Дом,спасение от ада

Уилл Байерс рисовал. Карандаш скользил по бумаге, вырисовывая знакомые черты: сосредоточенное лицо Дастина в кепке, Лукаса с его решительным взглядом, самого себя — чуть более хрупкого, чем хотелось бы, и Майка... Майка, каким он был раньше. Не таким, как сейчас. Майк сидел на полу, ката́я мячик для Холли. Его взгляд был устремлён в окно, на серое небо, а мысли — явно далеко от гостиной Уилеров. С тех пор, как Уилл вернулся из «Наизнанку», Майк стал его тенью. Он боялся отпускать его от себя, постоянно спрашивал, всё ли в порядке, трогал лоб, проверяя температуру. Это было одновременно мило и невыносимо. Уилл чувствовал себя хрустальной вазой, которую вот-вот уронят. На следующий день в подвале Уилеров собралась вся партия. Дастин с энтузиазмом разложил карты, Лукас уже ждал начала, постукивая новенькой двадцатигранкой. Уилл взял в руки свою фигурку волшебника. — Ну что, парни, готовы к битве с Теневым Личом? — весело спросил Дастин. Майк, который водил, лишь кивнул. Его глаза снова были пустыми. Он механически зачитывал описание комнаты в подземелье, пропускал важные детали, а когда Уилл, как волшебник, попытался применить сложное заклинание «Щит холода» для защиты группы, Майк просто махнул рукой. — Бросай на магию. Выпало 12? Лич игнорирует. Он бьёт тебя некротической энергией. Вычитай 15 хит-поинтов. — Подожди, Майк! — возмутился Лукас. — У него же есть бонус к спасброску от... — Я сказал, как есть, — резко оборвал его Майк. — Ты падаешь, Уилл. Твой волшебник повержен. В подвале повисла неловкая тишина. Дастин и Лукас переглянулись. Уилл почувствовал, как комок подкатил к горлу. Это было не честно. Это было не по правилам. Это было... зло. — Хорошо, — тихо сказал Уилл, откладывая фигурку. — Молодец. Ты выиграл. Он не смотрел на Майка. Собрав свои листы персонажа и карандаши, он поднялся с пола. — Эй, куда ты? — спросил Дастин. — Мне нужно домой. — Но мы только начали! Уилл уже поднимался по лестнице, не слушая. Он не мог там оставаться ни секунды. На улице его встретил настоящий ад. Небо, на которое утром только намекало тучами, теперь разверзлось. Ливень хлестал так, будто хотел смыть Хоукинс с лица земли. Гром гремел, словно небесный великан переставлял мебель. Уилл уже сделал шаг от крыльца, когда за его спиной хлопнула дверь. — Уилл! Стой! Майк выскочил без куртки. Дождь моментально промочил его волосы и футболку. — Уилл, прости! — крикнул он через шум ливня. — Просто... Я сегодня не в духе. Крутая компания, правда? Крутая. Уилл обернулся. Вода стекала по его лицу, и он не знал, дождь это или слёзы. — Я сказал, забудь, Майк. Ясно? Я домой. — Уилл, хватит! На улице же дождь! Ты промокнешь насквозь, заболеешь! Это было последней каплей. — Я ЗАБОЛЕЮ? — закричал Уилл, и его голос перекрыл раскат грома. — Ты думаешь только об этом! Ты смотришь на меня и видишь не меня, а свою ипохондрию! Ты никогда не в настроении! Никогда! Ты портишь всё, к чему прикасаешься! Ты разрушил нашу партию! Ты разрушаешь всё! — Это неправда! — отчая́нно крикнул Майк, сам продвигаясь вперёд по луже. — Я пытаюсь тебя защитить!— МНЕ НЕ НУЖНА ТВОЯ ЗАЩИТА! — вырвалось у Уилла. Он задыхался. — Мне нужен был мой друг! А ты... ты исчез. Ты исчез ещё тогда, когда нашёл Эль. А теперь ты вернулся, но это не ты! Ты — призрак, который только и делает, что сторожит меня! Я больше не могу это выносить, Майк! Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как свинцовые капли дождя. Майк отшатнулся, будто получил физический удар. Его лицо исказилось от боли и гнева. Всё, что копилось месяцами — страх, чувство вины, беспомощность — вырвалось наружу. — А чего ты хотел?! — закричал Майк в ответ, его голос сорвался на визг. — Я видел, как тебя не было! Я слышал твой голос из стены! Я думал, ты мёртв! А потом ты вернулся, и в тебе жило это! И да, я нашёл Эль! Она спасла тебя! Она спасла всех нас! И теперь её нет, и я... — Он замолчал, глотнув воздух, сжав кулаки. — И я боюсь, что если хоть на секунду перестану быть начеку, я потеряю тебя снова. Или её. Или всех. Но тебя — особенно. Это была голая, неприкрытая правда. Но прозвучала она не как признание, а как обвинение. Уилл смотрел на него, и его собственный гнев начал замерзать, превращаясь в холодное, тоскливое разочарование. — Значит, это навсегда? — тихо спросил Уилл. Дождь хлестал по его лицу. — Я навсегда буду для тебя «тем, кого надо беречь»? Не Уиллом. Не своим волшебником. Не лучшим другом. А проблемой. Грузом. — Я не это имел в виду! — попытался возразить Майк, но в его голосе уже не было уверенности, только отчаяние. — Но это то, что я чувствую, — сказал Уилл. Его голос дрогнул, но он не заплакал. Он был пуст. — Сегодня ты уничтожил моего волшебника не потому, что так велит игра. Ты сделал это, потому что для тебя я — слабое звено. И всегда им буду. Он повернулся, чтобы уйти. На этот раз окончательно. — Уилл, подожди! — Майк сделал шаг вперёд. — Нет, Майк. Хватит. Просто... оставь меня в покое. Хотя бы сегодня. Уилл не побежал. Он пошёл медленно, прямо сквозь стену ливня, съёжившись от холода, но не оборачиваясь. Он чувствовал, как взгляд Майка жжёт ему спину, но не остановился. Майк остался стоять под потоками воды, один на крыльце своего дома. Рука, которую он протянул впустую, медленно опустилась. Внутри него всё сжалось в ледяной комок. Он хотел крикнуть что-то ещё, найти волшебные слова, которые всё исправят, но их не было. Были только ядовитые слова, которые они уже сказали друг другу, и оглушительный рёв грозы. В подвале, прижав уши к двери, Лукас и Дастин переглянулись. Они слышали почти всё. — Всё... плохо? — шёпотом спросил Дастин. Лукас только мрачно кивнул. «Хоукинс» снова дал трещину, но на этот раз не в реальности, а в их маленьком, хрупком мире дружбы. И никто не знал, как это починить. Уилл шёл домой, промокший до костей, и думал о своём рисунке. О том Майке, которого он нарисовал. Том, который смеялся, а не хмурился. Который горел идеями, а не страхами. И ему казалось, что того мальчика, как и того рисунка, больше не существует. Его смыло сегодняшним дождём. А Майк, наконец, закрыл дверь и спиной прислонился к ней. Тишина в доме была оглушающей после крика и грома. Он проиграл. Не в D&D. Он проиграл что-то гораздо более важное. И осознание этого было горше любого поражения от Лича. Их ссора не закончилась примирением. Она повисла в воздухе сырым, невысказанным вопросом. И теперь им обоим предстояло с этим жить.На следующий день. Небо над Хоукинсом было неестественно ясным и безжизненным, как выцветшая фотография — словно вчерашний шторм вымыл из него все краски. В школе витало то же самое напряжённое безмолвие. Дастин Хендерсон, мастер тактики и дипломатии (по его собственному мнению), решил взять ситуацию в свои руки. Он видел, как Лукас вчера вечером ушёл, хмурый и неразговорчивый, а Майк сегодня утром выглядел так, будто всю ночь не спал, уставившись в потолок. Нужно было начать с самой логичной точки — с Уилла. Он ведь всегда был самым… доступным. Пока не стал самым отдалённым. Дастин поймал его у шкафчика после второго урока. — Эй, Байерс! — бодро начал он, подходя так, чтобы перекрыть путь к отступлению. — Как дела? Вчера ты… кхм… довольно быстро смылся. Мы даже пиццу не доели. Уилл, не поднимая глаз, перекладывал книги из рюкзака в шкафчик. Его движения были точными и безжизненными. — Всё нормально, — сказал он голосом, в котором не было ни капли «нормально». — Серьёзно? Потому что, знаешь, Майк сегодня выглядит как зомби из Ночи живых мертвецов, только менее общительный. А ты… — Дастин заглянул ему в лицо. — Ты выглядишь так, будто готовишься к обороне Камняла. Что вчера случилось? Вы с Майком поругались? При упоминании имени Майка Уилл слегка вздрогнул. Он резко захлопнул дверцу шкафчика. Звук был громким и резким, заставив Дастина отшатнуться. — Ничего не случилось, — повторил Уилл, на этот раз глядя куда-то поверх плеча Дастина. — Всё то же самое. Как всегда. — Но… — Мне нужно на урок, — Уилл плавно, но неуклонно сместился в сторону, обходя Дастина, как препятствие на местности. — Увидимся. И он ушёл. Не побежал, а именно ушёл — медленно, ровно, создавая вокруг себя невидимую стену. Дастин остался стоять с открытым ртом, понимая, что его дипломатическая миссия провалилась до того, как даже началась по-настоящему. Это стало паттерном на весь день. На обеде Уилл сел не за их привычный стол в углу, а за соседний, почти пустой, уставившись в тарелку с кашей. Лукас, увидев это, нахмурился и сел с Дастином и Майком. Их стол погрузился в тягостное молчание. Майк не ел, просто ковырял вилкой в еде, изредка украдкой бросая взгляды на спину Уилла. Лукас пытался обсуждать новый хит «Journey», но энтузиазм Дастина разбивался о каменное молчание Майка и ощутимое отсутствие четвёртого члена их квартета. После школы Дастин предпринял ещё одну попытку, на этот раз у велосипедной стойки. — Слушай, Уилл, если Майк наговорил тебе чего-то глупого… Он же иногда бывает полным придурком, мы все это знаем. Просто… Уилл уже сидел на своём велосипеде. — Всё в порядке, Дастин, — сказал он. В его голосе прозвучала усталая, взрослая терпимость, которая пугала больше, чем крик. — Не надо. Просто… давайте забудем. И он отъехал, даже не посмотрев, подъедут ли за ним другие. Отдаление было не громким, не скандальным. Оно было тихим и методичным. Уилл не игнорировал их нарочито — он просто перестал присутствовать. Его смеха не было в общих шутках, его тихих комментариев не было в обсуждениях игр, его рисунков не было на полях их тетрадей. Он стал призраком в их компании, эхом того мальчика, которого они искали год назад, только на этот раз он пропал добровольно. А Майк наблюдал за этим со всё нарастающим чувством ужаса и вины. Он видел, как стена растёт, кирпичик за кирпичиком, и знал, что это он заложил первый камень. Но он боялся подойти. Боялся, что любое его слово — даже «прости» — станет ещё одним тяжёлым кирпичом в этой стене. Он чувствовал себя парализованным. Вечером того дня Дастин и Лукас сидели на крыльце дома Синклеров. — Это хуже, чем когда он был в Коммуне, — мрачно констатировал Лукас, швыряя камешек в темноту. — В Коммуне мы хотя бы знали, что его надо спасать, — вздохнул Дастин. — А теперь что? Мы должны спасать его от нас самих? Они не знали ответа. Трещина, прошедшая между Майком и Уиллом, теперь зияла посреди них всех. И сквозь неё задувал холодный, одинокий ветер.Сидели они недолго. Тишина между ними была густой и неудобной. Дастин что-то бормотал про новый модуль, но энтузиазма не было и следа. И тут Лукас, бросив взгляд в сторону центра, резко замолчал. — Смотри, — пробормотал он. По другой стороне улицы, под жёлтыми фонарями, шёл Майк. Он шёл один, ссутулившись, руки глубоко в карманах. Его силуэт казался меньше. Он направлялся в «Мелвард». — Один, — констатировал Дастин. В этом слове был весь ужас. Майк никогда не ходил туда один. Лукас молча наблюдал. Он видел, как Майк, почти доходя до магазина, замедлил шаг и обернулся. Он смотрел туда, откуда обычно появлялись они все. Но улица была пуста. Лицо Майка, освещённое неоновой вывеской, на мгновение исказилось полным опустошением. Ожидание, которое не сбылось. Затем он резко дёрнул плечом и скрылся за дверью. — Он ждал Уилла, — тихо сказал Лукас. — Да, — вздохнул Дастин. Не сговариваясь, они встали. Молча пересекли улицу и устроились на низком парапете прямо напротив выхода из магазина, чтобы его не спугнуть. Через несколько минут дверь открылась с лязгом колокольчика. Майк вышел с маленьким пакетом в одной руке. В другой он сжимал баночку «Эгго». Он не стал её открывать. Он просто стоял на тротуаре, глядя куда-то внутрь себя, и его лицо в свете фонаря было похоже на открытую рану. Он страдал. Это было видно невооружённым глазом. Он страдал по Уиллу, которого сам же оттолкнул, и по словам, которые теперь висели между ними тяжёлым, непроницаемым занавесом. Но это была только верхушка айсберга. Под этим — глубже, острее, невыносимее — горела тоска по ней. По Эль. Ему хотелось, чтобы она была здесь. Чтобы её холодные пальцы вцепились в его руку, чтобы её большие, тёмные глаза смотрели на него без осуждения. Он хотел рассказать ей про эту дурацкую ссору, про то, как он всё испортил. Она бы всё поняла. Она всегда понимала. Он хотел слышать её тихий голос, её неуверенное «Майк?». Он хотел обнять её так крепко, как никогда не решался. Он хотел... он хотел её поцеловать. Это желание вспыхнуло в нём жгучим стыдом и такой острой болью, что он чуть не согнулся пополам. Он отдал бы всё — свою коллекцию комиксов, свою роль мастера, даже свой велосипед — чтобы просто увидеть, как она улыбается ему из-за угла коридора Хоукинской лаборатории. Чтобы сделать для неё что угодно. Что угодно. Но её не было. Была только пустота. И гнетущее одиночество, которое теперь, после ссоры с Уиллом, стало абсолютным. — Эй, Уилер! — крикнул Дастин, не в силах больше выносить это зрелище. Майк вздрогнул, как пойманный на месте преступления, и почти выронил баночку. Он посмотрел на них, и в его глазах мелькнула сначала надежда (что Уилл с ними?), а затем — быстрое разочарование и смущение. — Чего вы тут делаете? — буркнул он, пытаясь придать своему голосу обычную раздражённую нотку. Не вышло. Голос был тусклым и сломанным. — Ждём, пока наш великий мастер не умрёт от тоски по сладкой вате, — сказал Лукас, спрыгивая с парапета. — Иди сюда. Майк медленно перешёл улицу. Он не смотрел им в глаза. — Куда идти? — безразлично спросил он. — Уилл... — Забудь про Уилла на пять минут, — перебил Дастин, хотя сам только о нём и думал. — Мы идём к тебе в подвал. У нас есть новая идея для кампании. Про... э-э-э... про потерянного принца, которого нужно вернуть из мира теней. Без обид, — он добавил, видя, как Майк морщится. — Я не в настроении для игр, — пробормотал Майк. — Мы и не будем играть, — мягко сказал Лукас. — Просто посидим. Нормально? Майк посмотрел на баночку в своей руке, потом на пустой тротуар за спиной друзей, где должен был быть четвёртый. Он кивнул. Еле заметно. — Ладно. Они пошли к дому Уилеров — втроём, а не вчетвером. Шаг Майка был тяжёлым. Он нёс с собой не только пакет из магазина, но и целый ворох чувств: вину перед Уиллом, всепоглощающую, изматывающую тоску по Эль и слабую, едва теплящуюся благодарность к Лукасу и Дастину за то, что они не дали ему сегодня окончательно развалиться на части в одиночестве. Он хотел поцеловать Эль. Он хотел вернуть Уилла. А вместо этого он просто шёл домой, чувствуя, как разрывается на части, и не зная, как склеить себя обратно.Подвал Уилеров, обычно святая святых их вселенной — место, пахнущее старой краской, пластиком фигурок и приключениями, — сегодня казался чужим. Тишина здесь была гулкой, подчёркнутой лишь шорохом одежды, когда они расселись: Майк — на старом кресле, Дастин и Лукас — на диване. Стол для игр стоял нетронутый, двадцатигранка и листы персонажей аккуратно сложены в углу — немой укор. — Так что за идея с принцем? — спросил Майк наконец, не глядя на них, вертя в руках нераспечатанную банку «Эгго». Он задал вопрос, потому что надо было что-то сказать, а не потому, что ему было интересно. Дастин и Лукас переглянулись. Идеи, конечно, не было. Была отчаянная попытка зацепиться за что-то привычное. — Ну… — начал Дастин. — Принц заточён не в башне, а в… в зеркальном мире. Он жив, его видно, с ним даже можно говорить через стекло, но он отделён. И чтобы его вытащить, нужен не ключ, а… понимание. Что ты его отделил сам. Своим страхом. Майк закрыл глаза. Пальцы сжали банку так, что костяшки побелели. — Ты это про Уилла, да? — его голос прозвучал устало. — Или про… — Он не договорил. — Про всех, — тихо сказал Лукас. Он смотрел на фигурку волшебника, забытую Уиллом на столе у телефона. — Мы все сейчас как в этом зеркальном мире. Видим друг друга, но не можем пройти. Майк внезапно резко встал, отчего кресло скрипнуло. — Я не хотел его ранить! — вырвалось у него. Он начал метаться по маленькому пространству подвала, как загнанное животное. — Я просто… Я вижу его, и мне снова одиннадцать, и я слышу его голос из стены, и понимаю, что не смогу пережить это ещё раз! А Эль… — Его голос сорвался. Он остановился, упершись ладонями в стол, сгорбившись. — С Эль я хоть знал, что она сильная. Что она может постоять за себя. А Уилл… он всегда был… — Более хрупким, — закончил за него Дастин, без осуждения. — Да! — воскликнул Майк, оборачиваясь к ним. В его глазах стояли слёзы злости и беспомощности. — И я превратил это в клетку для него. И теперь она пуста. И я не знаю, как открыть дверь, не сломав всё окончательно. Он снова замолчал, дыхание сбивчивое. Признание, вырвавшееся наружу, не принесло облегчения, лишь обнажило боль. — А с Эль… — он прошептал, уже не к ним, а в пустоту. — С ней всё проще и сложнее. Я скучаю по ней так, что физически больно. Иногда мне кажется, я чувствую её, будто она где-то рядом, смотрит. Но её нет. И я ничего не могу сделать. Ни поцеловать её, ни защитить её, ни даже просто… быть с ней. И эта беспомощность… она съедает меня изнутри. И из-за неё я начал относиться к Уиллу как к хрустальной вазе. Потому что если я не смог уберечь сильную, то как я уберегу хрупкого? В подвале воцарилась тишина. Лукас и Дастин слушали, поражённые. Они видели Майка злым, упрямым, надменным, но таким — сломленным и абсолютно честным — никогда. — Майк, — осторожно начал Лукас. — Ты думаешь, Уилл этого не понимает? Что он не видит, как ты рвёшься между ним и мыслями о ней? Он же не слепой. — Он видит! — с горечью сказал Майк. — И поэтому ему ещё больнее. Потому что он чувствует, что он — второсортная замена. Что моя забота о нём — это просто… переливание боли с одной раны на другую. Дастин присвистнул. — Блин, Уилер. Когда ты успел так всё усложнить в своей голове? — С тех пор, как мир перевернулся, — мрачно ответил Майк. Он снова опустился в кресло, будто все силы его покинули. Лукас вздохнул. — Значит, так. Тебе нужно поговорить. Но не сейчас. Сейчас ты, как твой же чертов демон-ворген в прошлой кампании, наносишь урон всем вокруг, включая себя. Давай для начала… просто перестанем делать вид, что всё окей. Мы втроём. Уилл не с нами. Тебе хреново. Нам — тоже. И Эль нет. Признаем это. А завтра… — он колебался. — Завтра мы попробуем пойти к Уиллу. Не ты один. Мы все. Не извиняться с порога. Просто… быть рядом. Показать, что эта дверь, — он кивнул в сторону лестницы, будто та вела не наверх, а в зеркальный мир из его же примера, — всё ещё открыта. Майк долго смотрел в пол, потом кивнул. Слабый, едва заметный кивок. — Ладно. Это не было решением. Это было перемирие с самим собой. Первый шаг. Самый трудный. А за окном подвала сгущалась ночь Хоукинса, в которой, они все это знали, таились тени куда реальнее, чем в любой игре. И чтобы противостоять им, им снова нужно было стать целыми. Каждому в отдельности. И всем вместе. Но путь к этому только начинался. И начинался он с тишины в подвале, где сидели трое друзей, потерявших четвёртого, и мальчик, разрывавшийся между тоской по девушке, которую любил, и виной перед другом, которого боялся потерять.Тяжёлая тишина в подвале висела ещё несколько минут после слов Майка. Дастин вертел в руках двадцатигранку, Лукас смотрел на потолок, а Майк уставился в темноту за окном, где его собственное отражение смешивалось с ночью. — Бред какой-то, — внезапно проговорил Дастин, больше сам для себя. — Мы тут про зеркальные миры и потерянных принцев, а реальность, как всегда, придумала хитрее любого демогоргона. — О чём ты? — безразлично спросил Майк. Дастин посмотрел на Лукаса. Тот встретил его взгляд, и в его глазах мелькнуло то же медленное, мучительное понимание. Они вспоминали мелочи. То, как Уилл всегда рисовал Майка в центре своих рисунков, чуть крупнее, чуть детальнее. Как он никогда не спорил с его планами, даже глупыми. Как его глаза тускнели всякий раз, когда Майк с восторгом говорил об Эль. Они думали, что это ревность друга, потерявшего связь. Они ошибались. — Майк, — начал Лукас осторожно, выбирая слова, как сапёры мину. — А ты никогда не думал… почему для Уилла твои слова вчера прозвучали как «ты — слабое звено»? Не просто как обида друга, а как… ну, как нож в сердце? Майк нахмурился, оторвав взгляд от окна. — Потому что я веду себя как придурок. Я это уже понял. — Не только, — тихо сказал Дастин. Он отложил дайс. — Представь… ну, просто представь на секунду. Что если для Уилла быть рядом с тобой — это не просто «быть другом». Что если это… всё. Майк уставился на него, непонимающий. — Мы и так всё. Мы же партия. Лучшие друзья. — Не так всё, — настаивал Дастин. Он чувствовал, как наступает на тонкий лёд, но остановиться уже не мог. — Больше. Сильнее. Как… как ты к Эль. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Майк замер. Сначала на его лице было лишь недоумение. Потом замешательство. Потом — медленно, как холодная лава, — стало подступать осознание. Не цельное, а обрывочное, вспышками. Уилл, который после возвращения из Разлома смотрел на него не только с благодарностью, но с таким обожанием, от которого становилось неловко. Уилл, который замолкал и отводил глаза, когда Майк касался его плеча, проверяя температуру. Уилл, который на том злополучном рисунке нарисовал их стоящими рядом, их плечи почти соприкасались, а улыбки были одинаково счастливыми. — Нет, — выдохнул Майк. Но это был не отказ, а шок. — Это… он же не… — Он ничем не говорил, — быстро добавил Лукас. — И никогда не скажет. Потому что он Уилл. И потому что… — он сделал паузу, глядя прямо на Майка, — потому что он видит, куда смотрят твои глаза. На кого ты смотришь с таким же… «всем». Майк почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Всё сложилось в чудовищную, ясную картину. Его гиперопека, его страх — для Уилла это было не просто про дружбу. Это было подтверждением того, что Майк видит в нём только хрупкую жертву, обузу, слабость. А когда он, Майк, вёл партию, уничтожая волшебника Уилла, это было не просто игровое решение. Это был символ. Символ того, как Майк своей грубостью и невниманием «убивал» то самое чувство, которое Уилл, возможно, носил в себе. И его крик «Ты никогда не в настроении! Ты рушишь нашу партию!» — это был крик не только обиженного игрока. Это был крик человека, чью надежду на взаимность раз за разом грубо топтали, даже не замечая её. — О, Боже, — простонал Майк, закрывая лицо руками. Чувство вины, которое он испытывал раньше, показалось ему теперь детской шалостью. Он причинил Уиллу боль, которую даже не мог до конца осознать. И хуже всего было то, что он не мог дать ему того, что тот, возможно, хотел. Его сердце, разбитое и пустое, всё ещё билось в такт одному имени. Одиннадцать. Эль. Он был влюблён в призрак, в девочку из другого мира, которая забрала с собой часть его души. А Уилл был влюблён в него, Майка, в мальчика, который физически был рядом, но эмоционально находился в световые годы от него, в плену своих воспоминаний и тоски. Это была трагедия в трёх актах, разыгранная в подвале дома в Хоукинсе. Никто не был виноват. И все были ранены. — Он… он должен меня ненавидеть, — прошептал Майк сквозь пальцы. — Он не ненавидит тебя, — сказал Дастин с неожиданной для него мягкостью. — Он просто… отступает. Чтобы не сгореть. Как мы все от чего-то отступаем. Лукас тяжело вздохнул. — Теперь понятно, почему наше «просто пойти к нему» не сработает. Ему нужно не наше присутствие. Ему нужно… пространство. Или что-то, что мы дать не можем. Они сидели втроём, осознав страшную правду, которая лежала между ними, как ещё один невидимый, но самый прочный член их группы. Правду об Уилле. Правду, которую он носил в себе молча, и которая теперь, возможно, навсегда отдалила его от них. А в далёкой, тёмной комнате в Неваде, за решёткой и стеклом, девочка по имени Эль ворочалась во сне, чувствуя далёкий, знакомый приступ чужой боли, и не понимая, откуда он. Ей снился Майк. И ей тоже было больно. Трещина в их мире стала глубже и сложнее. И залатать её было уже не игрой в кости и не словами извинений. Для этого нужно было что-то большее. Что-то, чего у них пока не было.Слова Лукаса и Дастина висели в воздухе, густые и невыносимые. Осознание, медленно, как яд, проникало в Майка. Уилл. Влюблён. В него. Не как в лучшего друга, а... иначе. Сначала это было просто шоком. Потом — странной, смутной неловкостью, будто на него смотрели в обнажённом виде. А потом, из самой глубины, откуда-то из тёмных уголков школьных коридоров, из обрывков разговоров взрослых, из насмешек Троя и Джеймса, поднялось что-то уродливое и паническое. Чувство, что его загнали в угол, поставили перед фактом, в котором он не был виноват, но который теперь якобы делал его соучастником чего-то... неправильного. — Нет, — сказал он тихо, но уже с металлом в голосе. Он оторвал руки от лица. Его глаза, ещё секунду назад полные боли, теперь горели холодным, оборонительным огнём. — Нет, нет, нет. Это бред. Вы что, совсем с катушек слетели? — Майк, мы просто пытаемся понять... — начал Дастин, но Майк резко вскочил, опрокинув кресло. — Понять что? Что Уилл... что я... — Он не мог даже выговорить это. Слово казалось ему чужим и опасным. — Я не... — он искал самое твёрдое, самое непоколебимое, что могло отгородить его от этой неловкости, от этого обвинения (хотя его никто и не обвинял), от этой новой, непонятной боли. — Я не гей! — выпалил он, и его голос прозвучал слишком громко и резко в тишине подвала. Лукас и Дастин замерли, поражённые не столько словами, сколько яростной, почти животной реакцией. — Я не могу... встречаться с мальчиком! Это... это незаконно! Это неправильно! — продолжал Майк, задыхаясь. Он говорил не столько им, сколько самому себе, выстраивая баррикаду из того, что считал незыблемыми истинами. Он хватался за них, как тонущий за соломинку, потому что альтернатива — признать чувства Уилла, попытаться их понять, столкнуться с этой сложностью — казалась ему сейчас страшнее демодога. — Майк, успокойся, никто не говорит, что ты... — попытался вставить Лукас, но Майк его не слышал. — И всё из-за этого? — его голос дрожал от неконтролируемой смеси гнева, страха и стыда. — Из-за того, что он... что Уилл влюблён? И поэтому он так себя ведёт? Поэтому он ненавидит меня? Поэтому всё пошло наперекосяк? Так, что ли?! Он смотрел на них горящим взглядом, ожидая подтверждения. В его голове всё перевернулось с ног на голову. Вся его вина, всё его раскаяние за вчерашнюю ссору вдруг нашли «удобное» объяснение. Не он виноват в своей холодности и гиперопеке! Это Уилл со своими... странными чувствами всё усложнил! Это он вынудил Майка защищаться! Это была уродливая, эгоистичная логика отчаяния, но Майк цеплялся за неё изо всех сил. — Майк, это не причина, это... — начал Дастин, но Майк уже отступал к лестнице. — Всё понятно, — прошипел он. Его лицо было бледным и искажённым. — Всё стало на свои места. Отличная теория, парни. Прям как в ваших дурацких играх. Ну, развлекайтесь с ней дальше. — Куда ты? — спросил Лукас, тоже вставая. — Прочь отсюда! — крикнул Майк. — Мне нужно... мне нужно подумать. Одному. И он, не оглядываясь, выбежал из подвала, грохнув дверью. Наверху послышались быстрые шаги, затем хлопнула входная дверь. Дастин и Лукас остались в ошеломлённой тишине. — Вот чёрт, — наконец выдохнул Дастин. — Мы всё испортили. — Нет, — мрачно сказал Лукас, глядя на пустой проём лестницы. — Мы просто вскрыли нарыв. И ему было больно. И он испугался. Не Уилла. А того, что это как-то... касается его самого. И того, что мир не такой простой, как в правилах D&D. Они оба понимали, что только что стали свидетелями не просто ссоры. Они увидели, как их друг, загнанный в угол собственными чувствами и неожиданным откровением, выбрал самый простой и самый жестокий путь — отрицание и бегство. И теперь они потеряли не только Уилла. Они, кажется, потеряли и Майка. Настоящего Майка. Тот, что остался, был напуганным мальчиком, который предпочёл спалить мост, лишь бы не идти по нему в неизвестность. А на улице, под холодными звёздами, Майк бежал без цели, и в его ушах стучало: «Я не гей. Я не гей. Это неправильно». Он повторял это как мантру, пытаясь заглушить другой, более тихий голос, который спрашивал: «А какое это имеет отношение к Уиллу? Разве от этого его боль стала меньше?» Но он не был готов слушать этот голос. Ещё нет.