голос Хенкин слышит будто со стороны.       — Пиздато, – спустя томительно долгие секунды выдыхает Ваня, и Боря тянет в ответ такую же широкую улыбку.       По лоснящейся довольством физиономии Кислова всё вообще сразу становится понятно – дорвался, распробовал и теперь большой вопрос, кто ещё кого заебёт.       Минут пять спустя Хэнку уже не так в кайф лежать совсем голому пусть и на тёплом, но твёрдом полу. Но попытки перетащить Ваню на кровать или хотя бы диван – тотальное фиаско. Убрав с пола всё лишнее и заодно бесстыдно позалипав на Кислова, которому обнажёнка очень даже к лицу, Боря притаскивает из комнаты пару одеял. Одно кладёт на пол, туда же подушки, другим укрывает их обоих – на мягкое Киса с энтузиазмом перебирается даже без напутствий.       Разморенный выпивкой, теплом и сексом кошак бесцеремонно устраивается под его боком, по-хозяйски закинув коленку на Борины бёдра. От соприкосновения с холодными ступнями Вани пробирает озноб. Но Хэнк терпит, привыкая. Ему, в общем-то, в кайф все грани проявления заботы об упрямой, но такой временами хрупкой тушке. Ещё один укол прилетает в шею – туда Киса вжимается своим таким же вечно холодным носом. Притирается и ворочается, молчаливо требуя ответных действий. Хэнк его к себе прижимает до невозможности сделать вдох-выдох несинхронно. Иначе они рискуют поломать друг об друга грудные клетки.       — Ну ты и мерзляк, – нарочито недовольно выдыхает Хенкин.       — Чё-то не нравится? – с намёком на наезд уточняет Ваня.       Боря берёт паузу – вроде как подумать. Дожидается, когда нетерпеливый Киса от него чуть отлипнет и цепко уставится подозрительно прищуренными глазами. Хэнку нравится, как в тонкую злобную линию сжимаются чужие губы, с которых уже готовится сорваться то ли предява, то ли издёвка. Он не даёт этому случиться:       — Нравишься.       — Чё?       — Ты нравишься, – повторяет Хенкин, ощущая, как каждый мускул в уставшем теле Кисы напрягается, как тяжело ему даётся очередной вдох и разом теряются все заготовленные реплики. В чёрных провалах глаз паника замешивается с возмущением. Поджав губы, Киса снова утыкается лицом в горячую шею Бори.       — Бля, вот ты псих, нашёл чё пиздануть, – бурчания медленно затихают, пока не обрываются сдавленным, – ты мне, типа, тоже.       Хэнк замирает взглядом на оконном проёме – за ним расцветают уже раз в десятый за эту ночь красочные фейерверки. А может это у него внутри петарды взрываются. Чужая грудь давит в частом и порывистом дыхании.       — Типа? – скептично уточняет Боря, даже не пытаясь удержать насмешку в голосе.       — Как же ты бесишь, без типа!       Бухтит Ваня. Его губы то и дело касаются кожи и разносят по телу Хэнка какое-то совершенно новое чувство обоюдной принадлежности. Позвонки под его пальцами плавкие, как медь: Киса жмётся ближе, стремясь утроиться поудобнее, греет свой холодный нос и что-то вещает о планах на завтра. А Боря только и думает о том, что ещё полгода назад даже представить бы не смог, что они с Ваней будут лежать в новогоднюю ночь совершенно голые под одним одеялом, добив последние проценты физической и эмоциональной совместимости. Им вместе не просто хорошо – абсолютно.       — Давай после выпуска свалим. Поступим куда-нибудь или я поступлю, а ты пойдёшь мутить коктейли в какой-то пиздатый артхаусный бар. А может вообще свой стартап намутишь и потом влетишь с двух ног в список Форбс «30 до 30». Куда бы ты хотел, Вань? Хочешь в Москву или Питер? Ещё вроде бы Омск статусный – молодёжная столица, все дела.       Мотивация у Хэнка простая – свалить в город-миллионник и затеряться там: предоставленные только друг другу и никому вокруг больше ненужные, неинтересные. Без опостылевших лиц и пейзажей, без тупых загонов и оков неодобрительных взглядов в спину. Оказаться там, где бы он мог повторить Кисе о том, что тот ему нравится, без тошнотворной паники и не только шёпотом.       — Да похуй мне, хоть автостопом до Сибири, – хрипит Ваня, добавляя едва различимо, – если с тобой.