Майк бежал. Ноги сами несли его куда-то, подальше от собственного подвала, от слов друзей, от этой удушающей правды, которая вдруг оказалась не абстрактной «болью Уилла», а чем-то конкретным, личным и потому в тысячу раз более страшным. Воздух жёг лёгкие, но он не останавливался, пока не свернул в парк, тот самый, где они когда-то в детстве играли в рыцарей. И тут он его увидел. Под одиноким уличным фонарём, на холодных досках детской площадки, сидел Уилл. Он был согнут над альбомом, карандаш быстро и уверенно двигался по бумаге. Он рисовал, как всегда, когда мир вокруг становился слишком громким и непонятным. В свете фонаря он казался маленьким и беззащитным, совсем не тем опасным, пугающим «объяснением», которым он стал в голове у Майка. Майк замер, как вкопанный. Дыхание сбилось. Всё внутри него — паника, гнев, растерянность — сжалось в один тугой, раскалённый шар. Он не думал. Он просто реагировал. Уилл, почувствовав на себе взгляд, поднял глаза. Увидев Майка, он не улыбнулся, не нахмурился. Его лицо стало просто пустым, отстранённым щитом. Он молча ждал. Это молчание, эта отстранённость взбесили Майка ещё больше. Казалось, Уилл всё знал и просто... принял это. Как будто его тайна уже была не тайной. — Ты... — хрипло начал Майк, делая шаг вперёд. Он не знал, что говорит. Слова вырывались сами, отравленные страхом и желанием ранить так же, как ранили его. — Если ты... если это правда... если ты влюблён в меня... Уилл не шелохнулся, но в его глазах, таких тёмных в тени, мелькнуло что-то — быстрая, дикая вспышка паники, мгновенно задавленная. Он даже не кивнул. Он просто смотрел. — ...то я... я убьюсь, — выдохнул Майк, и в его голосе не было драмы, только плоская, отчаянная искренность ужаса. — Я не гей. Понял? Я не гей. И никогда им не буду. И это... это ненормально! Он выкрикнул последнее слово, бросил его в тишину парка, как нож. Потом, не выдержав взгляда Уилла (который всё так же ничего не выражал, и это было страшнее крика), Майк резко развернулся и побежал прочь. Назад в темноту, прочь от фонаря, прочь от этого немого, неподвижного мальчика, который только что стал олицетворением всего, чего Майк боялся и не понимал в себе и в мире. Уилл не двинулся с места. Сначала его разум просто отказался обрабатывать услышанное. Слова отскакивали, как горох от стены. «Влюблён... убьюсь... не гей... ненормально...» Потом, медленно, ледяная волна осознания накрыла его с головой. Он понял. Не просто понял слова. Он понял всё. Что кто-то узнал. Его самый глубокий, самый тщательно скрытый секрет. Тот, о котором не догадывалась даже Джойс, чувствовавшая его страх сквозь стены. И этот «кто-то» — Майк. Не просто узнал, а вынес это на свет, превратил в оружие, в обвинение, в нечто грязное и постыдное. Паника нахлынула не истерикой, а тихим, всепоглощающим ужасом. Мир вокруг поплыл. Звуки — далёкий лай собаки, скрип качелей на ветру — стали нереальными. Его сердце заколотилось так, что боль отдавала в виски. Ему стало нечем дышать. Они знают. Майк знает. А если Майк знает, то скоро узнают Дастин и Лукас. А за ними — школа. Трой и Джеймс. Весь Хоукинс. Он представил взгляды. Шёпот за спиной. Слово, которое он боялся даже подумать, написанное на его шкафчике. Лицо Джонатана, полное жалости и непонимания. Лицо матери — испуганное, растерянное. Его секрет, тихий и личный, который был только его, частью его самого, теперь вырвался наружу и превратился в чудовище, которое могло уничтожить всё: его дружбу, его покой, его жизнь в этом городе. Рука, всё ещё сжимавшая карандаш, задрожала. Линии на рисунке — он с ужасом посмотрел на него — были их общими портретами. Он резко захлопнул альбом, будто это была улика. Он не заплакал. Слёзы казались слишком простой реакцией для такого конца света. Он просто сидел, парализованный холодным, животным страхом, под одиноким фонарём, а вокруг сгущалась тьма, гораздо более реальная и страшная, чем любая из Тенеподземья. Его крепость пала, и враг был уже внутри стен. И этим врагом оказалось его же собственное сердце.Тот, кто услышал, был не кто иной, как Трой. Он с приятелем как раз шли через парк «по своим делам», когда из темноты вынырнул запыхавшийся Майк Уилер, а через мгновение до них донеслись обрывки его отчаянной, кривой исповеди: «...влюблён в меня... убьюсь... не гей... ненормально!» Трой замер, как гончая, учуявшая дичь. Его лицо расплылось в медленной, гадкой ухмылке. Он не расслышал контекста, не знал, что Майк кричал это о себе, в панике отрицая себя. Он услышал только ключевые слова: «Уилл», «влюблён», «гей». Этого было более чем достаточно. Это была золотая жила. Подарок судьбы. Уже на следующее утро школа гудела, как растревоженный улей. Шёпот полз по коридорам быстрее любой инфекции. «Слышал про Байерса?» «Говорят, он педик». «Уилер сказал, что тот в него влюблён, представляешь?» «Ну, он всегда был странным, не удивлён». К первому уроку слухи обросли чудовищными подробностями. Кто-то якобы видел, как Уилл подкладывал Майку любовные записки. Кто-то говорил, что именно поэтому Уилла и забрало чудовище год назад — за извращения. А потом началось. Первый толчок в спину у шкафчика. Шёпот «пидор» прямо в ухо на перемене. Записка «УМРИ, ИЗВРАЩЕНЕЦ», выскользнувшая из учебника по алгебре. Его старались не замечать те, кто мог бы заступиться — все кроме Лукаса и Дастина, но их самих сторонясь, как прокажённых. А Трой и его компания расцветали. Для них это было лучше Рождества. Уилл шёл по школе, опустив голову, стараясь стать невидимкой. Но его выдавало всё: каждый взгляд, каждый шёпот, каждый подавленный смешок за спиной жёг его, как раскалённое железо. Он чувствовал себя загнанным зверем на арене. Он не спал всю ночь, а сейчас его тошнило от страха и стыда. Самый страшный кошмар стал явью, и виновником, пусть и косвенным, был Майк. Майк же, пришедший в школу с опухшими от бессонницы глазами и твёрдым намерением всё как-то исправить (хотя он и не знал как), попал под шквал совсем других взглядов. На него смотрели с любопытством, с жалостью, а некоторые мальчишки — с глуповатым одобрением: мол, молодец, Уилер, послал этого извращенца. Эта молчаливая «поддержка» вызывала у него рвотные позывы. В столовой случился апогей. Уилл, пытаясь пройти к своему старому, теперь уже пустому столу, споткнулся (или ему подставили ногу) и уронил поднос. Апельсиновый сок и картофельное пюре разлетелись по полу, забрызгав его кроссовки. Над общей гулкой тишиной прозвучал громкий, нарочитый голос Троя: — Осторожнее, Байерс! А то сейчас ещё и на мальчиков в юбках начнёшь засматриваться! Всплеск смеха. Уилл, красный от унижения, пытался собрать разбитую тарелку дрожащими руками. Он не поднимал глаз, но чувствовал на себе сотни взглядов. И тут, сквозь этот смех, он увидел Майка. Майк сидел за своим столом, в десяти шагах от него. Он смотрел прямо на эту сцену. Его лицо было бледным как мел. В его глазах читался ужас, растерянность и... бездействие. Он не двинулся с места. Не закричал на Троя. Не подошёл помочь. Он видел. Он знал. И он ничего не сделал. В этот момент для Уилла что-то окончательно сломалось. Боль от насмешек, страх, стыд — всё это вдруг ушло куда-то далеко, сменившись ледяной, абсолютной пустотой. Он медленно поднялся, оставив мусор на полу, и, не оглядываясь, пошёл прочь из столовой, из школы, из этого ада, который устроили ему всего за несколько часов. Лукас и Дастин, сидевшие рядом с Майком, вскочили. — Ты что, вообще... — начала было Максин (которая сидела с ними), но Лукас уже мчался за Уиллом. Майк же остался сидеть. Он смотрел на спину удаляющегося Уилла, на свою собственную дрожащую руку на столе, и чувствовал себя самым большим подонком во вселенной. Он не хотел этого. Он кричал от страха, а не от злости. Но его слова, вырвавшиеся в парке, стали искрой. А Трой раздул из них пожар. И теперь горел Уилл. И Майк, вместо того чтобы хоть как-то затушить пламя, просто смотрел, как его лучший друг сгорает заживо. И от этого осознания внутри него самого всё превращалось в пепел. Школа Хоукинса в тот день выиграла битву. Она смогла сделать то, чего не смогли демодоги и Тень в стене: она разорвала их на части окончательно и бесповоротно. И самое ужасное, что оружием в её руках стали их же собственные невысказанные чувства, страх и глупость.На следующий день Уилл пришёл в школу. Казалось бы, это был акт невероятного мужества, но на самом деле — просто автоматическое действие, пустая оболочка, движимая инерцией и страхом перед вопросами матери. Джойс видела, что с сыном что-то ужасно не так, но он отгородился от неё ледяной, непроницаемой стеной, сказав лишь «всё нормально» голосом, в котором не было ничего живого. Школа встретила его уже не просто шёпотом, а открытой враждебностью. Теперь его не просто обсуждали за спиной — с ним перестали бояться напрямую взаимодействовать. Вернее, взаимодействовать особым образом. Подножка у входа в класс по английскому, от которой он едва удержался, ухватившись за косяк. Приглушённый хохот сзади. Толчок в плечо на лестнице, когда он нёс стопку книг. Тетради рассыпались по ступенькам. Никто не помог собрать. Мимо проходили, стараясь не наступить, с отстранёнными лицами. Записка, выпавшая из его же рюкзака на глазах у всего класса химии, когда он доставал учебник. На ней было нарисовано примитивное, оскорбительное изображение и подпись: «Байерс — педик». Учительница, мисс Клафлин, заметившая волнение, лишь вздохнула и строго сказала: «Дети, займитесь своими формулами». Проблему предпочли не замечать. Самым страшным были не действия, а взгляды. Быстрые, оценивающие, брезгливые. Взгляды, которые будто сдирали с него кожу и тыкали пальцем во что-то постыдное внутри. Он был выставлен на всеобщее обозрение, как экспонат в музее уродств под табличкой «Другой». Лукас и Дастин пытались быть рядом. Они шли с ним по коридорам, пытались загородить его собой, садились с ним за стол в столовой (теперь уже в самом углу, подальше от всех). Но их присутствие лишь подчёркивало его изгойство и делало их самих мишенями для косых взглядов и шёпотов. Они были его «подельниками» в глазах школы. А где же был Майк? Майк Уилер в тот день был призраком. Он приходил на уроки и сразу уходил, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Он слышал, как за его спиной говорили о нём: «Бедный Уилер, представляешь, как ему противно было, когда этот... к нему приставал». Эти слова жгли его, как кислота. Он хотел закричать: «Это не так! Прекратите!» Но его парализовал собственный стыд и ужасающая ясность: всё это началось с его слов. Он был архитектором этого ада для Уилла. И теперь любое его действие, даже попытка защиты, могла быть истолкована превратно и сделать Уиллу ещё хуже. Или, что было ещё страшнее, поставить под сомнение его, Майка, собственную «нормальность» в глазах этих же идиотов. Этот страх оказался сильнее дружбы. Сильнее совести. Он видел, как Уилл спотыкался на лестнице. Видел, как Уилл, поймав его взгляд в коридоре, мгновенно отводил глаза, и в этом взгляде не было уже даже обиды — только пустота и что-то вроде... понимания. Понимания того, что помощи ждать неоткуда. В конце дня, когда Уилл, Лукас и Дастин быстро выходили через боковую дверь, пытаясь избежать основной толпы, их путь преградил Трой с двумя приятелями. — Куда спешите, девочки? — протянул Трой, оглядывая их с издевкой. Его взгляд скользнул по Уиллу. — А, это ты, Байерс. Извини, не узнал со спины. Думал, это какая-то девчонка. Лукас шагнул вперёд, сжав кулаки. — Отвали, Трой. — Ой, защитник появился, — фыркнул Трой. — Что, нравится тебе твой маленький дружок? Вы там вчетвером в подвале чем занимаетесь, кроме своих дурацких игр? Этот намёк, грязный и откровенный, повис в воздухе. Дастин побледнел. Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. В этот момент из-за угла вышел Майк. Он увидел эту сцену. Замер. И... замедлил шаг. Он не ушёл, но и не подошёл. Он стал просто зрителем у края своей же личной трагедии. Лукас, увидев его, прошипел сквозь зубы, обращаясь уже к Майку: — Ну?! Но Майк не сдвинулся с места. Его лицо было маской ужаса и нерешительности. Этого было достаточно. Трой, удовлетворённый эффектом, усмехнулся. — Ладно, не буду мешать вашей... тусовке. — Он с презрением окинул их взглядом и, толкнув плечом Уилла, когда проходил мимо, удалился со своей компанией. Уилл, получив толчок, даже не пошатнулся. Он просто стоял. Потом медленно поднял голову и посмотрел прямо на Майка. Это был взгляд, в котором не было ничего. Ни надежды, ни упрёка, ни боли. Просто пустота. Пустота, которая говорила громче любых слов: «Ты меня предал. Окончательно». Потом он развернулся и пошёл к своему велосипеду. Лукас и Дастин, бросив на Майка последний, полный немого обвинения взгляд, пошли за ним. Майк остался стоять один на пустыре у школы. Ветер гонял по земле обёртки от конфет и пыль. Он только что совершил самый главный провал в своей жизни. Он не защитил своего друга, когда это было нужно больше всего. И причина была не в демодогах или агентах КГБ, а в нём самом. В его собственном страхе, трусости и растерянности. Буллинг продолжался. Но на следующий день Уилл Байерс в школу не пришёл.Когда на третий день Уилл Байерс не появился в школе, его отсутствие не осталось незамеченным. Напротив, оно стало новой, сочной почвой для тех, кто уже упивался его унижением. Трой, почуяв, что его «трофей» скрылся, не растерялся. Отсутствие жертвы надо было компенсировать более яркой историей. И он, мастер по части грязных намёков, запустил в оборот новую версию. Это началось в мужском туалете у спортзала, в том самом, где когда-то Майк с друзьями прятались от хулиганов. — Слышал, Байерс сбежал, — сказал Трой, прислонившись к раковине, с самодовольной ухмылкой. — Ну и слава богу, — фыркнул его приятель. — А то дышать рядом противно. — Ага, — Трой медленно вытер руки. — Только я думаю, он не просто сбежал. Он, наверное, нашёл, наконец, где ему место. Он сделал паузу для драматизма, наслаждаясь вниманием маленькой группы. — Мой кузен из Индианаполиса говорит, там, в центре города, есть такие... бары. Для таких, как он. Где мужики друг с другом. — Он скривился, изображая брезгливость. — Я думаю, наш Уилл просто поехал туда. Нашёл себе парня. Или сразу нескольких. Может, там и останется. Среди своих. Слова, как ядовитые споры, разлетелись по школе. К концу второго урока версия уже обрела «подтверждённые» детали: «Уилл уехал в Чикаго, там целый район таких». «Его видели, как он садился в машину с какими-то взрослыми парнями». «Да он не первый день уже... ну, вы поняли. Наверное, деньги брал за это». Слух трансформировался, сливаясь с самым грязным и примитивным представлением о гомосексуальности, которое только могла породить ограниченная, жестоковая среда маленького городка в 80-х. Уилла превратили не просто в изгоя, а в персонаж похабной, криминальной истории. Это была пытка заочно. Уничтожение репутации и человеческого достоинства в его полном отсутствии. Теперь даже те, кто раньше просто сторонился, начинали смотреть на пустое место за партой Уилла с откровенным брезгливым любопытством. Его имя стало ругательством, синонимом чего-то грязного и постыдного. Лукас и Дастин, услышав эту новую волну гадостей в столовой, были в ярости и в отчаянии одновременно. — Надо найти Троя и… — начал Лукас, сжимая вилку так, что пальцы побелели. — И что? — перебил его Дастин, что было для него нехарактерно. Его лицо было усталым. — Побить его? Он только обрадуется. Скажет, что мы защищаем «нашего педика». Это только подольёт масла в огонь. И для Уилла будет ещё хуже. Они чувствовали полную беспомощность. Нельзя было сражаться со слухами кулаками. А слов у них не было. Вернее, были, но их никто не стал бы слушать. Майк, который в тот день всё-таки пришёл в школу, надеясь… он сам не знал, на что, услышал новые сплетни у своего же шкафчика. Двое второклассников, увидев его, понизили голос, но он поймал обрывки: «...Байерс... в баре для педиков... трахается...» Его будто ударили током. Он захлопнул дверцу шкафчика с таким грохотом, что парни вздрогнули и поспешили прочь. Майк прислонился лбом к холодному металлу. Теперь он понимал, во что превратились его необдуманные, панические слова. Они стали ядром, вокруг которого нарастала эта чудовищная, уродливая ложь, калечащая человека, которого он... которого он всё ещё считал лучшим другом. Чувство вины стало таким тяжёлым, физически ощутимым, что ему казалось, он сейчас рухнет на пол. Он понял, что его молчание, его бездействие — это не нейтральная позиция. Это соучастие. Он дал углю, а Трой и ему подобные раздули пожар, который теперь пожирал всё, что осталось от Уилла Байерса в Хоукинсе: его доброе имя, его покой, его право просто существовать. Но что он мог сделать? Подойти и закричать на всех, что это неправда? Они бы спросили: «А откуда ты знаешь, Уилер?» И любая его защита была бы истолкована против Уилла и против него самого. Он был в ловушке, которую построил себе сам. И Уилл, запертый в своём доме, вероятно, уже слышавший эти слухи через чью-то «добрую» сестру или по телефону, страдал в сто раз больше. Травля перешла на новый, более изощрённый и безнадёжный уровень. Теперь Уиллу объявили войну даже в его отсутствие, вычеркнув его не только из школьной жизни, но и из человеческого сообщества Хоукинса, заклеймив ярлыком, который в те годы был хуже клейма предателя или вора. И хуже всего было то, что единственный, кто мог бы попытаться остановить это, пусть и с опозданием, был парализован страхом и чувством собственной вины, наблюдая, как созданный им монстр выходит из-под контроля.Уилл отсутствовал неделю. Неделю, которую Джойс провела в тихой панике, видя, как сын превращается в тень: не ест, почти не спит, целыми днями сидит у окна или рисует мрачные, хаотичные абстракции, которые потом яростно рвёт. Он отказывался говорить, отказывался от помощи. Джонатан, приходивший каждый день, тоже ничего не мог сделать — стена вокруг Уилла была непроницаемой. На восьмой день Джойс, уже на грани того, чтобы вызвать того самого доктора Оуэнса, несмотря на все риски, твёрдо сказала: «Ты должен вернуться в школу. Иначе они победят». Она не знала всех деталей, но догадывалась о главном. Она говорила о школьных хулиганах, но в глубине души, возможно, подразумевала и другие, более страшные тени. Уилл молча кивнул. Возможно, он просто устал прятаться. Или понял, что бегство бессмысленно. Или в нём просто не осталось сил сопротивляться даже этому. Его возвращение в понедельник стало событием. Не таким, как когда он вернулся из Разлома, но событием. В воздухе висело ожидание. Шёпоты стали громче, взгляды — наглее. Отсутствие лишь подогрело слухи. Для таких, как Трой, это было доказательством их «правоты»: «Видите, вернулся, наверное, денег подзаработал там, в своём борделе». Физическое насилие началось почти сразу. Первый акт был «случайным». На большой перемене, когда Уилл шёл по коридору, держась ближе к стене, кто-то из толпы резко толкнул его плечом в спину. Уилл налетел на ряд металлических шкафчиков, грохнувшись о них плечом и головой. Звонкий стук эхом разнёсся по коридору. Несколько человек обернулись, некоторые сдержанно хихикнули. Никто не подошёл. Никто не сказал «осторожнее». Нападавший растворился в толпе. Уилл, потирая плечо, молча пошёл дальше, даже не пытаясь искать виноватых. Второй акт был уже целенаправленным. После уроков, когда он направлялся к велопарковке, его путь преградили Трой и двое его дружков в безлюдном переходе между корпусами. — О, смотрите кто вернулся! — Трой растянул губы в ухмылке. — Как съездил, Байерс? Понравилось? Много заработал? Уилл попытался обойти их, но один из парней грубо отпихнул его обратно, в грудь. Уилл споткнулся. — Не торопись, — сказал Трой. — Мы соскучились. Думали, ты уже не вернёшься к нам, нормальным. Он сделал шаг вперёд. Уилл инстинктивно отпрянул, наткнувшись на стену. В этот момент Трой резко, без размаха, ударил его кулаком в живот. Воздух с силой вышел из лёгких Уилла. Он согнулся, охватив живот руками, лицо побелело от боли и шока. Физическая боль была острой, жгучей, но почти… проще, чем та, душевная. Это было что-то конкретное. — Вот так, — спокойно сказал Трой, глядя на него сверху. — Чтобы помнил. Здесь тебе не Чикаго. Здесь ты — никто. И лучше бы тебя снова не было. Они оставили его там, согнувшегося в полумраке перехода. Уилл стоял, опираясь лбом о холодный кирпич, пытаясь отдышаться. На глазах выступили предательские слёзы — не от боли в животе, а от полного, абсолютного унижения и беспомощности. Он чувствовал вкус крови на внутренней стороне губы, которую прикусил при ударе. На следующий день подножка на лестнице была уже не «случайной». Его толкнули так, что он кубарем скатился на несколько ступенек вниз, разбив локоть и колено, рассыпав книги. Над ним раздался хохот. Проходивший мимо учитель мистер Холлувей, поморщился и крикнул: «Эй, осторожнее там!» — но даже не остановился. Уилл собирал книги с трясущимися руками. Его рукав в районе локтя промок от крови. В этот момент мимо проходил Майк. Их взгляды встретились. Уилл увидел в глазах Майка панику, ужас, вину. Майк замер, его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, сделать шаг. Но из-за угла показался Трой, и Майк, словно получив разряд тока, опустил глаза и прошёл мимо, ускорив шаг. Этот момент, возможно, ранил Уилла больше, чем удар в живот. Майк видел. Майк видел его кровь, его унижение. И снова ничего не сделал. Предательство стало физически ощутимым. Теперь травля была полной: словесная, социальная, физическая. Уилл Байерс ходил по школе, как призрак, носящий на себе синяки и ссадины — внешние отметины внутреннего крушения. Он даже не пытался защищаться. Казалось, он принял это как данность, как заслуженную кару за то, кем он был. За свою тайну, которую он не выбирал и не просил. А Майк, наблюдая за этим со стороны, чувствовал, как с каждым новым синяком на лице Уилла, с каждым его сгорбленным плечом, в нём самом умирает что-то важное. Его собственная трусость душила его. Но страх — страх быть причисленным к изгоям, страх перед насилием, которое могло обрушиться и на него, страх перед самим собой и своими не до конца понятыми чувствами — был сильнее. Он был в ловушке, которую помог создать, и выбраться из неё, казалось, можно было, только окончательно предав того, кто когда-то был ему ближе всех. И этот выбор разрывал его на части.Следующее утро в школе Хоукинса началось с лёгкого ажиотажа: в их параллель перевели новенького. Звали его Джек Кёртис. Он был того же роста, что и Уилл, но казался крепче, собраннее. У него были спокойные серые глаза и коротко стриженные тёмные волосы. Он не улыбался, просто внимательно наблюдал, как его представляют классу, и кивнул, когда учитель указал ему на свободное место сзади. Уилл, сидевший, как всегда, втянув голову в плечи и стараясь быть невидимкой, не обратил на новичка особого внимания. У него болели вчерашние ссадины, а колено под рваными джинсами пульсировало жгучей болью. Беда, как обычно, нашла его на перемене. Он спускался по центральной лестнице, держась за перила, когда сзади, якобы спеша, на него налетел один из «друзей» Троя. — Эй, осторожно! — крикнул тот, но толчок в спину был сильным и точным. Уилл не удержался. Нога подкосилась на больном колене, он закричал от внезапной острой боли и полетел вперёд, кубарем скатившись на площадку между этажами. Книги и тетради разлетелись веером. Острая, рвущая боль в том же самом колене пронзила всё его тело. Он сжался в комок, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как по ноге растекается тепло — кровь проступила сквозь ткань. Наверху, на лестнице, собралась кучка зевак. Послышался смех. Тот, кто толкнул, уже делал невинное лицо. Никто не собирался спускаться помогать. И тут из толпы на площадке вышел Джек. Он только что поднимался наверх и стал свидетелем падения. Он не засмеялся. Не отвернулся. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула быстрая оценка ситуации: жертва, толпа, агрессор. Не говоря ни слова, он перешагнул через разбросанные книги, опустился на одно колено рядом с Уиллом. — Ты в порядке? — спросил он тихо, но чётко. Его голос был низким для их возраста, без истеричных ноток. Уилл, закусив губу от боли, лишь покачал головой, не в силах вымолвить слово. Он с ужасом ждал насмешек или нового удара. Джек осторожно приподнял край его порванной штанины. Содранное колено было в крови и гравии. — Надо промыть, — констатировал он, как врач. И тут он поднял голову и посмотрел прямо на того, кто толкнул, а потом медленно обвёл взглядом остальных зевак на лестнице. Его взгляд был не злым, а… тяжёлым. Полным холодного, безэмоционального презрения. — Уходите, — сказал он. Не крикнул. Не пригрозил. Просто констатировал факт, как будто констатировал погоду. Но в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что смешки моментально стихли. — Всё шоу закончилось. Развеялись. Толпа заколебалась. Никто не ожидал, что новичок, который даже не знал имён, вот так просто вступится за самого остракизованного парня в школе. И сделает это не как герой, а как что-то само собой разумеющееся. Под его спокойным, ледяным взглядом стало неловко. Через несколько секунд они начали расходиться, бормоча что-то под нос. Джек не стал ждать, пока они уйдут совсем. Он аккуратно помог Уиллу подняться на одну ногу, подхватил его под руку. — Медпункт знаешь, где? — спросил он, собирая в охапку разбросанные учебники Уилла. Уилл, всё ещё в шоке, молча кивнул. Он не мог отвести глаз от этого странного новенького. Никто, никто за последние две недели не сделал для него ничего подобного. Не из их партии, не из знакомых. Никто. — Спасибо, — выдохнул он наконец, когда они, прихрамывая, двинулись по коридору, оставляя за собой пустую лестницу. — Не за что, — коротко ответил Джек. — Идиоты везде одинаковы. В его тоне не было ни жалости, ни показного героизма. Было просто… неприятие несправедливости. Для Уилла, который уже привык к тому, что он — всеобщая мишень, это было более странно и ценно, чем любая симпатия. Это было как глоток воздуха после долгого удушья. Впервые за много дней он почувствовал не одиночество в толпе, а что рядом с ним есть кто-то, кто не боится быть на его стороне. А в дальнем конце коридора за этой сценой, прислонившись к шкафчикам, наблюдали Лукас и Дастин. Они опоздали на секунду, увидев уже финал. Их лица выражали смесь облегчения (что Уиллу помогли) и нового, странного беспокойства. Потому что помощь пришла откуда-то со стороны. Не от них. И этот факт жёг их не меньше, чем собственная нерешительность Майка, который, как они заметили, стоял в дверях класса и тоже видел всё, но, как и прежде, не сдвинулся с места, лишь сжав кулаки так, что костяшки побелели.После того инцидента на лестнице что-то изменилось. Не в школе — шепотки и косые взгляды никуда не делись, а Трой лишь затаил злобу, получив публичный отпор от новичка. Изменилось положение Уилла. Джек начал ходить с ним. Не по приказу, не из жалости, а как нечто само собой разумеющееся. Он встречал его у входа в школу утром, шёл с ним по коридорам, садился с ним за обеденный стол — не в их старый угол, а за любой свободный, игнорируя косые взгляды. Он не лез в драку, не бросал вызовов. Он просто был там. Его спокойное, непоколебимое присутствие стало щитом. Физические нападки прекратились — никто не хотел связываться с этим тихим, но твёрдым новичком, чья реакция была непредсказуемой. Сначала Уилл был настороже. Он привык, что любое внимание к себе несёт угрозу. Но Джек не выпытывал, не давил. Он мог молчать весь обед, просто читая книгу по механике, которую принёс из дома, или задавая короткие, нейтральные вопросы о школьных предметах. Он создавал вокруг Уилла пространство тишины и относительной безопасности. Именно в этой тишине, через несколько дней, Уилл начал оттаивать. Однажды после уроков, когда они шли через почти пустой парк к дому Уилла (Джек, как выяснилось, жил в соседнем квартале), Уилл внезапно остановился. — Спасибо, — сказал он снова, но на этот раз это прозвучало иначе. Глубже. — Уже говорили, — Джек остановился рядом, засунув руки в карманы. — Нет, я не про лестницу. Я про… всё. Джек молча ждал, глядя куда-то вдаль, на оголённые ветки деревьев. Он давал Уиллу время. — Они… они не всегда такими были, — начал Уилл, слова выходили с трудом, рвано. — Вернее, Трой всегда был козлом, но… раньше у меня была своя компания. Мы были… невидимыми вместе. А потом… — он замолча, глотая комок в горле. — А потом ты стал видимым для них по другой причине, — тихо закончил за него Джек. Не как вопрос. Как понимание. Уилл кивнул. Глаза его блестели. Он посмотрел на Джека, и в этом взгляде был целый океан боли: страх, предательство, стыд. — Кто-то… услышал что-то. То, чего не должен был услышать. И рассказал. И теперь все думают, что я… — он не мог произнести это слово. — Что я ненормальный. Что я какой-то извращенец. Он выдохнул, и из него, как из прорванной дамбы, полилось всё: не вся правда, конечно, не имя Майка, но суть. Как начались слухи. Как его начали травить. Как прежние друзья (он не назвал их, но Джек, наверное, догадывался, кто эти трое парней, что иногда смотрят на них издалека с каменными лицами) отдалились. Как он чувствовал себя загнанным зверем. Как самое страшное, что он носил в себе, стало публичным достоянием и оружием против него. Он говорил тихо, путано, иногда останавливаясь, чтобы сдержать дрожь в голосе. Джек слушал. Не перебивая. Не осуждая. Не говоря пустых утешений вроде «всё наладится» или «забей». Когда Уилл закончил, они уже стояли у калитки его дома. Наступила долгая пауза. — Животные, — наконец сказал Джек. Одно слово. Спокойное, но наполненное таким холодным презрением, что Уилл вздрогнул. — Они боятся того, чего не понимают. И чтобы скрыть свой страх, пытаются это уничтожить. Это не про тебя. Это про них. Про их слабость. Он посмотрел прямо на Уилла. — То, что ты чувствуешь… это не делает тебя ненормальным. Это делает тебя человеком. А их слова и пинки — это как раз признак убогости. Не твоей. Их. Для Уилла это было откровением. Никто — ни мама, ни Джонатан, даже сам он в своих мыслях — не формулировал это так просто и так ясно. Стыд, который он носил в себе, вдруг оказался не его грузом, а чем-то навязанным извне. — Но… что мне делать? — прошептал Уилл. — Выживать, — сказал Джек. — День за днём. Не давать им сломать себя. А ещё… — он немного помолчал. — Находить тех, кому это не важно. Кто видит тебя, а не ярлык. Они есть. Просто иногда их нужно поискать. Или они приходят сами. Он кивнул на прощание и пошёл своей дорогой, оставив Уилла у калитки с новым, странным чувством в груди. Это не была радость. Это было облегчение. Как будто огромный камень, который он нёс в одиночку, теперь кто-то стал нести с ним за один край. Не снял его полностью, но разделил тяжесть.Они не стали близкими друзьями за один день. Это произошло постепенно, почти незаметно, как тающий лёд по весне. Сначала это были просто совместные маршруты: от школы до развилки. Потом — разговоры не только о школе, но и о музыке (Джек слушал странный, по мнению Уилла, пост-панк), о комиксах (у Джека была небольшая, но качественная коллекция), о фильмах ужасов (тут они сходились во мнении, что «Чужой» — шедевр). Однажды Джек принёс в школу портативный кассетный плеер и протянул Уиллу один наушник. Это был жест такого интимного, личного доверия, что Уилл на секунду замер. Они сидели на скамейке за школой, слушая мрачные, гитарные рифы группы, о которой Уилл никогда не слышал, и в этот момент разделённая музыка создала между ними мост крепче любых слов. Потом были прогулки. Не «гуляния» с целью куда-то попасть, а просто блуждания по окраинам Хоукинса, по заброшенным стройкам и лесным тропинкам. Джек был молчаливым, но внимательным проводником. Он показывал Уиллу места, где можно было найти интересные ржавые детали для поделок (оказалось, Джек разбирался в механике), или просто тихую поляну, где никто не мешал. Именно на этих прогулках Уилл начал меняться. Сначала это были мелочи. Он перестал постоянно оглядываться через плечо в школе, если рядом был Джек. Потом он начал иногда, очень робко, высказывать своё мнение вслух — не соглашаться с какой-нибудь точкой зрения Джека по поводу сюжета комикса. Джек никогда не высмеивал его, а вступал в спор, серьёзный и уважительный, как со взрослым. Однажды, когда Трой и его компания, проходя мимо, бросили в их сторону очередной грязный взгляд и негромкое «педики», Уилл не сгорбился и не опустил глаза, как делал всегда. Он просто… проигнорировал. Он продолжил слушать, что Джек говорит про систему охлаждения в «Звёздных войнах», будто того гадкого слова просто не существовало. Внутри всё сжалось в комок, но внешне он остался спокоен. Позже, когда они остались одни, Джек просто сказал: «Неплохо». И Уилл почувствовал, как внутри расправляются плечи. Он стал чуть-чуть увереннее. Не наглым, не дерзким. Просто… более присутствующим. Он снова начал иногда рисовать в школе, на полях тетради, когда думал, что никто не видит. Однажды он даже показал Джеку свой альбом — не те мрачные абстракции, а старые, добрые рисунки их партии в полном составе. Джек долго смотрел на них, особенно на того, весёлого и озорного Майка с гитарой Страта, которого нарисовал Уилл. — Они похожи на хорошую команду, — констатировал Джек. — Да, — тихо сказал Уилл. — Когда-то были. Но в его голосе уже не было той сокрушительной тоски. Была грусть, но не безысходность. Потому что у него теперь была своя, новая, пусть и небольшая, команда из одного человека. Он даже начал иногда улыбаться. По-настоящему. Нечастые, лёгкие улыбки, которые появлялись, когда Джек выдавал свой сухой, чёрный юмор или когда они вместе разбирали какую-нибудь особенно глупую сцену в плохом фильме. Это не было исцелением. Раны от предательства Майка, от травли, от публичного позора — всё ещё кровоточили. Но теперь на них начал появляться тонкий, новый слой кожи — слой опыта, который говорил: «Ты можешь пережить это. Ты не один. И ты не тот, кем они тебя называют». Уилл Байерс всё ещё был сломленным мальчиком. Но в нём снова зажёгся маленький, неуверенный огонёк собственного «я». И раздувал его не ветер былой дружбы, а тихое, steady пламя новой, возникшей в самом аду взаимной поддержки. Он начал понимать, что его ценность не определяется мнением Троя, равнодушием школы или даже страхом и предательством Майка. Она определяется им самим. И тем, что хотя бы один человек на этой планете видит в нём что-то стоящее. Этого, как оказалось, могло быть достаточно, чтобы сделать следующий шаг. И ещё один.Их убежище нашёл Джек. Это был не тайный форт в лесу, как у партии, а нечто более прозаичное и оттого более надёжное: заброшенный вагончик прораба на стройке нового микрорайона на окраине Хоукинса, которую заморозили из-за кризиса. Дверь висела на одной петле, окна были забиты фанерой, но внутри было сухо, пахло старым деревом и пылью. Джек принёс туда пару старых подушек с чердака, пару свечей в жестяных банках (для света, а не для атмосферы) и коробку с кассетами. Их обычный день, если такой можно было назвать обычным после всего пережитого, мог выглядеть так. После школы они заезжали к Уиллу — взять его альбом и карандаши, а к Джеку — за плеером и парочкой банок колы, «добытых» неизвестным способом. Затем на велосипедах по знакомой только им тропинке к застывшей стройке. Внутри вагончика царил свой мир. Свет, пробивавшийся сквозь щели в фанере, рисовал на стенах длинные полосы, в которых кружилась пыль. Джек запускал кассету — сегодня это была какая-то меланхоличная британская группа с гитарами, звучавшими как дождь за окном. Звук был тихим, приглушённым, ровно таким, чтобы заполнить тишину, но не мешать думать. Уилл устраивался на подушке у стены, подложив под спину рюкзак, и открывал альбом. Он рисовал. Не монстров и не кошмары, а обычные вещи: вид из окна вагончика, цепочку следов на песке, свой велосипед, прислонённый к ржавой балке. Иногда он рисовал Джека — в профиль, когда тот что-то чинил в своём карманном радиоприёмнике, или смотрящего в окно-щель с задумчивым видом. Рисунки стали спокойнее, линии — увереннее. Джек в это время мог разбирать какую-нибудь сломанную железяку, принесённую сюда в качестве «проекта», или читать потрёпанный научно-фантастический роман. Иногда он что-то комментировал под музыку, не глядя на Уилла: — Слышишь этот бас? Он как сердцебиение под землёй. Или: — Эта стройка — как памятник чьей-то неудаче. Интересно, что они тут хотели построить? Уилл мог кивать или что-то отвечать, а мог просто молчать, и в этом молчании не было неловкости. Оно было комфортным, наполненным. Они делили пространство, не нуждаясь в том, чтобы его постоянно заполнять словами. Это была роскошь, которую Уилл почти забыл. Иногда они говорили. Не о травле, не о боли. О будущем. Уилл рассказывал, как хотел бы научиться рисовать комиксы профессионально. Джек говорил, что хочет стать инженером и, может быть, уехать из Хоукинса куда-нибудь, где есть настоящие заводы или космические программы. Они строили воздушные замки из слов и тихих «а что, если...». Это и было тем самым — обычным днём 13-летних подростков. Не таким, как в навязанных рекламой идеалах, а таким, каким он бывает на самом деле: с тихими увлечениями, негромкой музыкой, разговорами ни о чём и обо всём сразу, и с чувством, что время, проведённое вместе, — это не просто убивание времени, а что-то ценное само по себе. Они были ближе, чем Уилл с Майком когда-либо в последнее время. Не потому, что у них было больше общих воспоминаний (их почти не было), а потому, что в их дружбе не было невысказанных обид, тягостной опеки или страха. Было простое принятие. Джек принимал Уилла таким, какой он был — тихим, травмированным, но талантливым и добрым. А Уилл принимал Джека — немного отстранённого, серьёзного не по годам, но невероятно надёжного. Перед тем как разъезжаться по домам, они тушили свечи и на мгновение замирали в темноте, слушая, как ветер гуляет по пустой стройплощадке. В этой темноте Уилл чувствовал себя в безопасности. Его убежище было не в стенах вагончика, а в присутствии этого странного, спокойного парня рядом. — Завтра? — спрашивал Джек у самой двери. — Завтра, — кивал Уилл. И он ехал домой не с камнем на душе, а с лёгким чувством, отдалённо напоминающим... мир. Он знал, что завтра в школе могут быть новые взгляды, новые шёпоты. Но он также знал, что после школы будет это: музыка, тишина, дружба. И этого знания было достаточно, чтобы выдержать ещё один день. Он снова начал ощущать вкус жизни, пусть и горьковатый, но свой. И в этом была огромная победа. Чувство пришло к Уиллу тихо, как сквозняк в их вагончике — сначала лёгкая дрожь, потом осознание тепла, исходящего от другого человека. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд на руках Джека, ловко разбирающих механизм, на том, как его губы шевелятся, когда он тихо напевает под музыку. Ему нравилось, как пахнет Джек — не духами, а чем-то простым: мылом, деревом и металлом. Это не была та всепоглощающая, болезненная тоска, которую он чувствовал к Майку. Это было спокойнее. Теплее. Как будто после долгого холода он наконец-то подошёл к огню и позволил себе согреться. Он боялся этого чувства. Боялся, что оно разрушит их хрупкое убежище. Что Джек, узнав (а Уилл был уверен, что тот догадывается), отшатнется, как отшатнулись все остальные. Но на следующий день что-то изменилось в самом Джеке. Он был тише обычного, более сосредоточенным. В вагончике он долго молчал, не включая музыку, просто вертя в пальцах отвёртку. Уилл, нервничая, пытался рисовать, но линии выходили кривыми. — Уилл, — наконец сказал Джек, не глядя на него. Его голос звучал ровно, но в нём была непривычная напряжённость. Уилл поднял голову, сердце ёкнуло. — Да? Джек глубоко вдохнул, как бы набираясь смелости для прыжка с большой высоты, и посмотрел ему прямо в глаза. Его серые глаза были совершенно серьёзны. — То, что они говорят в школе... про тебя. Что ты... гей. — Он выговорил это слово чётко, без паузы, без смущения. Не как ругательство, а как медицинский или географический термин. — Это правда? Вопрос повис в воздухе. Всё внутри Уилла сжалось в ледяной комок. Вот оно. Конец. Сейчас Джек встанет и уйдёт, и это последнее безопасное место рассыплется в прах. Он хотел солгать. Хотел выкрикчать «нет», как делал это тысячу раз в своей голове. Но он посмотрел в глаза Джека — спокойные, честные, без тени осуждения или брезгливости, только вопрос — и ложь застряла у него в горле. Он не смог. Не перед этим человеком. Он опустил голову, чувствуя, как жар стыда заливает его лицо, и едва слышно кивнул. Один раз. Потом зажмурился, ожидая удара — не физического, а того, от которого не защититься. Удар не пришёл. Вместо этого он услышал спокойный голос: — Я тоже. Уилл резко открыл глаза. Джек смотрел на него, и в уголках его глаз появились лёгкие морщинки — не от улыбки, а от какого-то внутреннего облегчения. — Я тоже гей, — повторил он, уже увереннее. — Поэтому я и подошёл к тебе тогда. На лестнице. Я… узнал тебя. По тому, как они на тебя смотрели. По тому, как ты отгородился. Это взгляд… нашего племени. Изгоев. Уилл не мог вымолвить ни слова. В его голове бушевал ураган из чувств: потрясение, невероятное облегчение, страх, и снова — это новое, тёплое чувство, которое теперь уже не нужно было прятать. Он не был один. Он не был единственным чудовищем в Хоукинсе. Прямо перед ним сидел ещё один. Такой же. И он был сильным, спокойным, умным. И он… тоже. — Ты… ты не боишься? — прошептал Уилл. — Боюсь, — честно признался Джек. — Каждый день. Но страх — плохой советчик. Я предпочитаю осторожность. И выбор, с кем быть честным. В его словах не было бравады. Была простая, суровая правда выживания. — И ты выбрал… меня? — голос Уилла снова дрогнул. Джек наконец позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Похоже на то. Они сидели в тишине, но теперь это была другая тишина. Не наполненная невысказанным, а очищенная от него. Стены их убежища, казалось, стали крепче. Ветер снаружи выл, но здесь, внутри, было спокойно и безопасно, как никогда. Это признание не изменило их динамику резко. Они не бросились в объятия. Но из их взаимодействия ушла последняя тень неуверенности. Теперь они знали. Они видели друг друга насквозь, до самой сердцевины, до самой уязвимой и тайной части, и не отвернулись. Это создало связь крепче стали. Когда они позже включили музыку, Уилл снова взялся за рисунок. На этот раз он рисовал их двоих. Не как беглецов или жертв, а просто как двух мальчиков, сидящих в старом вагончике. И в их позах, в наклоне голов, было что-то новое — не братство по несчастью, а глубокая, тихая взаимная принадлежность. Они нашли друг друга не просто как друзья. Они нашли отражение. И в этом отражении каждый из них наконец-то смог увидеть себя не как ошибку, а как человека. С пугающей, сложной правдой внутри, но — человека. И это было началом всего.Они гуляли по пустырю за стройкой, тому самому, что вел к их вагончику. День был ветреным, и кудрявые чёрные волосы Джека развевались, как тёмное облако, а его серые глаза щурились от солнца, пробивавшегося сквозь рваные тучи. Уилл шёл рядом, его каштановые, слегка волнистые волны были растрепаны ветром, а зелёные глаза, обычно такие настороженные, сегодня смотрели спокойно и даже с лёгкой усталой небрежностью. В руках он нёс пару найденных ржавых шестерёнок для Джека. Именно здесь, на этой нейтральной, ничейной территории, их и подкараулил Трой. Он вынырнул из-за груды кирпичей один, видимо, решив, что два против одного — его шансы неплохи, особенно когда один из этих двоих — «сопливый Байерс». — Ну-ну, поглядите-ка, кто тут у нас парочка, — протянул Трой, растягивая губы в привычной гадкой ухмылке. Он заблокировал им тропинку. — Опять вместе? Не разлей вода. Что, опять в своём педикском клубике тусовались? Рисовали друг дружку голыми? Раньше эти слова вогнали бы Уилла в ступор, заставили бы сердце биться так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Сейчас же он почувствовал нечто странное. Не страх. Даже не злость. Скуку. Глубокую, всепоглощающую скуку от этого примитивного, как азбука Морзе, насилия. Он обменялся с Джеком быстрым взглядом. Джек стоял расслабленно, руки в карманах, его лицо выражало лишь лёгкое презрительное любопытство, как к насекомому на обочине. Трой, не получив ожидаемой реакции — ни страха, ни слёз, даже видимой злости, — немного растерялся. Он попытался усилить нажим. — Я с тобой разговариваю, Байерс! Ты что, оглох в своём шкафу? Или твой новый парень уже языком тебе уши зализал? И тут Уилл сделал то, чего не делал никогда. Он не сгорбился. Не потупил взгляд. Он просто вздохнул, как усталый взрослый, которому надоел крикливый ребёнок. Он посмотрел прямо на Троя, и в его зелёных глазах не было ни капли былого страха. Только холодное, чистое безразличие. — Трой, — сказал Уилл ровным, спокойным голосом, который даже ему самому показался чужим. — Иди нахуй. Трой замер, его ухмылка сползла с лица, сменившись полным недоумением. Он, кажется, даже не поверил своим ушам. — Чего? — выдавил он. — Я сказал: пошёл нахуй, — повторил Уилл, уже с лёгким, едва уловимым раздражением в голосе, как будто объяснял что-то очевидное тупому человеку. — Мне абсолютно похуй на твоё мнение, на твои тупые шутки и на тебя самого. Ты просто шум. Надоевший фоновый шум. Он сделал паузу, чтобы его слова впитались, и добавил уже почти шёпотом, но так, чтобы Трой точно расслышал: — И скучный, блять, до невозможности. Джек рядом фыркнул — короткий, сдержанный звук, полный одобрения. Он даже не шелохнулся, чтобы встать между ними. Он просто наблюдал, как его друг впервые за долгие недели расправляет плечи и говорит своим настоящим голосом. Трой стоял, краснея. Все его оружие — насмешки, угрозы, физическая сила — вдруг оказалось бесполезным. Его не боялись. Над ним не злились. Его презирали. И это было в тысячу раз унизительнее. Он пытался что-то сказать, выдать угрозу, но из него вырвался только невнятный хрип. Уилл больше не смотрел на него. Он повернулся к Джеку. — Пойдём. Здесь воняет тупостью. И они, плечом к плечу, обошли остолбеневшего Троя, даже не ускорив шаг, как будто просто обогнали столб на дороге. Они пошли дальше по тропинке, к своему вагончику, к своей музыке, к своему миру, который оказался крепче всех Троев на свете. А Трой остался стоять на ветру, побеждённый не кулаком, а простым, абсолютным человеческим достоинством, которое он впервые увидел в том, кого считал вечной жертвой. И это поражение было горше любого синяка. Уилл же, идя рядом с Джеком, чувствовал лёгкую дрожь в коленях — не от страха, а от адреналина освобождения. Он сказал это. Вслух. И мир не рухнул. Наоборот, он стал чуть больше, чуть свободнее. И он посмотрел на Джека, на его спокойный профиль и тёмные кудри, и почувствовал, как то новое, тёплое чувство внутри расправляет крылья. Он был не просто спасён. Он стал собой. И это было лучше любой победы в любой игре.Это осознание пришло к Джеку не внезапно, а медленно, как восход солнца после очень долгой ночи. Оно пришло в тот момент, когда он смотрел на Уилла, говорившего «пошёл нахуй» Трою. Джек увидел не просто отпор. Он увидел своё отражение в лучшем свете. Он вспомнил того мальчика, которого поднял с лестницы: сломленного, испуганного, с глазами полными такого стыда и боли, что на них было тяжело смотреть. Того мальчика, который вздрагивал от любого резкого звука и старался стать невидимкой. А теперь перед ним стоял Уилл. Не «жертва Байерс». Уилл. С прямыми плечами. Со спокойным, усталым взглядом, который уже не бежал, а встречал гадость лицом к лицу и находил её… скучной. С голосом, в котором появилась низкая, тихая уверенность. Он говорил не из бравады, а из глубокого внутреннего убеждения, что слова Троя не стоят даже капли его внимания. «Я изменил его», — подумал Джек с чувством, похожим на лёгкое головокружение. Не в смысле «слепил по своему образу». А в том, что дал ему то, в чём тот нуждался больше всего: не защиту (хотя и это тоже), а безопасное пространство, чтобы перестать защищаться. Дав Уиллу просто быть собой, не осуждая, Джек позволил ему найти свою собственную силу. И Уилл нашёл её. Он стал не копией Джека, а лучшей, более цельной версией самого себя. И в этом изменении Джек увидел результат своих действий — не насильственных, а тихих, ежедневных актов присутствия и принятия. И тут, глядя на профиль Уилла с его волнистыми каштановыми волосами, развеваемыми ветром, на его зелёные глаза, в которых теперь горел не страх, а спокойный, ясный огонь, Джек почувствовал нечто большее, чем гордость или удовлетворение. Он почувствовал любовь. Не ту внезапную, ослепляющую влюблённость из фильмов. А что-то глубокое, тёплое и пугающее. Любовь к этому хрупкому и в то же время невероятно сильному человеку рядом. К его тихому смеху, когда они смеялись над чем-то глупым в вагончике. К его сосредоточенному выражению лица, когда он рисовал. К его доброте, которая пробивалась даже сквозь все его раны. Джек любил то, каким Уилл стал, и то, каким он был всегда, под слоем страха. Он любил его за то, что тот, получив хоть каплю поддержки, сумел вырасти в того, кто сейчас послал главного хулигана школы куда подальше. Он любил его храбрость, которая была тише и устойчивее любой бравады. Позже, когда они уже сидели в вагончике, и Уилл, всё ещё слегка возбуждённый, пересказывал момент с Троем, жестикулируя, Джек просто смотрел на него. Смотрел и думал: «Я влюблён. В него. И это самое правильное и самое страшное, что случалось со мной». — Ты сегодня был великолепен, — сказал Джек наконец, прерывая рассказ Уилла. Его голос прозвучал тише и нежнее, чем обычно. Уилл замолчал, покраснел и отвёл взгляд, но улыбка не сходила с его губ. — Это… из-за тебя. Если бы не ты… — Нет, — мягко, но твёрдо перебил Джек. — Это из-за тебя. Я просто был рядом, пока ты сам не понял, какой ты сильный. Всё остальное — твоя работа. Он протянул руку и на секунду прикоснулся к тыльной стороне ладони Уилла — быстро, почти невесомо, как будто проверяя, не мираж ли это. Уилл замер, его глаза расширились, но он не отдернул руку. В его зелёных глазах отразилось понимание, трепет и что-то очень похожее на ответное чувство. Джек убрал руку, но связь осталась. Висящая в воздухе, хрупкая и могущественная. Они оба изменили друг друга. Джек дал Уиллу уверенность и безопасность. А Уилл дал Джеку что-то не менее важное — причину чувствовать эту всепоглощающую, нежную и бесстрашную любовь. И смысл защищать своё маленькое, хрупкое счастье в этом жестоком мире. Они сделали друг друга сильнее. И теперь, зная это, они могли идти куда угодно. Вместе.Ревность пришла к Майку не как ясное чувство, а как ядовитый туман, который медленно отравлял всё внутри. Он наблюдал. Он видел, как Уилл и этот новичок, Джек, идут по коридорам вместе. Не так, как они когда-то ходили вчетвером — галдя, толкаясь, споря. Они шли рядом. Спокойно. Иногда даже молча. И в этой тишине, казалось, было больше понимания, чем во всех их прошлых разговорах. Он видел, как Уилл, проходя мимо, больше не искал его глаза, не пытался поймать взгляд. Его зелёные глаза, которые раньше всегда светились при виде Майка (а он, оглядываясь назад, понимал теперь почему), теперь были спокойны и равнодушны. Они смотрели на Джека. И в них было что-то новое: не болезненная настороженность, а… доверие. Расслабленность. Та самая уверенность, которую Майк когда-то пытался в него вселить своей гиперопекой и которую только добил своим предательством. И самое ужасное — он видел, как Уилл улыбался. По-настоящему. Не той напряжённой, вымученной улыбкой, которая появлялась в последние месяцы их дружбы, а лёгкой, естественной. И улыбка эта была адресована не ему. Она была адресована Джеку. Ревность грызла его изнутри, смешиваясь с виной в уродливый, невыносимый коктейль. «Это мое место», — думал он, глядя, как Джек что-то тихо говорит Уиллу на ухо, и тот кивает, и уголки его губ вздрагивают. — «Я должен быть тем, кто защищает его. Я должен быть тем, кто делает его счастливым. Я…» Но он не был. Он всё испортил. Он вытолкнул Уилла в одиночество, а теперь этот одиночный Уилл нашёл кого-то другого. И этот «кто-то другой» делал для Уилла то, чего Майк не смог: не давил, не контролировал, а просто был рядом, не требуя ничего взамен, кроме, возможно, самого присутствия Уилла. Ревность проявлялась по-разному: · В озлобленности. Он огрызался на Дастина и Лукаса по пустякам. · В навязчивых мыслях. Он ловил себя на том, что на уроках рисует в тетради не Эль (как делал всегда), а сцены из прошлого: он и Уилл в подвале, он и Уилл на велосипедах. И тут же с яростью зачёркивал эти рисунки. · В пристальном, жгучем наблюдении. Он стал шпионить за ними. Не специально, просто его взгляд сам цеплялся за них в столовой, на улице, у школы. Он видел, как они обмениваются понимающими взглядами, и это жгло сильнее, чем любое пламя. А потом был тот случай с Троем. Майк увидел всё издалека. Увидел, как Уилл, этот тихий, хрупкий Уилл, которого он считал нужным оберегать от всего, спокойно и уверенно послал Троя. И сделал он это не один. Рядом с ним, как скала, стоял Джек. Не вмешиваясь, но и не отходя. Просто давая Уиллу пространство для его собственной силы. И это было невыносимо. Потому что в этот момент Майк понял две вещи: 1. Уилл больше не нуждался в его защите. Вообще. 2. Тот, кто дал Уиллу эту силу, был не он. В нём закипела неконтролируемая, детская ярость. Не на Троя. Даже не на Джека в полной мере. На себя. На ситуацию. На несправедливость вселенной, которая забрала у него Эль, а теперь, кажется, забирала и Уилла. И эту ярость он не знал, куда деть. Однажды после школы он не выдержал. Уилл и Джек уже ушли, а Майк, Лукас и Дастин задержались у велопарковки. — И что, он теперь вообще с нами не разговаривает? — с горечью, которой сам не ожидал, выпалил Майк, пнув колесо своего велосипеда. — Нашёл себе нового лучшего друга и всё? Лукас и Дастин переглянулись. — Майк… — осторожно начал Дастин. — Ты сам… — Я знаю, что я сам! — взорвался Майк. — Но это не значит, что он должен… должен заменять нас этим… этим пришельцем! В его голосе прозвучала та самая, грязная и уязвимая ревность. Лукас покачал головой. — Он не заменяет, Майк. Он выживает. Джек… он просто дал ему передохнуть. То, что мы не смогли. Эти слова, сказанные тихо и без упрёка, добили Майка. Он сел на своё велосипедное сиденье и опустил голову. Ревность никуда не делась. Но теперь она была приправлена горьким осознанием: он упустил своего друга. Возможно, навсегда. И наблюдал, как тот цветёт без него, и этот вид был для него самой изощрённой пыткой. Он хотел вернуть всё назад. Но мост был сожжён, и с другой стороны пропасти его уже, кажется, никто не ждал.Возвращение Эль должно было стать самым счастливым днём в жизни Майка Уилера. Он ждал его каждый день, каждый час. Он строил на нём все свои надежды, как на спасительном плоту в море собственного стыда, вины и одиночества. Когда Хоппер наконец привёз её к ним домой, и она стояла на пороге, немного выросшая, с короткими волосами и теми же огромными, вопрошающими глазами, весь мир для Майка должен был обрести краски. Но ничего не произошло. Он смотрел на неё. Он видел ту самую девочку, которая спасла его, спасла Уилла, спасла всех. Девочку, по которой он скучал так, что это было физической болью. Девочку, которую он должен был любить. Он обнял её. Он чувствовал её тонкие плечи, запах дешёвого мыла из лаборатории. Он говорил: «Я так по тебе скучал», и слова были правдой, но… пустыми. Как будто он читал их по написанному кем-то другим сценарию. Внутри была ледяная пустота. И в центре этой пустоты, как единственный тёплый, живой и невероятно болезненный объект, находился Уилл. Не Эль. Когда все расселись на диване в гостиной, и Эль с жадностью осматривала комнату, а Хоппер что-то рассказывал его родителям, Майк поймал себя на том, что его взгляд автоматически ищет в комнате не её, а… другую фигуру. Более хрупкую, с каштановыми волосами. Он ждал, что Уилл будет тут, будет так же потрясён, как и он, будет делиться с ним этим невероятным моментом взглядом, как делал всегда. Но Уилла не было. Он был где-то там, со своим Джеком. В своём вагончике. В своей новой жизни, где не было места для Майка и его драм. И тут прорвало. Не слёзы счастья от воссоединения с Эль. А сокрушительная, паническая волна осознания. Он не чувствовал к Эль того, что должен был чувствовать. Та всепоглощающая, романтическая тоска, которая мучила его все эти месяцы, была не тоской по ней как по девушке. Это была тоска по спасению. По тому чувству цели, героизма, непобедимости, которое он испытывал, когда они были вместе против вселенной. Он тосковал по тому мальчику, которым был тогда. И по тому другу, который был с ним рядом в этой битве — по Уиллу. Его чувства к Эль были запутанным клубком восхищения, благодарности, ответственности и потребности быть нужным. Но не любовью. Не той, о которой он мечтал. А любовь… настоящая, тихая, всё съедающая изнутри… была направлена на Уилла. На его лучшего друга. На мальчика. Внутренняя гомофобия, которую он так яростно выкрикивал тому же Уиллу в парке, обрушилась на него теперь всей своей чудовищной тяжестью. Это был не просто страх перед чужим чувством. Это был ужас перед своим собственным. «Нет. Нет, нет, нет. Это неправильно. Я не такой. Я люблю Эль. Я должен любить Эль. Все так думают. Все этого ждут», — бешено стучало в его висках. Он смотрел на Эль, которая взяла его руку своими холодными пальцами, и ему стало физически плохо. От стыда. От вины перед ней. От осознания, что он обманывал её все это время, обманывал себя. И от смертельного страха, что кто-то — она, Хоппер, родители, весь мир — увидит правду. Правду о том, что Майк Уилер, герой, защитник, парень супергероини… испорчен. Сломан. Не такой. Он выдернул руку под предлогом, что нужно принести попить, и убежал на кухню. Он стоял, ухватившись за раковину, и его трясло. Перед глазами стояли два образа: улыбающаяся Эль и Уилл с тем новым, спокойным взглядом, который он бросил Майку в столовой — взглядом, полным окончательного безразличия. Он потерял их обоих. Эль — потому что никогда по-настоящему не имел её в том смысле, в каком хотел. А Уилла… Уилла он потерял навсегда, оттолкнув его в самый страшный момент и предав самым гнусным образом. И теперь, когда он наконец осознал, что именно он чувствовал (и, возможно, чувствует) к Уиллу, было уже слишком поздно. Уилл двигался дальше. Без него. Возвращение Эль, вместо того чтобы спасти его, бросило его в самую глубину внутреннего ада. Он был окружён людьми, но абсолютно одинок. Разрываемый между тем, кем его все хотели видеть, и тем, кем он, возможно, был на самом деле. Между ложным солнцем прошлой, простой любви и тёмной, пугающей, но единственно настоящей планетой своего чувства к Уиллу, которая теперь была так далека, что её уже никогда не достичь. И хуже всего было то, что он не мог никому об этом сказать. Никогда. Это должен был быть его секрет. Его наказание. Его личная «Наизнанку», куда он был заточен навеки.Суббота. Уилл ехал на велосипеде по знакомой тропинке к застывшей стройке, в голове обычные мысли: что он покажет Джеку новый набросок, послушают ту кассету с синт-попом, которую Джек вчера хвалил. Он ждал привычного вида: покосившийся вагончик, скрипящая дверь, пыльные подушки. Когда он свернул за последнюю груду кирпичей, он замер, чуть не упав с велосипеда. Вагончика не было. Вернее, он был, но преображён до неузнаваемости. К нему была пристроена аккуратная, пусть и сделанная из подручных материалов, веранда с навесом. Старая, висевшая на одной петле дверь, была заменена на крепкую, собранную из досок, с настоящей ручкой и даже крошечным окошком-глазком вверху. Окна, ранее забитые фанерой, теперь были застеклены чистыми, мелкими стёклами, видимо, собранными где-то по свалкам. Сквозь них виднелся мягкий, тёплый свет. Сердце Уилла заколотилось. Он осторожно подошёл, прислонил велосипед и толкнул дверь. Она открылась без скрипа. То, что он увидел внутри, заставило его потерять дар речи. Пол был застелен большим, поношенным, но чистым ковром, заглушавшим любой звук. Стены были обшиты светлой тканью, скрывавшей ржавые стены и создававшей ощущение уюта. По периметру, под потолком, горели гирлянды с тёплыми жёлтыми лампочками, их отражение играло в стёклах. В углу стоял низкий столик, сколоченный из ящиков и задрапированный тканью, на нём — их общий плеер и стопка кассет. Рядом две большие, мягкие подушки-мешка и даже небольшой книжный шкаф, составленный из кирпичей и досок, где уже стояли книги Джека и альбомы Уилла. Было тепло, сухо и невероятно уютно. Это был уже не тайник, не убежище. Это был маленький дом. Их дом. Джек стоял в центре комнаты, вытирая руки об тряпку. На нём были старые рабочие перчатки, а на футболке — следы пыли и краски. Его чёрные кудри были всклокочены, а серые глаза смотрели на Уилла с непривычной нервозностью, скрытой под маской обычной сдержанности. — Ну? — только и спросил он. — Вход босиком. Правило. Уилл не смог вымолвить ни слова. Он чувствовал, как комок подкатывает к горлу, а глаза начинали предательски щипать. Он молча снял кроссовки и носки, ощутив под босыми ногами непривычную мягкость и тепло ковра. Это было невероятно. Это было… как волшебство. — Ты… ты всё это сам? — наконец выдавил он, обводя взглядом комнату. — Ну, да, — Джек пожал плечами, как будто переставил мебель, а не провёл, вероятно, несколько ночей и дней, таская материалы и работая руками. — Старый вагончик был дырявый. Сквозняк. И… — он запнулся, что для него было редкостью. — И я хотел, чтобы тут было… хорошо. По-настоящему. Уилл подошёл к стене, потрогал ткань, посмотрел на гирлянды. Он подошёл к окну и увидел, что снаружи Джек даже приделал маленький ящик с землёй, где торчали какие-то жёсткие, осенние цветы. — Зачем? — прошептал Уилл, поворачиваясь к нему. В его зелёных глазах стояли слёзы, но он не стыдился их. — Это же титаническая работа… Джек отвёл взгляд, покраснев. — Потому что ты заслуживаешь места, где можно чувствовать себя в безопасности. Не просто прятаться. А… жить. Чувствовать уют. Рисовать, слушать музыку, быть собой. Без оглядки. Он сделал паузу и добавил тише, уже глядя прямо на Уилла: — И потому что я хотел сделать для тебя что-то хорошее. Что-то настоящее. В этот момент Уилл всё понял. Это был не просто ремонт. Это был жест. Самый красноречивый, самый немой и самый громкий жест, который он когда-либо видел. Джек не просто принимал его. Он строил для него. Создавал мир, в котором Уилл мог бы быть счастлив. Своими руками. Слёзы, которые Уилл сдерживал, покатились по его щекам. Но он не плакал от горя. Он плакал от переполняющего чувства благодарности, облегчения и чего-то такого тёплого и огромного, что не помещалось в груди. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и, не думая, обнял Джека. Крепко. Прижавшись лицом к его плечу, пахнущему деревом и свежей краской. Джек замер на секунду, затем осторожно обнял его в ответ, положив подбородок ему на голову. — Спасибо, — прошептал Уилл в его футболку, голос дрожа. — Спасибо. Это… это самое лучшее, что для меня кто-либо делал. Вообще. Они стояли так посреди их нового, крошечного, идеального мира, где было тепло, светло и абсолютно безопасно. Вагончик перестал быть убежищем. Он стал домом. И не потому, что в нём была крыша и стены. А потому, что в нём была взаимность, забота и тихая, непроизнесённая вслух любовь, которая теперь жила в каждой лампочке гирлянды, в каждом сантиметре мягкого ковра под босыми ногами.Возвращение домой для Джека всегда было переходом из одного мира в другой, гораздо более опасный. Их дом, аккуратный снаружи, внутри всегда пах напряжением, дешёвым средством для мытья полов и несбывшимися ожиданиями. Его родители не были пьяницами или монстрами в обычном понимании. Они были строгими. До хруста. Его отец, механик, верил в дисциплину, поднятую с колен и в то, что мальчик должен быть «крепким». Мать, уставшая официантка, срывала на домочадцах усталость и разочарование жизнью. Их любовь (если это можно было так назвать) выражалась в жёстких правилах и ещё более жёстких наказаниях за их нарушение. В тот вечер, когда Джек вернулся от Уилла, с ещё тёплым чувством их объятия и уюта их домика в душе, домашний ад встретил его полной силой. Он услышал крики ещё на пороге. Не крики ссоры между взрослыми (хотя и они бывали), а пронзительный, испуганный плач своего младшего брата, Джеффа. Шестилетний мальчик с тёмными, как у Джека, волосами и огромными, синими от слёз глазами стоял, прижавшись к стене в прихожей. Над ним нависал отец, красный от гнева, и орал что-то про разбитую чашку, про неаккуратность, про «растёшь тряпкой». Мать стояла рядом, её лицо было искажено раздражением: «Вечно ты всё портишь, Джеффи! Ни минуты покоя!» Джефф, маленький, вредный на публике, но беззащитный дома, просто рыдал, повторяя «прости, прости, я не хотел». Что-то внутри Джека, та самая часть, что строила уютный домик для Уилла, сжалась в тугой, холодный узел ярости и боли. Он сбросил куртку и шагнул вперёд, встав между отцом и братом. — Пап, хватит, — сказал он ровным, низким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота, хотя внутри всё горело. — Ему шесть лет. Он не хотел. Это просто чашка. Отец резко обернулся к нему, его гнев мгновенно нашёл новую, более «достойную» мишень. — А ты где шлялся до вечера? Опять со своим... — он запнулся, брезгливо морщась, не находя подходящего слова для Уилла, о котором, видимо, уже дошли какие-то слухи. — Со своим придурком? Не учишь меня жизни! Ты сам ещё сопливый! Идиотскую будку в гараже разбирал, чтобы для своего дружка домик строить? Позорище! — Не трогай его, — сквозь зубы проговорил Джек, имея в виду Уилла, но его слова наложились на плач Джеффа. — Я где хочу, там и трону! — завопил отец, и его рука врезалась пощечиной Джеку. Не со всей силы, но достаточно громко и унизительно. — Это мой дом! И вы оба будете делать то, что я говорю! А не то я вас... Джек даже не пошатнулся. Он просто принял удар, ощутив знакомое жжение на щеке. Его серые глаза, обычно такие спокойные, метнули в отца молнию чистого, немого презрения. Он наклонился, подхватил рыдающего Джеффа на руки — братик тут же вцепился ему в шею, — и, не сказав больше ни слова, прошёл мимо орущих родителей в их общую спальню. Он запер дверь на задвижку, которую сам же и прикрутил несколько лет назад. Посадил Джеффа на кровать, достал из-под неё тайник с шоколадкой и влажными салфетками. — Всё хорошо, Джефф. Всё хорошо, — повторял он тихо, вытирая брату грязные от слёз и соплей щёки. — Они просто устали. Не слушай их. Он укрыл брата одеялом, включил ему старый портативный радиоприёмник на тихую волну со старыми шлягерами, которые тот любил. Через десять минут Джефф, вымотанный слезами, уснул. Джек сидел на краю своей кровати, прислушиваясь к затихающим за дверью ругательствам родителей. Щека горела. Но внутри горело сильнее. Горела ярость. Горела боль. И горела тоска. Тоска по тому тёплому, тихому, светлому пространству, которое он создал своими руками. По тому, как Уилл смотрел на него сегодня — с благодарностью, с удивлением, с таким чистым, незамутнённым чувством, которого Джек никогда не видел в глазах своих родителей. В их домике не было криков. Не было страха. Не было ударов. Там было принятие. Там была безопасность. Там был... Уилл. И в этот момент, сидя в своей клетке, слушая храп брата, Джек понял что-то ещё. Его чувства к Уиллу были не просто влюблённостью. Они были спасением. Уилл и их домик были маяком, единственным светлым местом в кромешной тьме его собственной жизни. Защищая Уилла в школе, строя для него дом, он в каком-то смысле защищал и отстраивал самого себя — ту часть, которая ещё верила в доброту, в уют, в возможность другой жизни. Он закрыл глаза и представил мягкий свет гирлянд, тёплый ковер под босыми ногами и зелёные глаза Уилла, полные слёз счастья. Это был его щит. Его молитва. Его причина терпеть всё это дерьмо дома и приходить в школу с высоко поднятой головой. Уилл думал, что Джек его спаситель. Но правда была в том, что Уилл, сам того не ведая, спасал Джека каждый день. Просто своим существованием. Просто тем, что он был.Родители Джека действительно были обеспеченными по меркам Хоукинса. Его отец был не просто механиком, а владельцем успешной авторемонтной мастерской, а мать управляла небольшой сетью кафе. Их дом был одним из самых аккуратных в районе, с зелёным газоном и новым автомобилем в гараже. Но внутри, за фасадом благополучия, скрывалась токсичная атмосфера перфекционизма, эмоциональной скупости и жестоких, непредсказуемых вспышек гнева. Вещи здесь ценились выше чувств, а репутация — выше счастья детей. Когда Джефф, его младший брат с тёмными волосами и огромными, теперь уже сонными голубыми глазами, проснулся и копошился в кровати, Джек уже сидел на своём месте, глядя в потолок. — Джек? — прошептал Джефф. — Да, малыш. — Кушать хочу. Джек кивнул. Это был их ритуал после таких сцен. Он поднялся, прислушался. За дверью в гостиной ещё доносились приглушённые, но резкие голоса родителей. Они уже не кричали, а «выясняли отношения» — холодно, ядовито, обмениваясь упрёками. Еда в такой обстановке была невозможна. — Ладно. Сиди тут, — сказал Джек. Он беззвучно вышел в коридор и прошмыгнул на кухню, стараясь не попадаться на глаза. Родители, увлечённые взаимными обвинениями, его не заметили. Он быстро открыл один из верхних шкафчиков (куда Джефф не мог дотянуться) и достал оттуда тайник — небольшую коробку с «неположенными» лакомствами: несколько шоколадных батончиков, пачка печенья, пастила. Он взял два батончика и так же бесшумно скрылся. Вернувшись в комнату, он протянул один Джеффу. Лицо братика озарилось восторгом, мгновенно затмив следы слёз. — Тссс, — предупредил Джек, садясь рядом с ним на кровать. — Наше секретное оружие. Они развернули шоколад, отламывали по кусочку и ели молча, прислушиваясь к затихающему гулу ссоры за стеной. Потом Джек включил их старый, поцарапанный портативный телевизор с крошечным экраном, который им «подарили», когда купили новый, большой для гостиной. Он покрутил антенну, поймав размытый сигнал канала, где показывали повторы старых мультфильмов про супергероев. Джефф придвинулся к нему, прислонив голову к его плечу, уже спокойный, поглощённый яркими картинками и сладким вкусом во рту. Джек обнял его за плечи, чувствуя, как его собственное внутреннее напряжение потихоньку спадает. В этой маленькой комнате, пахнущей шоколадом и пылью от телевизора, под звуки глупого мультика, они были в безопасности. Они были командой. Именно здесь, в этих тихих ритуалах с братом, Джек отточил своё умение создавать уют. Он научился находить и прятать маленькие радости, создавать островки спокойствия в море хаоса. Их комната с задвижкой на двери, тайник со сладостями, старый телевизор — всё это было его первой, примитивной версией «домика». Потом он построил его для Уилла — более совершенный, красивый, настоящий. Но суть была та же: создать пространство, где можно дышать, чувствовать тепло и быть собой, не боясь осуждения или боли. Глядя на Джеффа, увлечённого мультиком, Джек думал об Уилле. Он представлял, как тот сейчас, наверное, тоже сидит в их домике, рисует или слушает музыку. Мысль о нём приносила странное успокоение. Уилл был его второй, взрослой версией такого же «тайного убежища». Только там не было страха, что родители ворвутся с криками. Там была только тишина, гирлянды и взаимное понимание. Он закончил свой батончик и вытер руки. Он был защитником. Для Джеффа. Для Уилла. И, может быть, немного — для самого себя, создавая эти маленькие миры, где он мог позволить себе чувствовать что-то, кроме настороженности и ответственности. Он был не из бедной семьи, но его богатство заключалось не в деньгах, а в этой тихой, упрямой способности находить и создавать свет даже в самой густой тьме. И делиться им с теми, кого любил.На следующий день Джек вернулся домой позже обычного. Он и Уилл провели весь день в своём домике: дорисовывали детали, слушали новые кассеты, просто болтали, лежа на мягких подушках и наблюдая, как за окном садится солнце. В душе у Джека было непривычное, хрупкое спокойствие, почти счастье. Он нёс его с собой, как драгоценный, тёплый светильник, пытаясь защитить от холодного вечернего воздуха. Он открыл дверь в дом — и светильник внутри него погас. В гостиной, в полной, гнетущей тишине, сидели его родители. Не смотрели телевизор. Не читали. Они просто сидели и ждали. Отец — в своём кресле, мать — на краю дивана. Их лица были каменными. Воздух был густым от невысказанного гнева. — Наконец-то соизволил появиться, — холодно сказал отец, даже не глядя на него. — Где был? — С другом, — коротко ответил Джек, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он почувствовал, как привычная, ледяная маска опускается на его лицо. — С каким другом? — в голосе матери прозвучала ядовитая интонация. — С тем извращенцем Байерсом? Опять? — Его зовут Уилл, — сквозь зубы проговорил Джек, делая шаг к лестнице. — И мы занимались проектом. — Проектом? — отец резко встал. — Ты весь день пропадаешь бог знает где, а тут у нас по соседству видели, как ты таскаешь доски и какой-то хлам на пустырь! Ты что там, бордель для таких же уродов обустраиваешь? Наш фамильный лес, кстати, ты использовал? Я тебе сто раз говорил — это имущество для дела, а не для твоих игр! Это была та самая «мелочь». Не разбитая чашка, а несколько досок из гаража, которые Джек взял месяцами ранее и уже давно заменил. Повод. Всегда находился повод. — Это были старые доски, они никому не нужны, — попытался объяснить Джек, но его уже перебили. — Ты мне не указывай, что нужно, а что нет! — заорал отец, подходя ближе. Его лицо побагровело. — Ты позоришь нашу семью! Связываешься с отбросами! Тратишь время на ерунду вместо учёбы! Мы обеспечиваем тебя всем, а ты… — Я ничего не просил! — сорвался наконец Джек, его ледяное спокойствие дало трещину. — Я просто хочу… — Молчать! — взревел отец. — Ты будешь делать то, что мы скажем! И первое — ты бросаешь эту дружбу! Слышишь? Никаких больше встреч с этим Байерсом! В этот момент что-то внутри Джека сломалось. Уилл и их домик были не просто «дружбой». Это было единственное, что удерживало его от края. Он не мог это отдать. Не позволит. — Нет, — сказал он тихо, но чётко. — Не брошу. Это было как красная тряпка для быка. Отец двинулся вперёд. Мать вскрикнула что-то вроде «да как ты смеешь перечить!», но не встала, чтобы остановить мужа. Всё произошло быстро. Отец схватил Джека за руку, рванул его к себе. Первый удар пришёлся в плечо, тяжелый, тупой. Второй — кулаком в бок, заставивший выдохнуть воздух. Джек не сопротивлялся физически. Он знал, что это только хуже. Он просто согнулся, стараясь защитить голову и живот, принимая удары, которые сыпались на его спину, плечи. Он не плакал. Он стиснул зубы и ушёл в себя, в ту самую тихую, недосягаемую крепость, которую он построил внутри за годы. Орали они оба. Отец — что-то про «исправление», про «твёрдую руку». Мать — про неблагодарность и позор. Когда отец, выдохшись, отступил, Джек медленно выпрямился. Всё тело горело. Он чувствовал, как на спине и боках наливаются будущие синяки. Он посмотрел на родителей — на отца, тяжело дышащего от гнева, на мать, смотрящую на него с холодным осуждением, как на испорченную вещь. Без единого слова он повернулся и пошёл наверх, в свою комнату, стараясь идти ровно, хотя каждое движение отзывалось болью. Он запер дверь на задвижку. Джефф, сидевший на своей кровати с игрушкой, замер, увидев его лицо и то, как он двигается. — Джек?.. — испуганно прошептал малыш. — Всё хорошо, малыш, — сипло сказал Джек, садясь на свою кровать и закрывая лицо руками. — Всё хорошо. Но ничего не было хорошо. Физическая боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Единственным тёплым, живым пятном в этой пустоте теперь был Уилл. Их домик. Мягкий свет гирлянд, тёплый ковёр, зелёные глаза, полные понимания. Он знал теперь наверняка: его настоящий дом, его единственная настоящая семья — там, на пустыре, в перестроенном вагончике. С этим мальчиком, которого он полюбил. А здесь, в этом аккуратном, благополучном доме с зелёным газоном, он был просто узником. И сегодня стены этой тюрьмы стали ещё выше и холоднее. Но зато теперь у него было ещё больше причин бороться. Ради того света, что ждал его завтра. Ради Уилла.Три дня. Три дня он ходил со скрываемыми под одеждой синяками, каждый вечер возвращаясь в дом, который теперь казался ему полем мин. Он молча терпел ядовитые замечания за завтраком («Опять молчишь? Или у тебя с твоим другом общие секреты?»), игнорировал презрительные взгляды. Но на четвертый день у них нашлась новая «мелочь». Не вымытая до блеска тарелка (хотя посудомоечная машина стояла тут же). Не разбросанные вещи (их комната была аскетично чистой). А... школьное сочинение Джека, которое мать случайно увидела в его рюкзаке. Сочинение было о важности «личного пространства и права на приватность». Для них это было не философское эссе. Это был вызов. Манифест. — Так-так, — отец зашёл в его комнату без стука, держа в руках листок. Лицо его было багровым от возмущения. — «Право на приватность»? Это что, намёк? Ты что, в своей комнате чем запрещённым занимаешься, что тебе «приватность» нужна? С Байерсом, что ли, тут планируете встречи? Джек, сидевший за столом, медленно поднял голову. В его глазах, обычно таких спокойных, что-то затлело. Ярко-красная точка. — Отдай, — тихо сказал он. — Не отдам! Это моя бумага, в моём доме! — крикнул отец. — И ты объяснишь, что это за бред ты тут написал! Мы тебя кормим, одеваем, даём всё, а ты о каких-то правах заводишь! Неблагодарная свинья! Мать стояла в дверях, скрестив руки, и её лицо выражало то же самое холодное неодобрение. И тут в Джеке что-то сорвалось. Та самая плотина, что сдерживала годы унижений, страха, одиночества и ярости, рухнула. Он встал так резко, что стул с грохотом упал назад. Голос, который всегда был таким ровным, вырвался наружу хриплым, срывающимся на крик потоком. — ВСЕГДА! — закричал он так, что, казалось, содрогнулись стены. — ВЫ ВСЕГДА ИЩЕТЕ ЭТУ ЧЁРТОВУ ПРОБЛЕМУ! ВСЕГДА! ЧТОБЫ ДОЕБАТЬСЯ! Он тыкал пальцем в воздух, его тело тряслось от неконтролируемой ярости. — Тарелка не так вымыта! Тон не тот! Взгляд не тот! Слишком тихо! Слишком громко! Друг не тот! Мысли не те! Я ДЛЯ ВАС ВСЕГДА НЕПРАВИЛЬНЫЙ! Он сделал шаг вперёд, и отец, привыкший к его покорному молчанию, на секунду отступил от этой внезапной, дикой силы. — Вы не даёте мне НИЧЕГО, кроме еды и крыши! А любви, понимания, поддержки — НОЛЯ! Вы думаете, что дом — это когда стены и мебель? Дом — это когда ТЕБЯ ПРИНИМАЮТ! А здесь... здесь просто клетка! И вы — мои тюремщики! Он выкрикивал это, обнажая самую ранимую, спрятанную глубоко часть своей души. Он говорил о страхе Джеффа, о своём одиночестве, о том, как они своим перфекционизмом и злостью выжигали в нём всё живое. Он говорил правду. Громко, некрасиво, отчаянно. И эта правда, как и следовало ожидать, не была услышана. Она была воспринята как дерзость, как плевок в лицо. Сначала его мать закричала в ответ, что-то про неуважение, что они «жизнь за него положили». А потом отец, оправившись от шока, набросился на него. На этот раз не просто «для воспитания». На этот раз с настоящей, животной яростью, оскорблённого в своей незыблемой власти тирана. Удары были тяжелее. Целенаправленнее. Джек, обессиленный своим же эмоциональным взрывом, почти не сопротивлялся. Он только прикрывал голову, падая на пол, и сквозь гул в ушах слышал крики и чувствовал удары по рёбрам, спине, ногам. Это было не просто наказание. Это было уничтожение. Попытка физически задавить этот вырвавшийся наружу протест, эту опасную правду. Когда всё закончилось, он лежал на полу, свернувшись калачиком, каждый вздох причинял острую боль в боку. В комнате стояла тишина, нарушаемая только его тяжелым, прерывистым дыханием и удаляющимися шагами родителей. Дверь в комнату была захлопнута. Через несколько минут к нему подкрался Джефф, бледный как мел, с глазами, полными ужаса. — Джек... — он заплакал. — Не плачь, малыш, — прошептал Джек, и его губы нащупали вкус крови — он прикусил щеку при ударе. — Всё... всё нормально. Но ничего не было нормально. Он переступил черту. Он показал им свою боль, свою уязвимость, и они использовали это против него. Его крик не принёс освобождения. Он принёс только новую, более страшную тюрьму боли и осознания полной, абсолютной беспомощности в этом доме. Но где-то глубоко, под слоями физической агонии и душевного опустошения, теплилась одна мысль. Мысль об Уилле. О зелёных глазах. О тёплом свете гирлянд. О ковре, на котором можно стоять босиком. Он высказался здесь, и его избили. Но там, в другом месте, его слова, его чувства, его правда — были бы услышаны. Были бы приняты. Это знание было одновременно единственным утешением и самой острой болью. Потому что оно показывало, насколько далек он от своего настоящего дома. И как отчаянно ему нужно было до него добраться.Внизу, в гостиной с безупречной чистотой и дорогой, но бездушной мебелью, родители Джека сидели с бокалами вина. Алкоголь был редким гостем в этом доме — ещё одна часть фасада контроля, — но сегодня они сделали исключение. Напряжение висело в воздухе густым, едким туманом. Отец, всё ещё красный, но уже не от ярости, а от смущения и остаточного адреналина, тянул вино большими глотками. — Совсем от рук отбился, — проговорил он хрипло, больше в пространство, чем жене. — Кричит на нас. Такое высказал... Такое! — Я знала, что эта дружба ни к чему хорошему не приведёт, — отчеканила мать, её голос был холодным и отстранённым, будто она анализировала провал бизнес-проекта. — Этот Байерс... от него только дурное влияние. Джек всегда был сложным, но тихим. А теперь... слова какие-то, идеи. «Право на приватность». Это что, из тех их разговоров? В её голосе сквозил намёк на то самое, о чём все шептались в школе, но что они никогда не произнесут вслух в своём «приличном» доме. Слово «гей» было табу, ещё более страшное, чем «неуважение». — Я не знаю, что с ним делать, — сказал отец, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а растерянность настоящего диктатора, столкнувшегося с восстанием. — Я дал ему всё! Работаю не покладая рук, чтобы у них было будущее! Чтобы они не знали, что такое нужда! А он... он называет нас тюремщиками! Он ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Он не понимает, что такое настоящие проблемы, — согласилась мать, поправляя складку на юбке. — Мы же из лучших побуждений. Строгость — это любовь. Мы не хотим, чтобы он свернул не туда. Как этот... его друг. Над которым весь город смеётся. Она произнесла это со странным удовлетворением, как будто трагедия Уилла была удобным оправданием их жестокости по отношению к собственному сыну. «Смотри, к чему приводит вседозволенность и неправильное влияние». — Может, в ту военную школу отправить? — мрачно предложил отец. Идея повисла в воздухе, зловещая и притягательная в своей простоте. Убрать проблему. Перековать. Сделать из мягкого, «испорченного» мальчика жёсткого солдата. Но тут мать, которая секунду назад с холодным одобрением кивала, нахмурилась. Её практичный, деловой ум, всегда оценивающий риски и вложения, столкнулся с эмоциональной угрозой. — Подожди, — сказала она, отставляя бокал. — Но... Джеку же только тринадцать. Куда в военную? Туда с шестнадцати, если не с семнадцати берут. И то не во все. Отец замер, его гневная решимость наткнулась на бюрократическую стену реальности. Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от неудобного факта. — Ну, есть же... интернаты. Строгие. Спортивные лагеря на всё лето. Что-то найдём. Но запал уже спал. Его предложение оказалось не готовым планом, а лишь гневной фантазией, вырвавшейся наружу. Он чувствовал себя глупо. — На всё лето... — задумчиво протянула мать, и в её глазах загорелся уже другой, не менее холодный огонёк. — Это можно рассмотреть. Убрать его из этого... окружения. Разлучить с тем Байерсом. Пусть на свежем воздухе, среди нормальных мальчишек, думает о своём поведении. А там... посмотрим. Может, и военную школу позже, если не исправится. Они снова вернулись к обсуждению, но теперь уже более приземлённо, как два менеджера, планирующие корпоративную перестройку непокорного отдела. Угроза стала менее немедленной, но от этого не менее реальной. Теперь это был не сиюминутный гнев, а продуманная стратегия: изоляция, «перевоспитание» в правильной среде, постоянное давление. — А пока... — отец тяжко вздохнул. — Надо держать его в ежовых рукавицах. Никаких поблажек. Никаких ночёвок у «друзей». Домой сразу после школы. Уроки. Домашние обязанности. Все карманные деньги под контроль. Будем мониторить. — И телефонные разговоры, — добавила мать. — Если он будет звонить тому... тому мальчику, мы это узнаем. Их разговор сменил тональность: от яростной реакции на бунт к холодному, методичному плану по подавлению и контролю. Они не сомневались в своей правоте. Они были уверены, что спасают сына от него самого, от «дурного влияния», от того, чтобы он «свернул не на ту дорожку». Их любовь (если это можно было так назвать) проявлялась в железной хватке, которая должна была сломать всё лишнее и ненужное в нём, чтобы получился «правильный» человек. Человек, которым они могли бы гордиться. А наверху, в своей комнате, Джек, не слыша конкретных слов о летнем лагере, но чувствуя ледяное, неумолимое намерение, исходящее снизу, понимал главное: тиски сжимаются. Его маленький мир — комната с Джеффом, школа, и, самое главное, его домик с Уиллом — находится под угрозой полного уничтожения. Свобода, которую он так ценил и которую только-только начал обретать, могла быть отнята в любой момент. Это знание было горше свежих синяков. Потому что это была угроза не его телу, а его душе. Угроза тому единственному свету, что у него был. И это означало, что времени на раскачку у него не осталось. Ему нужно было что-то делать. Искать выход. Держаться за Уилла ещё крепче. Или... готовиться к побегу.Дверь в комнату Джека открылась без стука. Родители стояли на пороге, как судьи, выносящие приговор. Отец скрестил руки на груди, мать держала руки по швам, её лицо было бесстрастным. — Мы приняли решение, — начал отец, без преамбулы. Его голос звучал официально, будто он зачитывал постановление. — Этим летом ты едешь в лагерь. «Строгий порядок». Для мальчиков. На всё лето. Два с половиной месяца. Там тебя приучат к дисциплине, труду и нормальному общению. Исправят. Слова «на всё лето» и «исправят» повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как свинцовые гири. Это был не временный отрыв. Это была конфискация. Конфискация его свободы, его планов, его единственного шанса на нормальное, счастливое лето с Уиллом. Весь июнь, июль, август — вычеркнуты. Заменены на ад «исправления». Джек, сидевший на кровати с книгой, замер. Всё внутри него сначала похолодело, а потом вспыхнуло белым, яростным пламенем. Он вскочил. — НЕТ! — его голос сорвался на крик сразу, без предупреждения, заряженный чистой, животной паникой. — Я НЕ ПОЕДУ! НА ВСЁ ЛЕТО?! ВЫ С УМА СОШЛИ?! — Ты куда поедешь, мы так решили! — рявкнул отец, но Джек его уже не слышал. Он выпаливал факты, как из автомата, его речь была сбивчивой, но невероятно плотной по смыслу: — Это пытка! Два с половиной месяца в какой-то тюрьме для детей! Вы что, вообще меня ненавидите?! — У меня планы! У меня... проект! Мы с Уиллом... — он едва не выдал их домик, вовремя спохватившись. — У меня есть обязательства! — Это незаконно! Вы не можете просто взять и украсть у меня целое лето! Я... я позвоню в социальные службы! — Он хватался за соломинки, зная, что это слабая угроза, но другого у него не было. — А деньги?! Это же целое состояние! Чтобы меня там мучили?! Лучше отдайте эти деньги на благотворительность, это будет полезнее! — Джефф останется один! С вами! Вы его сведёте с ума за два месяца! Или вы его тоже в лагерь для малышей сдадите, чтобы не мешал?! — Он видел, как они переглянулись, и это лишь подлило масла в огонь. — Исправят?! МЕНЯ ИСПРАВЯТ?! — он закричал так, что, казалось, задрожали стены. — Я что, сломанный?! Я что, бракованный?! Я НИЧЕГО ПЛОХОГО НЕ СДЕЛАЛ! Я ПРОСТО НЕ ТАКОЙ, КАК ВЫ ХОТИТЕ! И ВЫ ЗА ЭТО МЕНЯ НА ВСЁ ЛЕТО В КОНЦЛАГЕРЬ?! Он задыхался, слёзы ярости и беспомощности наконец выступили на глазах, но он тут же смахивал их кулаком. — Вы просто хотите от меня избавиться! Чтобы не видеть! Чтобы не краснеть перед соседями! Это не про моё благо! Это про ваш стыд! Вы эгоисты! Родители стояли, оглушённые этим шквалом. Они ожидали сопротивления, но не такого тотального, эмоционального уничтожения их доводов. Мать попыталась вставить своё: — Джек, успокойся, это для твоего... — МОЕГО ЧЕГО?! — перекричал он её. — МОЕГО СЧАСТЬЯ?! НЕТ! МОЕГО УНИЧТОЖЕНИЯ! ВЫ ХОТИТЕ УНИЧТОЖИТЬ ТОГО, КЕМ Я ЯВЛЯЮСЬ! Отец, побагровев, сделал шаг вперёд, занося руку для удара, чтобы заткнуть этот крик. Но Джек не отпрянул. Он выпрямился во весь рост, подставив себя. — Давай! — прошипел он, и в его голосе была ледяная, безумная решимость. — Бей! Добей! А потом вези в лагерь! И я там первым же днём устрою такой бунт, что тебя заставят забрать меня обратно с позором и без гроша возврата! Я поклянусь! Я сожгу их казарму! Я ВСЁ РАЗНЕСУ! Это была не детская угроза. Это был взгляд обречённого человека, который предпочитал сгореть, но не сдаться. И в этом взгляде было что-то такое, что заставило отца замереть. Он увидел не своего сына, а незнакомца. Опасного незнакомца, которого они сами и создали. Наступила тяжёлая, давящая тишина. Джек тяжело дышал, плечи его ходили ходуном. — Я не поеду, — повторил он уже хрипло, но с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Вы можете пытаться. Но это лето вы у меня не отнимете. Они не сказали больше ни слова. Отец, фыркнув от бессильной злости, развернулся и вышел. Мать посмотрела на Джека ещё секунду — взглядом, в котором смешались страх, непонимание и что-то вроде испуга, — и последовала за мужем. Дверь закрылась. Джек остался один. Дрожь, сдерживаемая адреналином, наконец вырвалась наружу. Он рухнул на кровать, сжавшись в комок. Он выиграл эту схватку, запугав их. Но война была проиграна в тот момент, когда они вообще задумали это. Всё лето. Эти слова горели у него в мозгу. И теперь он знал: чтобы спасти своё лето, своего брата и себя, ему нужно нечто большее, чем истерики. Ему нужна настоящая стратегия выживания. И времени на её разработку почти не оставалось.Они вернулись через час. Не для обсуждения. Для оглашения приговора. Их лица были лишены даже той маски "блага", что была раньше. Теперь на них читалась только холодная, бескомпромиссная решимость сломить его любой ценой. Отец вошёл первым, не давая Джеку даже подняться с кровати. — Всё. Терпение лопнуло, — его голос был плоским, металлическим. — Лагерь — это было мягко. Ты едешь. На год. В военную школу-интернат. "Суворовское училище" для трудных подростков. Там с тобой разберутся. Там научат уважению и дисциплине. Поступление — с сентября. Слова «на год» и «военная школа-интернат» прозвучали не как угроза, а как приговор к пожизненному, отложенному на лето заключению. Год. Целый год. Не только лето. Вся его жизнь, всё, что он знал — школа, дом, Уилл, Джефф, их домик — стиралось на целых двенадцать месяцев. Его заменяли на казарму, муштру, издевательства и полную изоляцию. Джек не закричал. Не вскочил. Он просто сидел, и в его глазах погас последний проблеск паники. Осталось только ледяное, кристально-ясное понимание: это война на уничтожение. И они играют без правил. Он медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и невероятно острым, как лезвие бритвы. — Поступление с шестнадцати, — сказал он. — Мне тринадцать. Вы даже проверять не стали, да? Просто нашли самое страшное, что можно придумать, и швырнули в меня. Это не решение. Это истерика. Ваша. Отец дрогнул, но не сдался: — Найдём, куда возьмут. Заплатим. Для тебя сделаем исключение. — Заплатите, — кивнул Джек, и в его кивке была смертельная ирония. — Конечно. Деньги решают всё. Купите своему сыну год пыток. Отличное вложение. Прямо в психику. После этого вы получите либо зомби, либо инвалида. А скорее всего — человека, который будет ненавидеть вас до конца своих дней. Вы готовы к этому? К тому, что ваш сын вернётся и посмотрит на вас глазами, полными такой ненависти, что вам станет страшно засыпать в одном с ним доме? Мать побледнела. Джек продолжал, его слова падали, как удары топора: — Во-вторых, интернат. Значит, вы отказываетесь от родительских обязанностей на год. Передаёте их государству. По закону, это можно расценить как отказ от ребёнка. Я могу попытаться оспорить это через суд. Через того самого адвоката, которого вы наняли для своего бизнеса. Интересно, что он скажет? — Ты ничего не докажешь! — выкрикнула мать, но в её голосе уже прозвучала неуверенность. — Докажу. Записи из дневника. Синяки. Свидетели в школе, которые видели моё состояние после ваших "воспитательных моментов". Соседи, которые слышали крики. Мне есть что предъявить. И даже если я проиграю, скандал будет такой, что о вашем "благополучном" бизнесе и репутации можно будет забыть. Вы готовы к публичному позору? Он видел, как они обмениваются испуганными взглядами. Их козырь — репутация — оказался их же ахиллесовой пятой. — В-третьих, Джефф, — Джек произнёс имя брата с особой, ледяной нежностью. — Вы отдадите его на год в приют? Или оставите с собой? Если со мной так, то что вы сделаете с ним, когда я не смогу его защитить? Вы думаете, я уеду и забуду? Я каждый день буду звонить. И если с ним что-то случится, я найду способ вернуться. И тогда... — он не стал договаривать, но в его паузе было больше угрозы, чем в любом крике. Отец пытался что-то сказать, но Джек его перебил, вставая наконец. Он казался выше своих лет. — Вы не отправляете меня в военную школу, потому что я "трудный". Вы отправляете меня, потому что боитесь. Боитесь, что я расскажу всем, какие вы на самом деле. Боитесь, что я полюблю того, кого хочу. Боитесь, что вы не контролируете меня на все сто. Это ваш провал. Не мой. И вы пытаетесь заплатить деньги, чтобы ваш провал исправили чужие люди с палками. Это не родительство. Это трусость. Он сделал шаг к ним. Они инстинктивно отступили. — И последнее. Если вы действительно это сделаете... если вы отправите меня... то считайте, что у вас больше нет сына. Я сбегу. Из той школы, с первой же возможности. И вы меня больше не найдёте. И Джеффа вы тоже не увидите, потому что я заберу его с собой, когда приду за ним. А вы останетесь в своём идеальном, пустом доме с идеальной, пустой жизнью. И будете гадать, где ваши дети, и почему они вас ненавидят. Он закончил. В комнате стояла гробовая тишина. Его слова, холодные, точные и безжалостные, сделали то, чего не могли сделать крики: они напугали их по-настоящему. Не его эмоциями, а ледяной логикой последствий. Они увидели перед собой не мальчика, а стратега, готового вести войну на истощение, идущего на всё. Отец выдохнул, его плечи опустились. Он больше не смотрел на Джека как на непокорного сына. Он смотрел на него как на противника, которого невозможно победить, не уничтожив всё вокруг. — Выйдите, — тихо сказал Джек, уже не прося, а приказывая. — Или я начну звонить тому адвокату прямо сейчас. И они, не сказав больше ни слова, вышли. На этот раз походка у них была не уверенной, а сломленной. Джек закрыл дверь, щёлкнул задвижкой и прислонился к ней спиной. Внутри не было триумфа. Была пустота и леденящий ужас от того, на какую грань он только что ступил. Он пошёл ва-банк. Он сжёг все мосты. Но он отстоял свою линию. Пока. Он купил время. Но он знал, что эта война ещё не закончена. Она только перешла в тихую, подпольную фазу. И ему нужно было готовиться. Действовать. Пока у него ещё была возможность видеть Уилла, пока у него ещё был доступ к их домику. Пока он ещё мог что-то изменить.Их разговор внизу, на кухне, вёл уже не отец с матерью, а два напуганных, загнанных в угол и потому особенно опасных человека. Вино в бокалах уже не помогало. От былой «респектабельности» не осталось и следа. — Он не боится больше, — хрипло констатировал отец, глядя в стену. — Ни угроз, ни лагеря, ни даже военной школы. Он... он просчитал всё. Как компьютер. — Он ненормальный, — прошептала мать, её руки дрожали, когда она зажигала очередную сигарету (редкое для неё проявление слабости). — Такой холодный... Такие глаза... Это не наш сын. Пауза. В воздухе висела невысказанная, чудовищная мысль. Кто-то из них должен был её озвучить. — Может... — начала мать, не поднимая глаз, голос её был безжизненным. — Может, просто... сдать его? В тот приют для трудных подростков на окраине? Не интернат даже, а... просто детдом. Отец медленно повернул к ней голову. В его глазах не было возмущения. Был расчёт. — Там... — он прокашлялся. — Там, говорят, условия жёсткие. Персонал... не церемонится. Дети сами между собой... Он бы там быстро понял, что такое настоящие проблемы. Научился бы ценить, что у него было. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было молчаливое соглашение. Это уже была не «коррекция поведения». Это было предложение сдать своего сына в место, где его будут бить, чтобы его сломали. И их это не пугало. Их это... устраивало как возможное решение. Потому что это снимало с них ответственность. Они могли бы сказать себе и другим: «Мы всё перепробовали, но он совсем от рук отбился. Пришлось отдать в специализированное учреждение». И общество, возможно, даже кивнуло бы с пониманием. — Там он хотя бы... молчать будет, — тихо добавила мать, как будто оправдываясь перед самой собой. — Научится слушаться. А то здесь... этот его крик, эти взгляды... — И Джеффа не будет рядом, — мрачно добавил отец. — Не будет на него дурно влиять. Мы могли бы Джеффа... перевоспитать правильно, с чистого листа. В их логике не было места любви. Только контроль, страх перед «испорченной» репутацией и желание удобства. Джек, со своей «инаковостью», любовью к Уиллу и железной волей, был для них сбоем в системе, угрозой их хрупкому, выстроенному миру. И они были готовы выбросить этот «сбой» на свалку, в надежде, что там его либо почистят грубыми методами, либо... он просто перестанет быть их проблемой. Они не думали о том, что с ним там будет на самом деле. О побоях, унижениях, травле, которые могут сломать человека навсегда. Для них это был абстрактный «жёсткий режим», который должен был принести им покой. — Надо узнать, как это оформляется, — сказал отец уже более деловым тоном. — Анонимно. Через знакомых. Чтобы потом не было лишних вопросов. — Да, — кивнула мать, затягиваясь. — И... может, не сразу говорить, что это навсегда. Скажем, на реабилитацию. На полгода. Посмотрим. Их план обрёл черты. Бесчеловечный, циничный, но для них — логичный и спасительный. Они видели в этом выход. Избавление. Они не знали, что наверху, в тишине своей комнаты, Джек, прижав ухо к вентиляции или просто интуитивно чувствуя сдвиг в энергии дома, уже понял главное: его самые страшные подозрения подтверждаются. Они не остановятся. Они готовы на всё. Даже на то, чтобы уничтожить его физически и морально, лишь бы он перестал быть их проблемой. И это знание было страшнее любой военной школы. Потому что оно означало, что у него больше нет дома. Что эти люди — не семья. Это угроза. Самая серьёзная в его жизни. И теперь его единственный шанс — не просто сопротивляться. Ему нужно бежать. И сделать это нужно как можно скорее. Пока они не успели оформить бумаги. Пока у него ещё есть силы. Пока у него есть Уилл — его единственный настоящий якорь и, возможно, единственный союзник в этой войне за собственное выживание.Слова «завтра он отправляется» висели в воздухе тяжёлым, ядовитым обещанием. Родители не стали ждать утра, чтобы обсудить, убедить или даже просто объявить. Их решение было окончательным, и действовали они с холодной, бюрократической жестокостью. Джек, доведённый до полного изнеможения ссорой, эмоциональным взрывом и бессонницей, провалился в тяжёлый, без сновидений сон под утро. Его тело, привыкшее к постоянной боевой готовности, на этот раз подвело его. Они вошли в комнату около пяти утра, когда тьма за окном была самой густой. Отец нёс небольшой чемодан, который они купили специально для этого. Мать — свёрток с новой, дешёвой и безликой одеждой, купленной накануне в секонд-хенде — «казённое обмундирование» для их сына. Они работали быстро и молча. Отец, с силой, которой раньше не применял к спящему, перевернул Джека на живот и заломал ему руки за спину, не давая проснуться и начать сопротивляться. Мать в это время сунула ему под нос смоченную в чём-то резко пахнущем тряпку (эфир? сильное успокоительное? — они что-то раздобыли «по знакомству»). Джек, вдохнув, закашлялся, его тело дёрнулось в судороге, пытаясь сбросить отца, но сознание поплыло, стало ватным и неконтролируемым. Пока он боролся с накатывающей химической тьмой, они переодели его, как куклу, в безликие серые штаны и синюю футболку. Засунули ноги в новые, жёсткие и неудобные ботинки. Всё его — его одежда, его запах, его стиль — было стёрто. Он стал анонимным. Всё, что было в его комнате — книги, рисунки, кассеты, инструменты, фотография с Джеффом, — всё это они собрали в большие чёрные мешки для мусора. Не для того, чтобы взять с собой. Чтобы выбросить. Стереть все следы его личности из этого дома. Затем отец, тяжело дыша (не от усилия, а от нервного напряжения), взвалил полубессознательного Джека на плечо, как мешок с картошкой. Мать подхватила чемодан с жалким скарбом. Они прошли через тёмный дом, мимо закрытой двери комнаты, где спал ничего не подозревающий Джефф, и вышли к уже заведённой машине, стоявшей в гараже с открытыми задними дверями. Их не видели соседи. Небо только начинало светлеть на востоке, окрашиваясь в грязно-серый цвет. Джека бросили на заднее сиденье. Мать села сзади рядом, чтобы придержать его, если очнётся. Отец за руль. Машина бесшумно выкатилась из гаража и тронулась по пустынным утренним улицам Хоукинса. Джек пришёл в себя уже в дороге. От химического запаха тошнило, голова раскалывалась, тело было сковано неестественной слабостью. Он попытался пошевелиться, но мать тут же прижала его к сиденью. — Лежи, — сказала она голосом, не оставляющим сомнений. — Всё решено. Он посмотрел в запотевшее окно. Мимо проплывали незнакомые поля, леса. Они уже были далеко от города. От дома. От Уилла. — Куда... — хрипло прошептал он. — Туда, где ты наконец-то станешь нормальным, — отчеканил отец, не оборачиваясь. И Джек понял. Его не просто наказали. Его украли. У него отняли всё: дом, брата, свободу, будущее, которое он начал строить своими руками. Его вырвали из его жизни, пока он спал, и теперь везли в неизвестность, в место, предназначенное для того, чтобы сломать таких, как он. Он больше не пытался сопротивляться. Он просто лёг на сиденье и уставился в серый потолок машины. Внутри была пустота. Абсолютная. Они выиграли. Они сделали это. Они действительно сдали его, как ненужную вещь. Единственной мыслью, которая теплилась в этом ледяном вакууме, было лицо Уилла. Зелёные глаза. И их домик с жёлтыми гирляндами. Теперь это казалось сном. Красивым, невозможным сном, который приснился кому-то другому. Ему оставалось только надеяться, что Уилл поймёт. Что он не подумает, будто Джек его бросил. Что он... выживет. А машина тем временем ехала всё дальше и дальше, увозя его прочь от всего, что он любил, в холодный, безликий ад «исправления». Его история в Хоукинсе закончилась. Внезапно, жестоко и без права на прощание.Машина остановилась у высоких, унылых ворот из профнастила, увенчанных колючей проволокой. На табличке у въезда потускневшими буквами было выведено: «Государственное исправительное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа № 47». Никакого «лагеря». Никакого «училища». Исправительное учреждение. Слово висело в холодном утреннем воздухе, как приговор. Отец вышел, что-то сказал охраннику в будке, показал бумаги. Ворота со скрежетом отъехали. Машина медленно закатила на территорию, больше похожую на тюремный двор: голый асфальт, унылые двухэтажные корпуса с решётками на окнах, выцветшие физкультурные снаряды. Джека вытащили из машины. Его ноги, всё ещё слабые от препаратов, подкосились. Отец грубо подхватил его под руку и потащил к административному зданию. Мать шла следом, неся его чемодан, и смотрела прямо перед собой, ни на что не отвлекаясь, как будто совершала неприятную, но необходимую процедуру. Внутри пахло хлоркой, старым линолеумом и отчаянием. Их провели в кабинет к человеку в форме, но без погон — начальнику смены или воспитателю. У того было бесстрастное, натренированное лицо. — Новенький, — коротко сказал отец, подталкивая Джека вперёд. — Документы. Как договаривались. Мужчина кивнул, пробежался глазами по бумагам, бросил оценивающий взгляд на Джека — взгляд, в котором не было ни капли интереса к нему как к личности, только оценка «материала». — Понятно. Пройдёт адаптацию. Инструктаж получит. — Он махнул рукой в сторону коридора. — Койка в третьем бараке. С вещами туда. И тут Джек предпринял последнюю, отчаянную попытку. Он вырвался из хватки отца и бросился к двери. — НЕТ! Я НЕ ОСТАНУСЬ ЗДЕСЬ! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! Но его крик, который так пугал родителей дома, здесь был лишь частью рутины. Из-за двери тут же вошли два рослых санитара (или охранника — разницы почти не было). Они молча, без эмоций, схватили его, каждый под руку. Их хватка была железной, профессиональной. Отец даже не шелохнулся, чтобы помочь или помешать. Джека потащили. Он вырывался, бился, но его силы были на исходе, а их — несокрушимы. Его волокли по длинному, пустому коридору, его крики глухо отражались от голых стен. Он видел, как мимо проплывают закрытые двери с глазками, слышал приглушённые звуки из-за них. Его притащили в комнату для «первичного осмотра». Это была пустая комната с кафельным полом, столом и раковиной. Его прижали к стене. — Спокойно, новенький, — сказал один из них сиплым голосом. — Первый раз — предупреждение. Второй — изолятор. Понял? Джек, задыхаясь, кивнул, больше не в силах сопротивляться. Они заставили его раздеться догола, прошлись металлоискателем, осмотрели на предмет запрещённых предметов и татуировок (их не было), выдали казённую пижаму из грубой ткани и стоптанные тапочки. Потом — его личные вещи из чемодана. Всё перетряхнули, пересчитали, большую часть (кроссовки получше, даже простые шнурки) отложили в сторону «на хранение». Ему оставили минимум. И наконец, его повели в сам барак. Длинная комната с двумя рядами металлических коек, застеленных тонкими серыми одеялами. Воздух был спёртым, пахло потом и немытыми телами. На некоторых койках лежали или сидели другие подростки. Их взгляды, полные апатии, злорадства или такого же животного страха, встретили его. Никто не сказал ни слова. Его подтолкнули к свободной койке у дальнего конца, рядом с туалетом. — Твоя. Правила узнаешь у старших, — бросил охранник и ушёл, громко захлопнув дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче любого хлопка. Джек стоял, сжимая в руках жалкий сверток с казёнными вещами. Он оглядел это место — свою новую «дом». Решётки на окнах. Голые стены. Чужие, враждебные лица. Всё. Его жизнь, какая она была, закончилась. Его оторвали от всего, что он любил, и бросили в эту бетонную коробку. Он был один. По-настоящему один. Без Уилла. Без Джеффа. Без своего домика. Без будущего. Он медленно сел на жесткий матрас. Внутри была такая пустота, что даже боль отступала. Он просто сидел и смотрел в пол, пытаясь осознать невозможное. Его сдали. Его привезли сюда насильно. И теперь ему предстояло выживать здесь. В аду, устроенном его же родителями.Тишина в бараке длилась недолго. Как только звук шагов охранника за дверью затих, атмосфера из напряжённой апатии сменилась на любопытство, смешанное с агрессией. Новенький — это всегда событие, развлечение, а для некоторых — и возможность самоутвердиться. Первым поднялся с койки парень лет пятнадцати, крупный, с обритой налысо головой и скулами, будто высеченными из камня. За ним потянулись ещё двое — поменьше, но с таким же наглым, оценивающим взглядом. Они подошли к койке Джека, образовав вокруг него полукруг, отрезая путь к отступлению. — Ну что, красавчик, — начал лысый, его голос был низким и нарочито медленным. — Откуда ветром принесло? Джек не поднял головы. Он продолжал смотреть в пол, всем видом показывая, что не хочет разговаривать. Это было ошибкой. Один из прихвостней грубо пихнул его плечом. — Тебя спрашивают, мудила. Не тупи. Джек медленно поднял взгляд. Его серые глаза, обычно такие спокойные, теперь были пустыми, как два куска льда. В них не было ни страха, ни вызова — только полное, истощающее безразличие. — Хоукинс, — коротко бросил он. — О-о-о, — протянул лысый, обмениваясь усмешками с дружками. — Городок-то знаменитый. Там, говорят, то монстры, то дети-экстрасенсы бегают. Ты к какой банде примкнул? К монстрам или к психам? Сдавленный смешок прокатился по бараку. Джек промолчал. — Имя-то у тебя есть? Или тебя просто «новенький» звать будут? — Джек, — сказал он, нехотя. — Джек, — передразнил лысый. — А за что сюда попал, Джек? Родителей зарезал? Машину угнал? Или... — он наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дешёвой колбасой, ударило Джека в лицо. — Или ты из тех, кто с мальчиками любит баловаться? У нас тут такие не приживаются. Их быстро... исправляют. Этот намёк, знакомый до боли, заставил Джека внутренне сжаться, но внешне он не дрогнул. Он знал, что любая реакция — страх, гнев, оправдания — будет использована против него. — Родители сдали, — сказал он ровно, глядя куда-то в пространство над плечом лысого. — Потому что не слушался. Потому что не такой, как они хотели. Лысый задумался на секунду, как будто оценивая правдивость ответа. Потом хмыкнул. — Ну, семейные разборки — дело обычное. У меня отец тоже грозился сдать. Только я его опередил — табуреткой по башке. Вот и сижу. — Он снова пристально посмотрел на Джека. — А ты... ты не выглядишь как буйный. Тихий. Умный, что ли? Вон, даже книжку с собой не принёс. Или думаешь, тут и так всё умным кажется? — Не думаю ни о чём, — ответил Джек. — Я здесь. Всё. Эта отстранённость, это отсутствие страха и желания угодить начало раздражать лысого. Он привык, что новенькие либо лебезят, либо наглеют. А этот был как стена. — Ладно, — лысый выпрямился. — Правила наши простые. Уважай старших. Делись, если что присылают (хоть у тебя, я смотрю, и делить нечего). За свою койку отвечаешь — должен быть застелена, под ней чисто. И главное... не выёбывайся. А то здесь не мамочка, которая пожалеть прибежит. Здесь тебе быстро объяснят, где твоё место. Понял? Джек кивнул. Один раз. Чисто формально. Лысый, неудовлетворённый такой реакцией, но не найдя пока повода для эскалации, фыркнул и с парой дружков отошёл к своей койке, бросив на ходу: — Посмотрим, сколько ты тут продержишься, Джек из Хоукинса. Остальные обитатели барака, удовлетворив первичное любопытство, потеряли к нему интерес. Кто-то снова улёгся, кто-то тихо перешёптывался. Джек остался сидеть на своей койке. Он ответил на вопросы. Он выслушал правила. Но внутри он был не здесь. Он был далеко. В тёплом свете гирлянд, на мягком ковре, где звучала их музыка. Он смотрел в пустоту, но видел зелёные глаза Уилла. Это воспоминание было единственным источником тепла в этом ледяном аду. Единственной ниточкой, связывающей его с жизнью, которая теперь казалась невероятно далёкой и прекрасной. Он понимал, что эта первая проверка — лишь начало. Здесь его будут ломать. По-другому, чем родители, но с той же целью — стереть личность, подчинить, сделать удобным. И ему предстояло решить, как ему выжить. Сохранить хоть крупицу себя в этом месте, предназначенном для уничтожения всего человеческого. И эта борьба только начиналась. Самая тяжелая борьба в его жизни.Лысый, уже отходя, обернулся на полуслове, и на его лице появилась неприятная, предвкушающая улыбка. — А, да, забыл главную традицию, — сказал он, как будто вспоминая о приятном сюрпризе. — И ещё тебя здесь побреют. Налысо. Гигиена, понимаешь? И чтобы вши не заводились. И чтоб все равны были. Слова «побреют налысо» прозвучали для Джека не как гигиеническая процедура, а как акт ритуального унижения. Это был символ. Последний этап стирания личности. Его чёрные кудри — часть его образа, то, что Уилл иногда в шутку называл «тёмным облаком» — их хотели снять. Сделать его таким же безликим, как стены этого барака. Ледяное безразличие, в которое он пытался погрузиться, дало трещину. В его глазах мелькнула вспышка чистой, животной ярости. Он резко встал с койки, его кулаки сжались. — Что? — его голос был низким и опасным. — Слышал, красавчик, — усмехнулся лысый, наслаждаясь реакцией. — Бреют. Всех новеньких. Вечером после ужина зайдут парикмахеры. Не переживай, быстро. Не больно. Джек сделал шаг вперёд, и в его позе, в его взгляде было что-то такое, что заставило прихвостней лысого невольно отступить на полшага. — Какого хуя? — выговорил Джек сквозь зубы, и каждое слово было будто выбито из камня. — Нет. Я не буду бриться. В бараке воцарилась напряжённая тишина. Даже самые отстранённые обитатели подняли головы. Открытый отказ от «традиции» — это было серьёзно. Это был вызов не только лысому, но и негласным правилам всего этого места. Лысый нахмурился, его ухмылка сползла. — Тут не спрашивают, — сказал он, уже без издёвки, с плохо скрытой угрозой. — Тут говорят. — А я говорю — нет, — не отступил Джек. Его серые глаза сверлили лысого. — Это мои волосы. Это моё тело. Никто не имеет права их трогать без моего согласия. Это даже по вашим дурацким правилам, наверное, нарушение. Пусть идут нахуй, эти твои «парикмахеры». — Ого, — протянул кто-то с другой койки, не скрывая интереса. Лысый покраснел. Его авторитет был поставлен под сомнение при всех. — Ты тут не дома, сопляк, — прошипел он, делая шаг навстречу. — Тут решают не ты. Ты либо сам сядешь на стул и побреешься, как все, либо тебя побреют силком. А за сопротивление — изолятор. Хочешь в карцер в первую же ночь? Там тебе не только волосы поотрывают. Угроза изолятора была реальной. Джек знал, что физически он не сможет противостоять нескольким охранникам. Но сдаться... позволить им сделать это... это было бы хуже любого карцера. Это было бы внутренним поражением, капитуляцией всего, за что он боролся. Он стоял, грудью к груди с лысым, его дыхание было ровным, но ярость клокотала внутри, как лава. — Попробуйте, — сказал он тихо, но так, что слышно было в каждом углу барака. — Попробуйте взять меня силком. Я обещаю, кому-то из вас или из этих «парикмахеров» я успею разбить лицо или откусить ухо, прежде чем вы меня скрутите. А в изоляторе... я буду петь. Громко. Всю ночь. И утро. Пока меня не заткнут уколом. А очнусь — снова петь. Я сделаю вашу жизнь такой же адской, как вы пытаетесь сделать мою. Я не боюсь. Мне уже нечего терять. Он говорил без истерики. С холодной, безупречной убеждённостью человека, дошедшего до края. В его словах не было блефа. Он действительно был готов на всё. Лысый смотрел на него, и в его глазах впервые промелькнуло не просто раздражение, а неуверенность. Он видел буйных. Видел плакc. Но такого — тихого, холодного и абсолютно готового к самоуничтожению ради принципа — он не встречал. Связываться с таким было чревато проблемами не только здесь и сейчас, но и в будущем. — Сумасшедший, — наконец фыркнул лысый, отступая. Но отступая. — Ладно, герой. Сегодня тебя оставят. Но завтра придёт начальник смены. И с ним твои фокусы не пройдут. Он тебя либо побреет, либо сломает. Увидим, насколько ты крут. Он с негодованием развернулся и ушёл к своей койке, отводя глаза. Его прихвостни нерешительно потоптались и последовали за ним. Джек остался стоять. Его руки всё ещё были сжаты в кулаки. Он выиграл эту мелкую, но важную битву. Он отстоял своё право на свой облик, хоть и временно. Но цена была высока. Он сделал себя мишенью. Он показал, что не собирается подчиняться. И теперь весь барак знал: новенький — не обычный. Он — опасный. Он — проблема. И с проблемами здесь разбирались жёстко. Он медленно сел обратно на койку. Дрожь, которую он сдерживал, наконец вырвалась наружу. Но это была дрожь не страха, а предельного напряжения. Он купил себе одну ночь. Одну ночь со своими мыслями, со своими воспоминаниями, со своими кудрями — последним кусочком его прежнего «я». А что будет завтра... он не знал. Но он знал одно: они могут сбрить ему волосы. Они могут избить его. Они могут запереть в карцере. Но они не смогут сломать его волю. Не до конца. Потому что внутри, в самой глубине, горела одна мысль, одно имя, одна зелёная точка в кромешной тьме: Уилл. И ради мысли о нём, ради надежды когда-нибудь увидеть его снова, он готов был терпеть что угодно. И бороться до последнегоВечером, как и предупреждали, в барак вошли двое: один из охранников с электрошокером на поясе и здоровенный детина в заляпанном бритвой халате — «парикмахер». У него было тупое, привычное к сопротивлению лицо. — Который тут новенький, отказывается? — рявкнул охранник, окидывая взглядом комнату. Все взгляды автоматически устремились на койку Джека. Он не встал. Он сидел, смотря прямо на вошедших, его поза была неестественно прямой. — Встать! — скомандовал охранник, подходя. Джек медленно поднялся. Его серые глаза были двумя ледяными озерами. — Я не буду бриться, — сказал он ровно, без вызова, просто констатируя факт. — Тут не спрашивают, — парикмахер уже доставал из сумки шумную, старенькую машинку для стрижки. Они двинулись к нему. Джек знал, что не сможет победить их в открытой драке. Но он мог сделать процесс настолько дорогим и проблемным, что они, возможно, отступят. Он разработал простой план: неагрессивное, но абсолютно пассивное сопротивление, направленное на создание максимальных неудобств. Когда парикмахер протянул руку, чтобы схватить его за голову, Джек не отпрянул. Он просто обмяк. Не упал, а будто его кости растворились. Он стал тяжелым, неподъемным мешком, соскользнул на пол и улегся там, свернувшись калачиком, закрыв голову руками и втянув плечи. Он не бился, не кричал. Он просто не участвовал. — Эй, встань! — заорал охранник, пытаясь поднять его за куртку. Но Джек был невесомым и тяжелым одновременно — парадокс полного расслабления мышц. Парикмахер попытался придержать его голову, но Джек просто поворачивал её, следуя движению руки, как невероятно упрямая, но мягкая кукла. — Чёртов уёбок! — выругался парикмахер, пытаясь включить машинку и поднести к вихру. Но Джек, чувствуя жужжание, просто прижал голову к полу и накрыл её полностью руками и плечами, создав неприступный клубок из собственного тела. Они возились с ним минут пять. Охранник пытался разжать его пальцы, но те были сцеплены в мёртвый замок. Парикмахер тыкал машинкой в любую щель, но рисковал поранить кожу или зажать волосы, что было чревато жалобой (даже здесь формально существовали правила). Они пыхтели, краснели, обзывали его. Обитатели барака молча наблюдали, некоторые с трудом скрывали усмешки. Вид двух взрослых мужчин, безуспешно пытающихся побрить лежащего на полу и ничего не делающего подростка, был одновременно комичным и впечатляющим. — Всё, хватит! — наконец рявкнул охранник, вытирая пот со лба. — Карцер! Пусть там одумается! — Да пошёл он, — выдохнул парикмахер, с отвращением глядя на этот человеческий клубок. — Мне за это не платят. Если начальство захочет — пусть сами с ним возятся. Я таких психов не стригу. Охранник, понимая, что физически затащить этот неподъёмный «мешок сопротивления» в изолятор будет целой эпопеей, решил на месте. — Ладно! — крикнул он. — На сегодня хватит! Но наказание будет! Отбой через полчаса? Для тебя, мудила, отбой сейчас! И стоять в углу до утра! Без ужина! И завтра уборка всей помывочной в одиночку! Понял?! Джек, всё ещё лежа в клубке, не ответил. Он выиграл. Его не побрили. — Я сказал, понял?! — охранник пнул его ботинком в бок, не сильно, но ощутимо. — Понял, — донёсся из клубка глухой голос. Охранник, фыркнув от бессильной злости, махнул рукой парикмахеру, и они вышли, хлопнув дверью. Авторитет охранника был слегка подмочен, но дисциплина, в его понимании, была восстановлена через наказание. Джек медленно развернулся и сел на пол. Бок, куда пнули, ныл. Он был голоден. Впереди — ночь стояния в углу и целый день отвратительной работы в одиночку. Но на его голове по-прежнему были его чёрные кудри. Его маленькая, личная крепость устояла. Он поднялся и пошёл в указанный угол, прислонившись спиной к холодной стене. По бараку прокатился гулкий шёпот. Кто-то бросил ему одобрительный кивок. Лысый с его койки смотрел на него с новым, не лишённым уважения, непониманием. Джек стоял в темноте, чувствуя усталость во всём теле. Он заплатил цену. И заплатит ещё. Но сегодня он отстоял своё право на что-то своё. На частичку себя. И в этой победе, горькой и болезненной, была странная сила. Он доказал самому себе, что даже здесь, в аду, можно сопротивляться. Не всегда кулаками. Иногда — просто упрямством собственного тела и готовностью принять наказание. Он смотрел в темноту и думал об Уилле. Думал о том, как бы тот удивился, узнав, через что он прошёл ради того, чтобы сохранить свои «тёмные облака». Эта мысль согревала его холодную спину, прижавшуюся к стене, и придавала сил стоять всю долгую ночь.Ночь, проведённая стоя в углу, казалась бесконечной. Каждый мускул в теле Джека ныл от напряжения и неудобной позы. Голод сводил желудок спазмами — ужин, скудная баланда и кусок хлеба, прошёл мимо него. Он слышал храп и повороты других обитателей барака, чувствовал на себе их редкие, оценивающие взгляды в темноте. Но он не сломался. Он просто отключил часть сознания, уйдя внутрь себя, в воспоминания о тёплом свете гирлянд и звуках их музыки. Утром, после отрывистого звонка будильника и поверки, охранник грубо выдернул его из строя. — Ты, красавец, помнишь своё задание? Помывочная. До блеска. Пока не проверим — завтракать не идешь. Помывочная была адом из кафеля, ржавых труб и вездесущей, въевшейся годами грязи. Липкий слой мыльной пены смешанной с песком и чем-то неопознаваемым покрывал пол. Стены были в потеках извести и плесени. Вонь хлорки, затхлости и человеческих отходов стояла такая, что першило в горле. Джеку выдали тряпку, скребок, ведро с едкой, химически пахнущей жидкостью и огромную щётку. Никаких перчаток. «Чтобы лучше чувствовал труд», — усмехнулся охранник, оставляя его одного в этом кафельном склепе. Вместо того чтобы возмущаться, Джек... вздохнул. Он окинул взглядом этот беспорядок. И в его уме, привыкшем к механизмам и системам, заработал план. Он начал не с хаотичного мытья, а с анализа. Сначала — самый грязный угол, источник запаха (засорившийся слив). Он прочистил его палкой, нашёл засор. Потом — смыв основную грязь мощной струёй из шланга (вода была ледяной). Затем — методичная обработка стен сверху вниз, чтобы грязная вода стекала вниз. Потом пол, разбитый на сектора. Он работал молча, сосредоточенно, превратив отвратительную каторгу в инженерную задачу. Физический труд даже приносил странное облегчение — он вытеснял мысли, требовал полной концентрации на «здесь и сейчас». Руки вскоре покрылись химическими ожогами и ссадинами, спина горела, но он не останавливался. Через несколько часов в дверь заглянул тот самый лысый, которого звали Григорий (но все звали Грог). Он принёс свою миску с завтраком — холодную овсянку. — Эй, упрямец. Держи. Не помрёшь, пока не дочистишь. Джек остановился, выпрямив спину. Он смотрел на миску, потом на Грога. Это могла быть ловушка. Или проверка. Или... акт странной, вымученной солидарности. — Зачем? — хрипло спросил он. Грог пожал плечами. — Драться с администрацией — дело дурацкое. Но за своё стоять... это уважуха. Даже здесь. Ешь. Не отравлено. Джек медленно взял миску. Овсянка была холодной и безвкусной, но для его пустого желудка она была пищей богов. Он ел стоя, не отрываясь, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. — Спасибо, — сказал он, возвращая пустую миску. Грог кивнул. — Ты, я смотрю, не просто упрямый. Ты с головой. — Он оглядел почти чистую помывочную. — Работаешь системно. Редко кто так здесь делает. Обычно просто болтают тряпкой для вида. — Просто логично, — пожал плечами Джек. — Логика тут не в чести, — усмехнулся Грог. — Но может пригодиться. Осторожней, новенький. Ты себя отметил. Для одних — как стойкий оловянный солдатик. Для других — как заноза. Вторых больше. Он ушёл. Джек продолжил уборку. К полудню помывочная сияла (насколько это было возможно) пугающей, стерильной чистотой. Даже охранник, пришедший с проверкой, удивлённо присвистнул. — Ладно... зачёт. Иди завтракать. Опаздываешь — останешься голодным. День продолжился по расписанию: скудный обед, «трудовая терапия» (бессмысленная перетасовка ящиков в подсобке), два часа «воспитательной беседы» в актовом зале, где усталый педагог монотонно читал лекцию о долге и послушании. Но главное произошло вечером. Когда все вернулись в барак и началась своя, неформальная жизнь, к Джеку подошёл не Грог, а другой парень — тощий, с нервными глазами и шрамом над бровью. Его звали Лис. — Слышал, ты из Хоукинса, — начал он, не глядя прямо на Джека. — Да. — Там... там год назад вся эта история была. С пропавшим мальчиком. Потом с монстрами. Это правда? Джек насторожился. Любой интерес извне мог быть опасен. — Частично. Преувеличено. — А тот парень... Байерс. Его сейчас в школе мочат. Правда, что он... — Лис понизил голос до шёпота, — что он педик? Вопрос ударил Джека, как нож между рёбер. В его глазах вспыхнуло что-то такое, что Лис инстинктивно отпрянул. Но Джек взял себя в руки. — Не знаю. Не интересовался, — сквозь зубы произнёс он. — Просто... я оттуда же, из соседнего района. Слышал слухи. Жестко ему достаётся. Джек ничего не ответил. Он просто отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но внутри всё перевернулось. Даже здесь, в этой дыре, долетали слухи об Уилле. И они были всё те же — грязные, жестокие. Мысль о том, что Уилл страдает там один, без его защиты, была в тысячу раз мучительнее любого наказания здесь. Он лёг на свою койку, отвернувшись к стене. Сегодня он отстоял свои волосы и даже заслужил подобие уважения. Но эта маленькая победа была ничтожна перед огромным горем, которое он чувствовал: он был здесь, в заточении, а Уилл — там, в другом аду. И он ничего не мог с этим поделать. Он закрыл глаза и снова представил их домик. Теперь это было не просто воспоминание. Это стало целью. Призом. Местом, куда нужно вернуться. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило выжить. И найти способ сбежать. Не когда-нибудь. Как можно скорее. Потому что каждый день здесь был днём, когда Уилл мог не выдержать. И этого Джек допустить не мог.Слухи о строптивом новеньком, который не дал себя побрить и за ночь вылизал помывочную, дошли до самого верха. Вечером, когда барак затих в ожидании отбоя, дверь с грохотом распахнулась. Вошел не обычный охранник. Вошел Директор. Его звали Воронцов, и его боялись даже самые отпетые обитатели учреждения. Это был мужчина лет пятидесяти, с телом бывшего военного и холодными, как пуговицы на мундире, глазами. Он не кричал. Его тихий, размеренный голос был страшнее любого вопля. Он вошёл, и за ним, как тени, втиснулись два самых крупных охранника. В бараке воцарилась мёртвая тишина. Все замерли на своих койках, стараясь не привлекать внимания. Грог потупил взгляд. Воронцов остановился посреди прохода, его взгляд медленно прополз по рядам коек и остановился на Джеке. Тот сидел на своей койке, не вставая, и смотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни вызова — только то же ледяное, готовое ко всему спокойствие. — Куртис, — произнёс Воронцов. Его голос был ровным, металлическим. — Встать. Джек медленно поднялся. Он был на голову ниже директора, но казалось, будто они стоят друг напротив друга на одном уровне. — Мне доложили о твоём... нежелании соблюдать установленный порядок. Гигиеническую норму. — Это не гигиеническая норма, — тихо, но чётко сказал Джек. — Это ритуал унижения. Мои волосы чистые. Я не представляю санитарной угрозы. — Порядок есть порядок, — не моргнув глазом, парировал Воронцов. — Он здесь для всех одинаков. Твоё личное мнение никого не интересует. — Тогда это плохой порядок, — сказал Джек, и в бараке кто-то сдавленно ахнул от такой наглости. На лице Воронцова не дрогнул ни один мускул. — Ты считаешь себя умнее системы, мальчик? Умнее врачей, педагогов, которые это правило утвердили? — Я считаю, что у человека должно быть право на собственное тело, — ответил Джек. Он знал, что спорить бесполезно, но не мог молчать. — Хотя бы на волосы на голове. Воронцов помолчал, изучая его. — Интересно. Упрямство, подкреплённое каким-то... псевдоинтеллектуальным оправданием. Типично для некоторых типажей. — Он сделал едва заметный жест рукой. — Сегодня мы это исправим. Брить. Охранники шагнули вперёд. Но на этот раз Джек не стал пассивно сопротивляться. Он знал, что с этими — директорскими «волкодавами» — этот номер не пройдёт. Они сломают ему руки, если понадобится. Вместо этого он сделал нечто неожиданное. Он не отступил. Он шагнул навстречу Воронцову, сократив дистанцию до полуметра. Охранники замерли, не решаясь схватить его так близко к начальству. — Вы можете приказать им сбрить мне волосы, — сказал Джек, глядя прямо в холодные глаза директора. Его голос звучал настолько тихо, что слышно было только Воронцову и ближайшим охранникам. — Вы можете скрутить меня, связать, усыпить. Вы можете сделать это силой. Но вы не можете сделать так, чтобы я согласился. И каждый раз, глядя в зеркало, я буду видеть не вашу победу, а свидетельство вашего насилия. И каждый, кто увидит меня лысым, будет знать не то, что я «гигиеничен», а то, что меня сломали. Вы хотите, чтобы я был сломленным, директор? Или вы хотите, чтобы я был управляемым? Воронцов слегка прищурился. Его привыкший к страху, подчинению и открытому бунту ум столкнулся с чем-то новым — с холодной, почти дипломатической позицией, с аргументом, атаковавшим не силу, а сам смысл его действий. — Ты думаешь, твои философские упражнения что-то изменят? — спросил он, но в его голосе впервые зазвучал не риторический вопрос, а настоящее любопытство. — Нет, — честно ответил Джек. — Но они показывают, что вы имеете дело не с животным, которого нужно укротить, а с человеком, которого вы пытаетесь обесчеловечить. И это запятнает не меня. Это запятнает вас и вашу «систему». В отчётах вы напишете, что провели «гигиеническую процедуру». Но в памяти этого барака останется, как директор лично участвовал в насильственном бритье тринадцатилетнего мальчика, который не совершил ничего, кроме того, что не слушался родителей. Стоит ли эта «победа» такой цены? Наступила тяжёлая пауза. Охранники переглядывались, не зная, что делать. Обитатели барака затаили дыхание. Грог смотрел на Джека, широко раскрыв глаза. Воронцов медленно обвёл взглядом барак, как бы оценивая, как его воспримут эти десятки глаз. Его авторитет был абсолютным, но он был построен на страхе и предсказуемости. Этот мальчик вносил непредсказуемость. И публичное унижение, которое он описывал, действительно могло иметь неприятный резонанс даже в этой закрытой системе. Кто-то мог написать жалобу (были и такие каналы). Кто-то из проверяющих мог задать вопрос. Директор взвешивал не силу, а риски. — Твоя наглость граничит с глупостью, Куртис, — наконец произнёс он, и в его голосе снова зазвучала привычная ледяная власть. — Но... ты прав в одном. Твоё наказание уже было назначено и исполнено. Карцер и уборка. Гигиеническое состояние... будет отслеживаться отдельно. — Он повернулся к охранникам. — Машинку уберите. Его оставить в покое. На этот раз. Затем он снова посмотрел на Джека. — Но запомни, мальчик. Ты выиграл сражение, но не войну. У меня длинная память и много способов добиться дисциплины. Не заставляй меня применять их. Ты понятен? Джек кивнул. Еле заметно. Он стоял, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал всем телом, начинает прорываться наруху. Воронцов развернулся и вышел, не оглядываясь. Охранники, с облегчением и злостью, бросив последний грязный взгляд на Джека, последовали за ним. Дверь захлопнулась. В бараке на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Потом её нарушил долгий, свистящий выдох Грога. — Чёрт побери, — прошептал он с нескрываемым восхищением. — Он... он его уговорил. Джек не слышал. Он медленно опустился на свою койку, спрятав лицо в дрожащих руках. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и леденящий ужас от того, на какую грань он только что ступил. Он противостоял самому Воронцову. И выжил. Непобритый. Но цена... цена могла быть отсроченной и куда более страшной. Он показал себя не просто упрямцем, а опасным мыслителем, способным атаковать слабые места в аргументации самой власти. Таких либо ломали полностью, либо... использовали. И то, и другое было опасно. Он выиграл сегодня. Но, как и сказал директор, это было лишь сражение. Война за его душу, его личность и его возвращение к Уиллу только начиналась. И теперь он знал, что его главным оружием в этой войне будет не кулаки и не пассивное сопротивление, а его ум, его хладнокровие и его абсолютная, безумная готовность идти до конца. Ради одной-единственной цели: вернуться домой.После той ночи с директором статус Джека в бараке изменился. Он перестал быть просто «новеньким упрямцем». Он стал легендой. Той, о которой говорят шёпотом, с опаской и смутным уважением. Мальчик, который устоял перед Воронцовым и сохранил свои волосы. Для обитателей этого места, где любое проявление воли методично вытравливалось, он стал странным символом сопротивления. С ним начали общаться. Осторожно, с оглядкой на охранников и на Грога, который негласно стал его чем-то вроде покровителя. Первым после уборки подошёл Лис, тот самый, что спрашивал про Хоукинс. — Эй, — буркнул он, садясь на соседнюю койку во время «свободного часа». — Ты... ты реально не испугался? У Воронцова взгляд, от которого ссутся даже старожилы. Джек, чинивший разорванный карман на своей куртке самодельной иглой из скрепки, пожал плечами. — Испугался. Но страх — плохой советчик. — А какой хороший? — с искренним любопытством спросил Лис. — Расчёт, — коротко ответил Джек. — Нужно понять, чего боится не только ты, но и твой противник. Лис задумался, как будто ему впервые предложили такую сложную мысль. Потом кивнул и отошёл, но после этого стал часто заглядывать к Джеку, задавая странные, отрывистые вопросы о механике, о том, как устроены вещи. Оказалось, он любил разбирать и собирать всё, что попадало в руки, но не имел никакой системы. Потом подтянулся ещё один — тихий паренёк по кличке Крот. Он почти не говорил, только слушал, когда Джек что-то объяснял Лису про принцип рычага или про то, как работает замок на их двери (Джек изучил его в первый же день). Крот приносил Джеку лишнюю порцию хлеба, который ему удавалось стащить из столовой. Даже Грог теперь обращался к нему иначе. Не как к сопляку, а почти как к равному. — Слушай, Джек, — сказал он однажды вечером, отозвав его в сторону. — Ты головой работаешь. Это хорошо. Но ты стал заметным. Для Воронцова ты теперь не просто строка в отчёте. Ты — вызов. И он не оставит это так. Он либо сломает тебя по-тихому, либо попробует использовать. — Использовать? Как? — насторожился Джек. — Не знаю. Но у него здесь своя маленькая империя. Ему нужны умные руки. И управляемые головы. Ты показал, что голова у тебя есть. Теперь он будет проверять, управляема ли она. Будь осторожен. Не доверяй предложениям «посильной работы» или «перевода в лучшее место». Особенно если их передают через охранников. Это был ценный совет. Джек кивнул. Он и сам это чувствовал — затишье было обманчивым. Общение приносило не только пользу, но и боль. Лис, сам того не желая, постоянно возвращался к теме Хоукинса. Он слышал новые слухи от кого-то, кому звонили родственники. — Говорят, того Байерса в школе так затравили, что он вообще перестал появляться, — сообщил он как-то, жуя краюху хлеба. — А его друзья, те, что раньше с ним тусовались, вроде как разбежались. Один из них, Уилер, вообще с какой-то цыганкой-экстрасенсом встречаться начал, которая вернулась. Вообще отбитые у вас там дела. Каждое такое слово было ударом для Джека. Он представлял Уилла одного, загнанного, возможно, снова замкнувшегося в себе. И представлял Майка... с Эль. Сердце сжималось от острой, ревнивой боли и чувства беспомощности. Он был здесь, в клетке, а там рушилась жизнь человека, которого он любил. И он ничего не мог сделать. Иногда ночью, когда все спали, он лежал и строил планы. Не фантастические планы побега через подкоп (хотя он уже изучил слабые места в ограждении), а планы на «после». Если он когда-нибудь выберется отсюда, он найдёт Уилла. Он заберёт его. Из того ада, в который его загнали. Они уедут. Далеко. И построят свой дом. Настоящий. Не вагончик на пустыре. И он будет защищать Уилла всегда. Эта мысль была единственным, что согревало его в промозглом холоде барака. Но пока что реальность была иной. Он стал своим в этой маленькой, маргинальной группе изгоев внутри изгоев. Он получил уважение, но и приобрёл завистников. Он приобрёл информацию, но и стал мишенью для более изощрённого давления. Однажды, через неделю после инцидента, к нему подошёл неохранник, а какой-то клерк из администрации. — Куртис, тебе поручение. После отбоя — пройти в кабинет №14 к психологу. Беседа. Грог, услышав это, мрачно нахмурился. «Беседа с психологом» здесь редко была про помощь. Чаще — про оценку, прощупывание, а иногда и про особые «методы коррекции». Джек кивнул, ничего не сказав. Но внутри всё похолодело. Затишье закончилось. Война вступала в новую, более тонкую и опасную фазу. И на кону было уже не только его тело, но и его разум.Дни в исправительном учреждении сливались в однообразную, серую полосу: подъём, поверка, скудная еда, бессмысленный труд, «воспитательные» лекции, отбой. Но для Джека ночи стали временем самой важной работы. Пока барах храпел и стонал во сне, он лежал с открытыми глазами, и его ум, острый и отточенный годами выживания в другой, домашней тирании, работал на полную мощность. Он не просто мечтал о побеге. Он проектировал его. Шаг первый: Информация. Он стал незаметным наблюдателем. За неделю он выучил расписание смен охраны, отметил, кто из охранников халатнее (тот, что курит за углом склада в 2:15 ночи, отлучаясь ровно на семь минут). Он запомнил звуки: скрип какой двери, шаги по какому коридору, гул генератора, который включался на два часа с трёх ночи, заглушая другие звуки. Он изучил охранника на вышке у восточного забора — тот каждую ночь с часу до двух клевал носом, опираясь на пулемёт. Шаг второй: Карта. В уме он составил карту учреждения. Не ту, что висела в кабинете директора, а свою: с «мёртвыми зонами» камер наблюдения (тень от водонапорной башни, слепой угол у котельной), с маршрутом, где меньше всего освещения, с отметкой о слабом месте в заборе — там, где старые секции сварили поверх ржавых, и нижний край прогнил и отходит от столба. Он заметил это, когда их гоняли на уборку территории. Шаг третий: Снаряжение. Прямых ножей или отвёрток не было. Но Джек был мастером импровизации. Он стащил из столовой жестянку от консервов, заточил её край о бетонный угол в помывочной, спрятав в тайник под ослабевшей плиткой в туалете. Это было оружие и инструмент. Он разобрал свою ручку, оставив прочный металлический стержень. Собрал обрывки проволоки, найденные в мастерской. Сшил из обрывков ткани и резинок от перчаток простейшую сумку-пояс, которую можно было носить под пижамой. Шаг четвёртый: «Союзники». Он не доверял никому полностью, но ему нужны были глаза и уши. Лис, с его любопытством и способностью быть невидимкой, стал идеальным информатором. Джек дал ему задание: запоминать, кто и когда заступает на ночную смену на КПП, что говорят охранники между собой. В обмен он объяснял Лису, как починить сломанный транзисторный приёмник, который тот нашёл на свалке. Крот, молчаливый и незаметный, был идеальным курьером для мелких предметов и наблюдателем за внутренними двориками. Шаг пятый: Цель и срок. Цель была ясна: не просто сбежать с территории, а исчезнуть. Добраться до Хоукинса. До Уилла. Но для этого нужны были деньги, одежда, документы (или их отсутствие). Он прикидывал маршрут: пешком через леса до шоссе, затем — на попутках, ночью, избегая постов. Расстояние в сотни километров казалось пугающим, но не невозможным для человека, у которого нет выбора. Он установил себе срок: две недели. До следующего новолуния, когда ночь будет самой тёмной. Каждую ночь он мысленно проходил весь путь от своей койки до забора, пролезал в дыру (он рассчитал, что его худощавое тело пролезет), бежал тенью к лесу. Он представлял каждую кочку, каждый шорох. Но был и Шаг шестой, самый опасный: Отвлекающий манёвр. Побег одного человека, особенно того, за кем теперь следили, быстро заметят. Нужно было создать хаос. Идею ему подсказал старый, полузабытый навык отца: электрика. Генератор, который глох ночью... система аварийного освещения... если в нужный момент устроить короткое замыкание в определённом месте, это вызовет локальный блэкаут и панику ровно на те семь минут, когда халатный охранник курит. Но для этого нужен был доступ к электрощитку в подвале. Это казалось невозможным. Однажды ночью, лежа в темноте и прокручивая в голове схему проводки, он услышал, как Грог ворочается на соседней койке. — Не спишь? — тихо спросил Грог. — Нет. — Думаешь о побеге. Это было не вопрос, а утверждение. Джек замер. Грог прочитал его мысли. — Не отвечай, — хрипло сказал Грог. — Просто слушай. Электрощиток в подвале. Ключ от подвала висит у дежурного по корпусу, на крючке справа от двери, за спиной. Он смотрит телик с часу до двух. В это время ключ можно стащить и вернуть, если быть тенью. Но в подвале есть датчик движения. Ставят на время ремонта. Не знаю, работает ли. Джек не дышал. Почему Грог... — Мне здесь делать нечего, — тихо продолжил Грог. — Мой срок через три месяца. Но я видел, как сюда попадают такие, как ты. Тех, кого сдают свои же. Их ломают навсегда. Ты... ты можешь выжить снаружи. У тебя есть ради чего. У меня нет. Но я могу помочь одному побегу. Считай это... искуплением. Он умолк. Джек ничего не сказал. Просто кивнул в темноте, зная, что Грог его не видит, но почувствует. Теперь у него был ключ к самому сложному этапу. План из абстрактного стал осязаемым. Опасным, почти самоубийственным, но реальным. Каждую ночь он мысленно повторял всё, как мантру: «Тень от башни, скрип двери, семь минут, ключ, датчик, дыра в заборе, лес, шоссе, попутка, Хоукинс, Уилл». Этот план был его светом в темноте, его молитвой, его оружием. И он знал, что скоро наступит ночь, когда он перестанет его планировать и начнёт воплощать. Потому что каждая лишняя ночь здесь была ночью, когда Уилл мог сломаться там. И этого он допустить не мог. «Урок общественной адаптации» был самым ненавистным. Старший воспитатель, товарищ Марков, с лицом, высеченным из гранита разочарования, читал монотонным голосом о «нормах», «коллективе» и «благодарности государству». Обычно на этом уроке все сидели, уставившись в одну точку, стараясь стать невидимками. Но сегодня атмосфера была иной. Охранники по периметру класса стояли напряжённо, а Марков смотрел не на всех, а прицельно — на Джека. — Куртис, — раздался его ледяной голос. — К доске. В классе повисло напряжённое молчание. Вызов к доске здесь никогда не был про знания. Это была проверка на лояльность, на готовность повторять заученные догмы. Джек медленно поднялся. Его ноги, всё ещё слабые после ночных стояний в углу, едва держали его. Он вышел к деревянной, исчерченной доске. — Повтори основную мысль сегодняшнего материала, — приказал Марков. — О роли дисциплины в формировании полноценного гражданина. Джек взял в руки кусок мела. Он не стал сразу писать или говорить. Он повернулся и посмотрел на класс, потом на Маркова, потом на охранников. Его серые глаза были пустыми, как два озера в тумане. — Дисциплина, — начал он тихо, — это инструмент. — Громче! — рявкнул Марков. — Дисциплина — это инструмент, — повторил Джек, и его голос зазвучал чётко, без тени неуверенности. — Как молоток. Им можно построить дом. Им можно разбить череп. Всё зависит от того, в чьих он руках и с какой целью используется. В классе кто-то сдавленно кашлянул. Марков нахмурился. — Ты уходишь от темы. Говори о пользе дисциплины для личности. — Польза для личности, — продолжил Джек, как будто не слыша его, — возникает, когда дисциплина — это внутренний выбор. Когда человек понимает цель и согласен с ней. Слепая дисциплина, основанная на страхе и насилии... — он сделал паузу, глядя прямо на Маркова, — это не воспитание. Это дрессировка. Вы растите не граждан. Вы растите покорных животных. Или озлобленных нелюдей. — ХВАТИТ! — заорал Марков, багровея. Он кивнул охраннику у двери. Тот, не мешкая, подошёл к Джеку. В его руке был не дубинка, а небольшой, но грозный на вид электрошокер. Без лишних слов охранник приложил его к боковой части шеи Джека и нажал кнопку. Яркая, белая молния боли пронзила всё тело Джека. Мышцы свело судорогой, он дернулся, едва удержавшись на ногах, и глухой стон вырвался из его сжатого горла. Запах озона и горелой ткани повис в воздухе. В классе все замерли, глаза полные ужаса. Марков ждал, пока судороги у Джека немного отпустят. — Будешь повторять правильные мысли? — спросил он ледяным тоном. Джек, опираясь на доску, с трудом выпрямился. Голова гудела, в ушах звенело, а на шее пылал жгучий след от шокера. Но он поднял голову. И снова заговорил. Голос его был хриплым, срывающимся, но не сломленным. — Факт первый, — выдохнул он. — Боль не учит. Она только вызывает страх и ненависть. Вы не воспитываете. Вы калечите нервную систему. Это не педагогика. Это садизм под соусом «перевоспитания». ZZZZZAP! Второй разряд, в тот же бок. Сильнее. Джек согнулся пополам, упав на колено, вцепившись пальцами в пол, чтобы не закричать. Из глаз брызнули непроизвольные слезы. Он отдышался, поднимаясь, каждое движение давалось мучительно. — Факт второй, — он говорил, почти шепча, но в тишине класса было слышно каждое слово. — Система, которая боится вопросов и независимой мысли, — слабая система. Ей нужны не личности, а винтики. Но сломанный винтик... бесполезен. Вы делаете из нас брак. Марков, не в силах вынести этой холодной, аргументированной дерзости под пыткой, взревел: — Молчать, тварь! Ты ничего не понимаешь! — Факт третий, — перебил его Джек, поднимаясь во весь рост. Его лицо было бледным как смерть, но глаза горели. — **Вы боитесь. Боитесь, что если мы выйдем отсюда с мыслями, а не с выученными лозунгами, мы расскажем правду. Правду о том, что здесь происходит. О побоях. Об этом... — он кивнул на шокер в руке охранника. — Вы не исправляете. Вы пытаетесь запугать нас до полного молчания. Охранник, по сигналу Маркова, шагнул вперёд, чтобы ударить шокером снова, уже в живот. Но Джек, собрав последние силы, резко отпрянул и закричал. Не крик боли, а крик, полный такой чистой, неукротимой ярости и презрения, что охранник на секунду замер. — БЕЙТЕ! — закричал Джек, раскинув руки, как будто предлагая себя в жертву. — ЗАПОМНИТЕ! КАЖДЫЙ УДАР ТОКОМ, КАЖДАЯ ПОБОЯ — ЭТО ПРИЗНАНИЕ ВАШЕЙ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТИ! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ НИЧЕГО, КРОМЕ КАК БОЛЬНО! И ЭТО ВСЁ, ЧТО ВЫ СМОЖЕТЕ! Его крик эхом прокатился по классу. Даже Марков на мгновение онемел, поражённый не столько словами, сколько этой нечеловеческой, стоической готовностью принимать боль, но не сдаваться. Охранник всё же ударил. Третий разряд. Джек рухнул на пол, его тело билось в мелкой судороге. Он лежал, смотря в потолок, пытаясь поймать дыхание. В его голове, сквозь туман боли, проносились обрывки мыслей: «Уилл... гирлянды... ковёр... не сдаваться... ради него...» Марков, понимая, что дальнейшая экзекуция на глазах у всех может обернуться даже в этой системе неприятными вопросами (Джека ведь сюда сдали «благополучные» родители, на нём могли быть следы), махнул рукой. — В изолятор. На трое суток. Хлеб и вода. Чтобы одумался. Охранники грубо подхватили Джека под мышки и потащили из класса. Его ноги волочились по полу. Но прежде чем его выволокли за дверь, он успел встретиться взглядом с Лисом и Кротом. В их глазах не было страха. Был ужас, но также и немой, горящий вопрос: «Как? Как он может?» И в этом взгляде Джек увидел не только сочувствие. Он увидел семя. Семя сомнения в незыблемости этой системы. Он заплатил ужасную цену — три дня в карцере, возможно, новые проблемы со здоровьем. Но он посеял мысль. Не только о своей правоте, но и о том, что даже здесь, под током и дубинками, можно остаться человеком, который думает. И говорит. Даже если за это приходится платить собственной плотью и кровью. Его волокли в холодный, тёмный изолятор, но внутри, под слоями боли, теплилась странная, горькая победа. Он не сломался. Он не замолчал. И теперь, лежа на холодном бетоне карцера, он будет планировать свой побег с ещё большей яростью и решимостью. Потому что он должен был выжить. Он должен был вернуться. Чтобы рассказать миру правду об этом месте. И чтобы однажды обнять Уилла и сказать ему: «Я выстоял. Ради тебя. И теперь я никогда тебя не оставлю».Дверь изолятора захлопнулась с таким звуком, будто хлопнула крышка гроба. Полная, абсолютная темнота. Не та, к которой привыкаешь, а густая, вязкая, как смола. Холодный, голый бетон под спиной, от которого сразу же начало ломить кости. Воздух — спёртый, пахнущий плесенью, мочой и отчаянием предыдущих обитателей. Первые несколько часов сознание Джека было занято только болью. Каждая мышца горела памятью об ударах током. Голова раскалывалась. На шее и боку пылали жгучие, воспалённые отметины. Дрожь пробивала всё тело — от холода, шока и адреналинового отката. Он лежал, свернувшись калачиком в самом углу, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Хлеба и воды не принесли. Правила «хлеб и вода» означали, что принесут один раз в сутки, если не забудут. В этой темноте и тишине, нарушаемой только собственным неровным дыханием и стуком сердца в ушах, его разум начал сходить с ума. Но не так, как хотели бы они. Он не начал молить о пощаде или раскаиваться. Его мысли, отточенные как лезвие, стали его единственным оружием и убежищем. Он разговаривал с Уиллом. Вслух, шёпотом, который терялся в стенах. «Я держусь, — шептал он в темноту. — Ты там держись. Они могут бить током, но они не могут добраться до мыслей. До воспоминаний. Я помню наш домик. Помню гирлянды. Помню, как ты улыбался, когда я включил ту кассету с Cure. Я вернусь. Я обязательно вернусь». Он анализировал свой план побега. Вспоминал каждую деталь, каждую секунду будущего маршрута. Мысленно прокладывал его снова и снова, ища слабые места. «Тень от башни в 1:47. Скрип двери в подсобку — нужно масло, можно использовать жир из кухни, который Крот может достать. Семь минут курящего охранника — но он может изменить привычку. Нужен запасной вариант: отвлекающий шум. Можно сбросить что-то тяжёлое на другом конце корпуса...» Он разговаривал с директором Воронцовым в своём воображении, ведя диалоги, которых не было. «Вы думаете, что карцер сломит меня? — спрашивал он воображаемого противника. — Это всего лишь комната. Пустая. В ней нет ваших правил, ваших лозунгов, ваших охранников со шокерами. Здесь только я и мои мысли. И мои мысли свободны. Вы не можете их запереть». Иногда темнота и боль пытались взять верх. Накатывали волны паники: «Я никогда отсюда не выберусь. Они убьют меня здесь, в этой чёрной дыре, и никто не узнает». В эти моменты он кусал себе губу до крови, чтобы боль от укуса вернула его в реальность, и начинал вслух, по памяти, рассказывать Джеффу сказку. Ту самую, которую придумывал для него дома, про мальчика-механика, который чинил сломанные звёзды. Голос, рассказывающий историю, успокаивал его самого. Время в изоляторе потеряло смысл. Оно измерялось циклами: приступ боли, дрожь от холода, всплеск ясного планирования, приступ паники, рассказ сказки, забытьё, похожее на сон, и снова — холод и боль. Он не знал, сколько прошло — полдня, сутки? — когда дверь открылась. Щель света резанула по глазам, заставив его зажмуриться. В проёме стоял не охранник, а санитар с миской и кружкой. — Жив? — буркнул тот, ставя на пол мисочку с жидкой овсянкой и кружку с водой. — Есть и пить. Быстро. Джек не двинулся. Он просто смотрел на силуэт в дверном проёме. — Уберите это, — хрипло сказал он. — Я не буду есть подачку после того, как меня пытали. Скажите Маркову и Воронцову, что карцер — не наказание. Это передышка. От их лицемерия. Санитар опешил. — Дурак, с голоду сдохнешь. — Лучше сдохну, чем приму пищу из их рук после этого, — прошипел Джек. Его голос был слаб, но в нём не было сомнений. Это был ещё один, крошечный акт неповиновения. Отказ от их «милости». Санитар, пробормотав что-то нелестное, забрал миску и ушёл, снова погрузив Джека в темноту. Теперь к холоду и боли добавился голод. Но и чувство странного, горького удовлетворения. Он продолжал контролировать хоть что-то. Хоть свою тарелку. Оставшись снова один на один с тьмой, он почувствовал, как силы покидают его. Тело требовало пищи и покоя. Но разум держался. Он снова начал свой мысленный диалог с Уиллом, но теперь слова были ещё тише, ещё более обрывистыми. «Мне холодно, Уилл. И больно. Но я... я помню тепло... твоей руки... когда ты... трогал мои кудри... говорил, что они... как облако... Я сохраню их... Ради тебя...» Он впал в забытьё, галлюцинируя. Ему чудился звук гитары из их кассеты. Мерцание жёлтых гирлянд на потолке карцера. Зелёные глаза в темноте. Когда дверь открылась в следующий раз, чтобы вывести его — он не знал, через сколько, — он едва мог двигаться. Его подхватили под мышки и потащили. Свет в коридоре резал глаза, как нож. Но, проходя мимо открытой двери в класс, он увидел, как на него смотрят Лис и Крот. И в этом взгляде был не просто ужас. Был вопрос: «Ты выжил?» Джек, спотыкаясь, едва заметно кивнул. Да. Он выжил. Он прошёл через карцер, через ток, через голод. Он был сломлен физически, но его воля, закалённая в этой тьме, стала только острее. Теперь он знал цену сопротивления. И он был готов заплатить её снова. Потому что альтернатива — стать послушным, безликим винтиком в этой машине — была для него хуже смерти. Его вернули в барак. Он рухнул на свою койку, и мир поглотила беспамятная, тяжёлая тьма настоящего сна. Но даже во сне его мозг продолжал работу. Прорисовывая последние детали плана. Побег был не возможностью. Он был необходимостью. И его час приближался.Джек проспал почти сутки, провалившись в бездну истощения. Его разбудил не звонок, а собственный голод — острый, режущий, и всепроникающая боль в каждом мускуле. Он лежал, не открывая глаз, слушая привычный утренний гул барака: скрип коек, кашель, тяжёлые шаги дежурного. Первым, что он увидел, открыв глаза, была лепёшка из тёмного хлеба, аккуратно положенная на табуретке у его койки. Рядом — кружка с мутной, но прохладной водой. Никто не смотрел в его сторону, но этот жест был красноречивее любых слов. Они подкармливали своего героя, своего мученика. Это был хлеб, собранный по крошкам, вода, сэкономленная из своих скудных порций. Он не стал отказываться сейчас. Силы были нужны. Он медленно, с трудом сел, каждое движение отзывалось тупой болью в рёбрах и резкой — в ожогах от шокера. Он разломил лепёшку и стал есть маленькими кусочками, запивая водой. Это была не еда. Это было топливо для мести, для плана, для выживания. Через час, когда их повели на утренние «процедуры», Грог ненароком (но нарочито неловко) наступил ему на ногу, прошептав на ухо: «Не лезь на рожон. Ты своё доказал. Теперь выживай. Жди». Джек кивнул, почти незаметно. Он понял. Его публичное сопротивление достигло предела. Дальнейшие прямые столкновения приведут не к карцеру, а к «несчастному случаю» или к «переводу в спецблок», откуда не возвращаются. Теперь наступала фаза тихого сопротивления. Фаза подготовки. Его статус изменился кардинально. Охранники смотрели на него с новым выражением — не с презрением к строптивому щенку, а с настороженной, почти животной неприязнью к опасному зверю, который укусил хозяина и остался жив. Они больше не трогали его без прямого приказа, но их взгляды говорили: «Мы тебя запомнили». Для остальных обитателей он стал чем-то вроде живого талисмана. Не в том смысле, что с ним все заговаривали или дружили. Но его присутствие давало странную, твёрдую точку опоры в этом болоте унижений. Если он мог говорить правду под током и выживать в карцере на хлебе и воде (хотя они не знали, что он от неё отказался), то, может быть, и в их жизни есть что-то, за что можно зацепиться. Эта мысль была опасной, как спора плесени, и он её не сеял нарочно, но она уже начала расползаться. Лис теперь приходил к нему не только с вопросами о механике. Он приносил обрывки слухов, добытых из-за стен: о готовящейся проверке из области, о том, что на складе появились новые медикаменты (значит, можно стащить что-то полезное), о том, что одного из самых жестоких охранников видели пьяным — слабость. — Ты как, — спрашивал Лис, глядя на его бледное лицо и тени под глазами. — Живой, — коротко отвечал Джек. И это было главное. Он больше не участвовал в «дискуссиях» на уроках. Он сидел, уставившись в стол, выполняя минимум. Но его молчание было красноречивее любых слов. Все знали, что он молчит не из страха, а потому что сказал уже всё, что хотел. И его молчание было обвинительным приговором всей системе. Физически он слабел. Ожоги заживали медленно, голод и стресс делали своё дело. Но его ум работал с удвоенной силой. По ночам, когда силы немного возвращались, он в уме отрабатывал каждое движение будущего побега. Он рассчитал точное время, когда шум генератора перекроет звук его шагов по гравию у забора. Он прикинул, как использовать отражение луны в луже, чтобы видеть, не выглядывая из укрытия. Он даже продумал, как будет выглядеть со стороны: не беглец, метущийся в панике, а тень, сливающаяся с другими тенями, движущаяся с ледяной, экономичной точностью. Однажды вечером, когда в бараке царила обычная уставшая тишина, к нему подошёл Крот. Молча протянул смятую пачку дешёвых сигарет и спички — неслыханная роскошь здесь. — Зачем? — хрипло спросил Джек. Крот пожал плечами, глядя в пол. — Слышал... — он прошептал так тихо, что едва можно было разобрать, — слышал, ты говорил... про дом. Про того, кто ждёт. — Он поднял глаза, и в них было что-то похожее на тоску. — У меня... никого нет. Но если бы был... я бы тоже... держался. Он положил сигареты на койку и растворился в полумраке. Джек смотрел на пачку. Это был не просто подарок. Это был знак. Они верили в его побег. Не в абстрактный, а в реальный. И, возможно, в глубине души надеялись, что если сбежит он, то как будто часть их самих, часть их несбывшейся надежды, тоже вырвется на свободу. Эта мысль легла на его плечи новым, тяжёлым грузом ответственности. Он сбегал не только за себя и Уилла. Он сбегал за всех этих сломленных мальчишек, у которых не было зелёных глаз, ждущих их в другом мире. Его побег должен был стать идеальным. Безупречным. Он не имел права подвести. Он спрятал сигареты в свой тайник — они могли пригодиться для бартера или для отвлекающего манёвра (дым может сработать как сигнал тревоги). Дни текли. Джек превратился в призрака: тихого, почти невидимого, но чьё присутствие ощущалось в каждом уголке барака. Он копил силы. Лелеял свою ненависть к этому месту, как драгоценное топливо. И считал дни до новолуния. До тихой, тёмной ночи, когда тень от водонапорной башни будет самой длинной, а охранник на вышке — самым сонным. Когда он перестанет планировать и начнёт действовать. Он был слабее телом, чем когда сюда попал. Но его воля стала острее стали. Он был готов. Почти. Осталось дождаться темноты. Исчезнуть. И начать долгий путь домой. День побега. Это был день, как любой другой. Серая каша на завтрак, утренняя поверка под моросящим дождём, бессмысленная сортировка ржавых болтов в мастерской. Джек работал молча, автоматически, но каждое его чувство было натянуто, как струна. Он отмечал про себя каждую мелочь: охранник на КПП сегодня сменился на полчаса раньше — новичок, незнакомый, значит, менее предсказуемый. Ветер усилился к вечеру, завывая в щелях барака — это хорошо, заглушит звуки. Небо затянуто тяжёлыми, низкими тучами — обещанной темноты будет больше, чем он рассчитывал. Он чувствовал на себе взгляд Грога. Тот, проходя мимо, как бы случайно уронил к его ногам тряпичный сверточек. Джек нагнулся, подобрал. Внутри был кусок сала, туго завёрнутый в тряпку — невероятная ценность, концентрированная энергия, и маленькая, самодельная отвёртка, выточенная из ложки. Последнее благословение. Их взгляды встретились на долю секунды. Ни слова. Только кивок. «Удачи». Обед. Ужин. Джек заставил себя съесть всё, даже противную, водянистую баланду. Топливо. Вечерняя поверка. Его сердце колотилось так громко, что ему казалось, его слышно по всему бараку. Но лицо было каменной маской. Он стоял в строю, глядя в спину впередистоящего, и в уме последний раз проходил весь маршрут. 1:47. Тень. Скрип. Семь минут. Ключ. Датчик. Дыра. Лес. Отбой. Охранник щёлкнул выключателем. Барак погрузился в привычную, тревожную темноту. Джек лежал, не двигаясь, прислушиваясь. Он ждал, когда дыхание вокруг станет ровным и тяжёлым, когда храп Грога обретёт свой обычный ритм. Час ночи. Он начал двигаться. Не вставая с койки, он бесшумно вытащил из-под матраса свою «экипировку»: сумку-пояс, заточенную жестянку, металлический стержень, свёрток с салом. Одел всё под пижаму. Потом — самый опасный момент. Нужно было добраться до двери барака, которая изнутри не запиралась, но скрипела. Он знал, в каком месте нажать, чтобы скрип был минимальным. Он пополз по полу, как тень, минуя койки спящих. Его тренированное, худое тело было идеальным инструментом для этого. 1:30. Он у двери. Прислушался. В коридоре — шаги дежурного. Размеренные, ленивые. По расписанию, через семь минут он должен зайти в подсобку напротив, чтобы «проверить температуру». Там он будет три минуты. Джек замер, слившись с тенью у косяка. 1:37. Шаги удалились, дверь в подсобку скрипнула. Сейчас. Джек, как кошка, выскользнул в коридор. Прямо перед ним, на стене у дежурки, висел ключ от подвала. На крючке. Дежурный сидел спиной, смотрел в маленький чёрно-белый телик, из которого доносился шипящий шум. Джек сделал три бесшумных шага, снял ключ. Металл был ледяным. Он повернулся и скользнул дальше по коридору к чёрному ходу в подвал. 1:41. Дверь в подвал. Старый замок. Ключ вошёл туго. Джек повернул его с медленным, равномерным давлением — без скрежета. Щелчок. Он приоткрыл дверь на сантиметр, прислушался. Тишина и запах сырости. Датчик движения. Грог предупредил. Джек достал из-за пазухи свёрток с салом, развернул его. Запах был резким, животным. Он швырнул кусок сала в темноту вперёд и вправо, туда, где, по его расчётам, должен был быть луч датчика. Тихий шлепок. Он замер, считая секунды. Если датчик есть и работает, должна загореться лампочка или раздаться звук. Ничего. Или его нет, или он не сработал на такой маленький объект, или Грог ошибся. Не было времени гадать. Он проскользнул внутрь, закрыв дверь за собой. Полная темнота. Он выждал, пока глаза привыкнут, и различил слабые контуры: лестница вниз, трубы вдоль стен. Его цель — электрощиток в дальнем углу. Он двинулся, касаясь стены, каждый шаг — риск. 1:44. Щиток. Старый, ржавый. Он достал самодельную отвёртку. Ему не нужно было отключать всё. Только цепь аварийного освещения вдоль восточного забора. Он нашёл нужный автомат по памяти (он видел схему раз в мастерской). Вставил отвёртку, надавил. Тихий щелчок. Гудение трансформатора стихло. Теперь на участке от котельной до забора на несколько минут будет кромешная тьма. Ровно на время его рывка. 1:46. Он выскользнул из подвала, вернул ключ на крючок (дежурный всё ещё смотрел телик), и как призрак метнулся к чёрному выходу из корпуса — тому, что вёл к котельной. Дверь тут не запиралась. Он оказался на улице. Холодный, влажный ветер ударил в лицо. Дождь превратился в мелкую, колючую изморось. Идеально. 1:47. Он прижался к стене, сливаясь с кирпичной кладкой. Считал. Три... два... один... И тут, как по заказу, из-за туч выглянула на секунду бледная луна, отбросив чёткую, длинную тень от водонапорной башни. Тень легла точно на путь от его укрытия до дыры в заборе. Он был невидим в этой полосе темноты. Он побежал. Не так, как бегут от страха — сломя голову. Он бежал экономично, низко пригнувшись, ступая точно по гравию, где не было луж. Его дыхание было ровным, сердцебиение подчинено чёткому ритму. Двадцать семь шагов до кучи старых шин. Пауза. Осмотрелся. Охранник на вышке в пятне света другого прожектора, его голова опущена. Спит или дремлет. Ещё один рывок. Пятнадцать шагов до забора. Он упал на землю у самого основания, там, где металл отходил от столба. Достал заточенную жестянку, начал работать ею как рычагом, расширяя щель. Металл с противным скрипом поддавался. Руки скользили по мокрой ржавчине. Каждая секунда — вечность. Где-то в глубине территории мог уже заметить отключение света, мог поднять тревогу. Щель стала шириной с его плечи. Он снял свою самодельную сумку, протолкнул вперёд, затем, лёжа на спине, начал проталкивать себя. Ржавая арматура цепляла одежду, царапала кожу. Он чувствовал, как ткань рвётся на плече, как что-то острое впивается в бок. Но он не остановился. Одно последнее усилие — и он выкатился на другую сторону, в колючий кустарник. Свобода. Он не задерживался. Схватил сумку, отполз вглубь кустов, затем встал и побежал к лесу, что чернел в двухстах метрах. Он бежал, не оглядываясь, пригнувшись. Сзади, из учреждения, донёсся далёкий, приглушённый гудок — тревога. Слишком поздно. Он вбежал под сень деревьев. Только тут позволил себе остановиться, опереться о мокрый ствол сосны и перевести дух. Тело трясло от напряжения и адреналина. Руки и бок были в царапинах и ссадинах, одежда порвана. Но он был снаружи. Он посмотрел назад, на тусклые огни исправительного учреждения, этого бетонного монстра, который хотел его перемолоть. Он не испытывал триумфа. Была только холодная, ясная решимость. Первая часть окончена. Теперь началась вторая, не менее опасная: путь домой. Сотни километров. Преследование. Голод. Холод. Он вытер лицо мокрым рукавом, поправил сумку на поясе и тронулся вглубь леса, на север, по направлению к шоссе. У него не было карты, но у него было нечто более важное: координаты в сердце. Хоукинс. Уилл. Дом. Он шагал в ночи, шаг за шагом, оставляя позади один ад и направляясь к другому, туда, где его ждала его война, его боль и его единственная надежда. Но теперь он был свободен. И он знал, что ничто и никогда не загонит его обратно в клетку.Первые километры сквозь лес были чистой, животной необходимостью: уйти как можно дальше, пока не начался настоящий поиск. Он двигался почти бесшумно, инстинктивно выбирая тропы, где его следы не так заметны на мокрой земле. Дождь превратился в морось, пробирающую до костей. Его порванная одежда плохо защищала от холода, а вспотевшее за время побега тело быстро остывало. Но холод был ничто по сравнению с жгучим чувством свободы, раздирающим грудь изнутри. Он шёл всю оставшуюся ночь, ориентируясь по редким просветам в тучах, где угадывалось положение Большой Медведицы. К утру дождь кончился, и лес наполнился предрассветной, влажной тишиной, нарушаемой лишь каплями с веток и далёким криком птицы. Силы были на исходе. Он нашёл полуразвалившийся охотничий лабаз, забрался внутрь и, дрожа от холода и истощения, развернул свёрток с салом от Грога. Он отрезал маленький кусочек и медленно, смакуя, съел его. Жирное, солёное сало стало лучшей едой в его жизни. Он запил его водой, собранной в большом листе в виде воронки. Сон был опасен, но необходим. Он позволил себе задремать сидя, прислушиваясь к каждому шороху, но тело, вымотанное до предела, отключилось на пару часов тяжёлым, беспамятным сном. Его разбудили голоса. Низкие, мужские. Неподалёку, на лесной дороге. Он замер, не дыша, прижавшись к стенке лабаза. Через щели он увидел двух лесников или, что было страшнее, людей в форме, похожей на охрану из учреждения. Они что-то обсуждали, курили. «...сбежал вчера ночью. Щуплый, тёмные кудрявые волосы. Из закрытого заведения. Если увидишь — сразу сообщать». «Да кому он тут нужен, в наших-то лесах. Сгинет, бедолага». «Не сгинет. Приказ — искать. Награда за информацию». Сердце Джека упало. Они уже знали. Искали. Награда. Это значило, что любой встречный мог стать угрозой. Он просидел в укрытии ещё час, пока голоса не удалились. Теперь его путь стал не просто бегством, а постоянной игрой в прятки со всем миром. Он двигался только по лесу, параллельно просёлкам, выходя к ним лишь для того, чтобы по едва заметным указателям угадать направление. Он ел то, что находил: горькие лесные ягоды (рискуя отравиться), съедобные коренья, которые смог опознать по смутным воспоминаниям из книг. Однажды ему повезло — он нашёл гнездо с яйцами, выпил два, сырых, скорлупу размял и съел тоже — кальций. Воду пил из ручьёв, надеясь, что они чище, чем лужи. На третий день он вышел к заброшенной железнодорожной ветке. Это был риск, но шанс. Он пошёл вдоль путей, зная, что они могут вывести к какому-нибудь полустанку или даже к большой станции, откуда идут товарняки. Его одежда превратилась в лохмотья, лицо и руки были покрыты царапинами от веток и грязью. Он выглядел как беспризорник, что было и опасно, и удобно. Вечером он услышал гул приближающегося поезда. Не пассажирского — товарного, медленного. Он прижался в кустах, наблюдая. Состав тащился, некоторые вагоны были открытыми полувагонами с углём или щебнем. Его ум, уже работавший на пределе выживания, быстро оценил ситуацию. Забраться в движущийся состав почти невозможно и смертельно опасно. Но если спрятаться рядом с путями и прыгнуть на подножку или в открытый вагон, когда поезд будет замедляться на подъёме... Он бежал рядом с путями, выбирая место перед длинным, пологим подъёмом. Сердце колотилось, ноги горели. Поезд, пыхтя, действительно замедлил ход. Джек разбежался и из последних сил прыгнул на железную скобу-подножку у тормозной площадки одного из вагонов. Его пальцы вцепились в холодный металл, ноги болтались над шпалами. Он продержался так несколько секунд, пока не подтянулся и не ввалился внутрь тёмного, пахнущего мазутом и ржавчиной пространства между вагонами. Это было не тепло и не уютно, но это был транспорт. Идущий на север. Он проехал так несколько часов, прижимаясь к стенке, мокрый, дрожащий, но невероятно далёкий теперь от того места, откуда сбежал. Поезд трясло и било на стыках рельсов. Он несколько раз чуть не свалился, но держался. На рассвете поезд остановился на каком-то полустанке для пропуска встречного состава. Джек, не раздумывая, спрыгнул и снова нырнул в придорожные заросли. Он не мог позволить себе уехать слишком далеко в неизвестном направлении. Теперь он шёл по проселочным дорогам, стараясь выглядеть как можно менее подозрительно. Он миновал несколько ферм. Однажды, рискуя всем, он стащил с верёвки во дворе, где никого не было, сухую, поношенную рубашку и пару носков. Это было как выиграть в лотерею. В другой раз он нашёл на помойке у магазина выброшенную, помятую, но целую банку с бобами в томатном соусе. Он открыл её своим ножом и съел всё, чувствуя, как по телу разливается благодатное тепло калорий. Дни и ночи слились в одно болезненное, голодное, холодное путешествие. Он спал в заброшенных сараях, под мостами, в копнах сена. Его преследовал постоянный страх быть узнанным, пойманным. Каждая машина, каждый человек вдали заставлял его замирать или уходить глубже в поля. Но он шёл. Каждый шаг, каждый километр приближал его. Его компасом были не звёзды, а память. Память о зелёных глазах. О смехе, который становился всё тише и реже. О том, как Уилл сгорбился под насмешками. Он шёл, потому что знал: там его ждёт не просто спасение. Там его ждёт тот, кого он не смог защитить тогда. И теперь, пройдя через ад, он был готов на всё, чтобы защитить его навсегда. Его тело стало обтянутым кожей скелетом, глаза провалились, но в них горел неугасимый огонь. Он уже не просто бежал от. Он шёл к. И эта цель была сильнее голода, страха и боли. Он шёл домой.Он узнал Хоукинс не по указателю. Указатели он обходил стороной. Он узнал его по ощущению. По изгибу реки, по виду водонапорной башни, маячившей вдалеке, по знакомому запаху леса, смешанного с промышленной пылью. Он пришёл с северо-востока, через те самые леса, где когда-то пропадал Уилл Байерс. Ирония была горькой, как полынь. Это было глубокой ночью. Он стоял на окраине, прислонившись к стволу сосны, и смотрел на огни спящего городка. Не на огни — на один конкретный район. Там, среди этих тёмных силуэтов домов, был его дом. Вернее, то, что он когда-то считал домом. А теперь... теперь его дом был в другом месте. На пустыре. Но сначала нужно было убедиться. Убедиться, что Уилл... что он ещё здесь. Что с ним всё... что он жив. Он был похож на призрака. Лохмотья висели на нём, волосы спутались в грязные, свалявшиеся кудры, лицо заросло грязью и подростковым пушком, который превратился в щетину. Он пах лесом, потом, страхом и свободой. Он был опасен. И абсолютно невидим для этого мира. Первым делом он нашёл публичную библиотеку — старое здание с неудачно закрытым окном в подвале (он помнил это со времён школьных проектов). Проник внутрь, нашёл телефонный справочник на пыльной полке. При свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь окно, он нашёл нужную фамилию. Байерс. Джойс. Адрес. Его сердце ёкнуло. Он всё ещё там. Он не пошёл туда сразу. Это было бы безумием. Вместо этого он, крадучись, как тень, двинулся к дому своих родителей. Он наблюдал издалека. В окнах горел свет. Всё тот же аккуратный фасад, та же машина. Ничего не изменилось. Казалось, они просто вычеркнули сына из своей жизни, как вычёркивают неудачную строку из блокнота. В его груди не было боли. Только холодное, пустое пространство, где когда-то была привязанность. Он отвернулся и пошёл к своей настоящей цели. К пустырю. Идти туда было страшнее, чем бежать от погони. Страх был другого рода. Что, если домика нет? Что, если его снесли? Что, если Уилл... если Уилл больше не приходит туда? Если он сдался, сломался, уехал? Когда он свернул на знакомую тропинку, его ноги стали ватными. Сердце стучало так, что отдавалось в висках. Он пробирался сквозь кусты, и вот он увидел его. Домик стоял. Не просто стоял. Он... жил. Через забитое когда-то фанерой окно теперь была вставлена настоящая, пусть и старая, форточка. Из щели вокруг двери струился слабый, тёплый свет. Значит, внутри был источник света. Свеча? Фонарь? Кто-то был внутри. Джек замер, как охотник перед самым важным выстрелом. Вся его дорога, весь ад, через который он прошёл, сжались в этом одном моменте. Он подошёл ближе, стараясь не шуметь. Прислушался. Изнутри доносилась... музыка. Тихая, знакомя. Та самая кассета, что они слушали в последний раз. И ещё один звук. Тихий, прерывистый. Всхлипы. Кто-то плакал. Не раздумывая больше, Джек толкнул дверь. Она не была заперта. Свет ударил ему в глаза. В домике горела та самая гирлянда, и ещё одна, новая, синяя. На столе — свеча. Воздух пах воском, старым деревом и... Уиллом. А посреди комнаты, на том самом ковре, сидел Уилл. Он был сгорблен, лицо скрыто в коленях, плечи вздрагивали от тихих, подавленных рыданий. Рядом валялся разорванный лист бумаги — тот самый старый рисунок их партии, который Джек когда-то видел. Теперь он был изорван пополам, по линии, разделявшей Уилла и Майка. Уилл не услышал, как вошла дверь. Он был погружён в своё горе. Джек стоял на пороге, не в силах вымолвить слово. Он видел этого мальчика — своего мальчика — таким же сломленным, каким нашёл его когда-то на лестнице в школе. Только сейчас не было рядом Троя. Был другой, более страшный враг — предательство, одиночество, боль, которую он не смог предотвратить. Он сделал шаг внутрь. Скрипнула половица. Уилл резко поднял голову. Его зелёные глаза, полные слёз, расширились от ужаса. Он увидел не Джека. Он увидел призрака. Грязного, измождённого, дикого оборванца с горящими в тени лица глазами. Он вскрикнул и отполз к стене, подняв руки, как для защиты. — Не... не подходи... Джек остановился. Боль от этой реакции была острее любого удара охранника. — Уилл... — его голос прозвучал хрипло, непривычно после долгих дней молчания. — Это я. Джек. Уилл замер, всматриваясь сквозь пелену слёз и страх. Он вглядывался в это измождённое лицо, в эти знакомые, но такие усталые серые глаза, в эти грязные, но всё ещё кудрявые волосы. — Джек?.. — прошептал он неверяще. — Но... тебя... тебя отправили... они сказали... — Я сбежал, — просто сказал Джек. Он больше не мог стоять. Силы, которые вели его сюда, покидали его. Он медленно опустился на колени на пороге. — Я шёл... очень долго. Чтобы вернуться. К тебе. Уилл смотрел на него, и страх в его глазах медленно таял, сменяясь потрясением, а затем — щемящей, всепоглощающей жалостью и... надеждой. Он увидел не просто друга. Он увидел человека, прошедшего через ад. И этот человек пришёл к нему. — Боже мой... — Уилл встал, сам не веря своим движениям. Он подошёл, его рука дрожала, когда он протянул её, чтобы коснуться плеча Джека, как бы проверяя, не мираж ли это. — Джек... что они с тобой сделали? Джек вздрогнул от прикосновения. Оно было тёплым, реальным. Единственным по-настоящему добрым прикосновением за всё это время. Он закрыл глаза. — Ничего, — прошептал он. — Они ничего не смогли сделать. Потому что я знал... что мне есть к кому вернуться. Уилл больше не сдерживался. Он опустился рядом с ним на колени и обнял его. Крепко, по-настоящему. Он чувствовал, как кости выпирают под тонкой, грязной тканью, как дрожит это измождённое тело. — Прости, — рыдал Уилл уже в его плечо. — Прости, что я... что я ничего не мог сделать... что я здесь сидел и плакал, а ты... — Тихо, — Джек обнял его в ответ, пряча лицо в его волосах, вдыхая знакомый, единственно правильный запах. — Тихо, Уилл. Я здесь. Я вернулся. Всё кончено. Я никуда больше не уйду. Они сидели так на полу своего домика, среди гирлянд и разорванных рисунков прошлого. Один — сбежавший из ада, другой — заточённый в своём. Но теперь они были вместе. И этот момент, этот хрупкий, грязный, слёзный момент возвращения, был началом всего. Началом их настоящей войны за будущее. Войны, которую они теперь будут вести плечом к плечу.Домик был тёплым и безопасным, но дрожь, которая начала бить Джека, была глубже, чем от холода. Это была дрожь разомкнутой плотины, за которой годами копились боль, страх и ярость. Уилл молча разогрел на маленькой походной горелке банку супа, который всегда держал здесь про запас. Он дал Джеку чистую футболку и свои старые треники (они висели на нём, как на вешалке). Пока Джек ел, с жадностью, но стараясь сдерживаться, его руки тряслись так, что ложка звенела о край миски. Когда он закончил и поставил миску, наступила тишина. Он сидел, уставившись в слабое пламя гирлянд, а Уилл сидел напротив, не настаивая, просто присутствуя. И тогда это началось. Не с крика. С тихого, сдавленного всхлипа, который вырвался будто против его воли. Джек закрыл лицо руками, его плечи затряслись. — Они... они меня... — голос был искажён рыданиями, которые он так долго сдерживал. — Они собрали мои вещи... пока я спал, Уилл. Как мусор. Выбросили всё... все мои рисунки, книги, плеер... всё, что было моим... Уилл молча протянул руку и положил её на его колено. Это было позволение. И полилось. Рыдая и задыхаясь, Джек выговаривал всё. Не связным рассказом, а обрывками, фактами, как ударами: — Они били меня... не один раз... за то, что я дружу с тобой... за то, что я "не такой"... Отец... его кулаком в бок... мать смотрела и кричала, что я позорю их... — Они хотели отправить меня в лагерь на всё лето... а потом... в военную школу... на год... я говорил, что не поеду... а они... они сказали, может, просто в детдом сдать... в детдом, Уилл! Где бьют... и молчат... — А потом... в том... в том месте... — его голос сорвался на шепот, полный такого ужаса, что Уилл похолодел. — Там... воспитатель... на уроке... за то, что я сказал, что их дисциплина — это дрессировка... он... охранник... шокером, Уилл... током... три раза... я на полу дергался... а они все смотрели... Уилл слушал, и слёзы текли по его лицу. Он думал, что знает, что такое боль и предательство. Но то, что описывал Джек, было запредельным. Это была не школьная травля. Это была систематическая пытка с одобрения самых близких людей. — А потом... карцер, — Джек вытер лицо грязным рукавом, его дыхание стало более ровным, но от этого слова звучали только страшнее. — Темнота. Холод. Голод. Я не ел их подачку... после шокера... я не стал... И я... я разговаривал с тобой в темноте... чтобы не сойти с ума... Он поднял на Уилла заплаканные, но теперь уже ясные глаза. В них не было детской обиды. Была взрослая, ледяная констатация чудовищной правды. — У меня плохие родители, Уилл. Не строгие. Не требовательные. Плохие. Злые, трусливые, жестокие люди. Они не любят меня. Они хотели владеть мной, как вещью. А когда я перестал быть удобной вещью... они решили выбросить меня. Сломать. Им было всё равно, умру я там или сойду с ума. Лишь бы я не был их проблемой. Он выдохнул, и, казалось, с этим выдохом из него вышла последняя иллюзия, последняя капля надежды на то, что в том доме могло остаться что-то хорошее. — Я ненавижу их. Я не хочу их никогда больше видеть. Они — не моя семья. Он замолчал, истощённый этой исповедью. В домике было тихо, только тихое потрескивание гирлянд. Уилл сидел, пытаясь осмыслить весь этот кошмар. Его собственные проблемы — травля, одиночество, предательство Майка — вдруг показались... управляемыми. У него была мама, которая прошла сквозь ад ради него. У него был Джонатан. А у Джека... у Джека не было никого. Кроме него. Уилл медленно встал, подошёл и сел рядом с Джеком, обняв его за плечи, прижавшись к нему бок о бок. — У тебя есть я, — сказал он очень тихо, но очень чётко. — Я твоя семья теперь. Этот домик — твой дом. Навсегда. И я никому не позволю тебя забрать. Никогда. Джек обернулся и посмотрел на него. В его мокрых от слёз глазах, среди боли, появилась первая, слабая искра чего-то похожего на покой. — А Джефф... — прошептал он. — Мой брат... он там... с ними... — Мы его заберём, — без тени сомнения сказал Уилл. Он даже не думал, как. Он просто знал, что это нужно сделать. — Когда-нибудь. Мы найдём способ. Но сначала... тебе нужно отдохнуть. Отоспаться. Прийти в себя. Здесь безопасно. Я буду на страже. Джек кивнул, и его веки начали слипаться от непомерной усталости — не физической, а душевной. Он позволил Уиллу устроить его на подушках, укрыть старым, но чистым пледом. Перед тем как провалиться в глубокий, беспробудный сон, он прошептал: — Спасибо... что... что ты есть. Уилл сидел рядом, глядя, как его друг засыпает, наконец-то в безопасности. Он чувствовал, как его собственное сердце наполнялось не жалостью, а новой, суровой решимостью. Джек прошёл через ад ради него. Теперь его очередь — быть щитом. Быть домом. Быть семьёй. И он был готов на всё, чтобы защитить этого израненного, сильного человека, который стал для него всем. Война за их будущее только начиналась, но теперь у них был тыл. У них было друг друга.«Вернулся домой» — эти слова теперь звучали горькой насмешкой. Домом для Джека был этот вагончик с гирляндами и Уиллом внутри. Но был ещё один адрес, прописанный в его документах, и к нему ему пришлось вернуться. Не по своей воле, а потому что там осталась единственная живая часть его прошлого, которую он не мог бросить: Джефф. Это случилось через несколько дней, когда он немного окреп. Он уже не был тем оборванным призраком, но всё ещё был тенью самого себя — худым, с глубокими тенями под глазами и шрамами на душе, которые были видны только Уиллу. Он пришёл к дому своих родителей не для примирения. Для войны. Он подошёл к дому при свете дня. Его сердце билось ровно и холодно. Он не боялся больше. Страх остался там, в карцере, под ударами шокера. Теперь в нём была только ярость и холодный расчёт. Он постучал. Не в дверь, а в самое окно гостиной, где, как он знал, мать любила пить кофе в это время. Дверь открыла мать. Увидев его, она замерла, её лицо, всегда такое собранное, исказилось смесью шока, страха и... отвращения. — Ты... — выдохнула она. — Как ты... они сказали, ты сбежал. Полиция ищет... — Пусть ищут, — ровно сказал Джек, переступая порог без приглашения. — Я пришёл не к вам. Я пришёл за своими вещами. И повидаться с Джеффом. Отец услышал голоса и вышел из кабинета. Увидев Джека, он побагровел. — Как ты смеешь здесь появляться?! Ты позорище! Беглец! Сейчас же звоню, чтобы тебя забрали обратно! — Звоните, — сказал Джек, глядя на него прямо. Его голос был тихим, но каждый звук падал, как капля ледяной воды. — И когда приедут, я им расскажу. Расскажу, как вы меня избивали. Как вы планировали сдать меня в детдом, где «бьют и молчат». Как вы подписывали бумаги, отдавая меня в частную тюрьму для детей. У меня есть свидетели. Там, в том учреждении. И здесь, соседи, которые слышали крики. Вы думаете, ваша репутация это переживёт? Отец замер с телефонной трубкой в руке. Его уверенность пошатнулась. Они действовали в тени, уверенные, что их «проблему» решили тихо. А теперь эта «проблема» стояла перед ними и не боялась света. — Что ты хочешь? — спросила мать, её голос дрожал. — Я сказал. Мои вещи. То, что не успели выбросить. И Джефф. — Джефф тебя не увидит! — рявкнул отец. — Тогда я останусь здесь, — сказал Джек, садясь на стул в прихожей с видом человека, который никуда не торопится. — И буду ждать. А когда он вернётся из садика, я с ним поговорю. И расскажу ему, куда вы хотели отправить его брата. И почему. Угроза подействовала. Они не хотели, чтобы их младший, «правильный» сын узнал правду. Это могло испортить и его. — Забери свои вещи и убирайся! — прошипел отец. — И чтобы твоей души здесь больше не было! Мать, бледная, пошла наверх и принесла старую картонную коробку. В ней было жалкое подобие его прошлой жизни: пара книг без обложек, несколько фигурок из конструктора, потрёпанный медвежонок, которого он давно забыл. Ни рисунков, ни инструментов, ни плеера. Всё это, видимо, действительно выбросили. Он даже не взглянул на коробку. Просто взял её. — Джефф, — повторил он. Родители переглянулись. После минутного молчаливого спора отец кивнул. Мать пошла в гостиную и включила мультики погромче, явно давая им «пространство». Из-за угла лестницы выглянула маленькая, тёмноволосая головка. Голубые глаза, огромные и испуганные. — Джек? — прошептал Джефф. Джек опустился на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Привет, малыш. — Они говорили... что ты уехал в школу. Надолго. — Они соврали, — тихо, но чётко сказал Джек. — Они отправили меня в плохое место. Очень плохое. Но я сбежал. И я пришёл попрощаться. Ненадолго. Джефф кивнул, его нижняя губа задрожала. — Мне было страшно без тебя. Они... они много ругались. — Я знаю, — Джек положил руку ему на голову. — Слушай меня внимательно, Джефф. Я сейчас не могу взять тебя с собой. Но я обещаю, что когда-нибудь смогу. А пока... ты должен быть очень храбрым и очень умным. Не перечь им, если они злые. Делай вид, что всё нормально. А если станет очень страшно... помни, что у тебя есть старший брат. И он тебя найдёт. Обещаю. Он вытащил из кармана чистый, сложенный вчетверо листок — тот, что Уилл дал ему с номером телефона Джойс Байерс на всякий случай. — Это номер телефона одной хорошей женщины. Её зовут Джойс. Если случится что-то очень плохое, позвони ей и скажи, что ты брат Джека. Она поможет. Спрячь куда-нибудь, где они не найдут. Джефф, серьёзный не по годам, взял бумажку и сунул её в карман своих штанишек. — Я буду ждать, Джек. — Я знаю. Джек обнял его крепко, на секунду прижав к себе, вдыхая запах детского шампуня — единственное, что пахло здесь по-человечески. Потом отпустил и встал. Он посмотрел на родителей, которые наблюдали за этой сценой из дверного проёма с каменными лицами. — Если с ним что-то случится, — сказал Джек, и в его голосе прозвучала такая холодная, абсолютная уверенность, что они невольно отшатнулись, — я узнаю. И тогда я вернусь. Но уже не один. И для вас это будет конец. Всему. Поняли? Они не ответили. Они просто смотрели на него, как на опасного незнакомца. И это было правдой. Их сын умер в том исправительном учреждении. Вернулся кто-то другой. Воин. Джек взял свою жалкую коробку, кивнул Джеффу и вышел. Он не оглянулся. Дверь закрылась за его спиной, и он снова оказался на улице. Но на этот раз он не был беглецом. Он был человеком, который только что отвоевал у своего прошлого крошечный кусочек и определил границы будущей войны. Он пошёл обратно к своему настоящему дому. К Уиллу. Где его ждали не стены, а человек. И где он знал, что его примут не из долга, а потому что он — свой.После той бури — исповеди, возвращения в отчий дом и холодной войны с родителями — в домике воцарилось странное, хрупкое спокойствие. Они оба были изранены, но теперь раны были открыты, обработаны (пусть и кустарно), и они заживали рядом друг с другом. Джек постепенно набирался сил, отъедался на простой еде, которую Уилл тайком проносил из дома. Они мало говорили о будущем. Будущее было страшным и неопределённым. Они жили текущим моментом: тихими вечерами под гирляндами, разговорами обо всём и ни о чём, совместным починкой домика (Джек снова начал что-то мастерить, и Уилл смотрел на его умелые руки с восхищением). Но между ними висело невысказанное. То самое чувство, которое согревало Джека в карцере и заставляло Уилла ждать его здесь, в этом хлипком убежище. Любовь. Не просто дружба. Не просто благодарность. Любовь. Однажды вечером, когда за окном бушевал настоящий осенний шторм, а в домике было особенно уютно от света лампочек и тепла их тел, сидящих рядом на ковре, тишина стала слишком громкой. Уилл рисовал что-то в своём альбоме, а Джек чинил сломанный фонарик. Внезапно Джек отложил отвёртку и глубоко вздохнул. — Уилл. — Да? — Уилл поднял глаза. Джек смотрел не на него, а на свои руки, испачканные в масле и ржавчине. — Там... в самом плохом месте... когда было темно, больно и казалось, что всё кончено... я думал только об одном. О том, чтобы вернуться сюда. К тебе. И это было не потому, что ты — единственный, кто меня ждал. Хотя и поэтому тоже. Он замолчал, подбирая слова. Уилл замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я думал о твоих глазах, — продолжил Джек тише. — О твоих зелёных глазах. О том, как ты смотришь на мир — тихо, внимательно, видя в нём красоту, даже когда мир к тебе жесток. Я думал о том, как ты улыбаешься, когда смеёшься по-настоящему. О том, как твоя рука лежала на моём плече тогда... Это было единственное, что меня держало. Не просто мысль о друге. А мысль о... о тебе. Обо всём тебе. Он наконец посмотрел на Уилла. Его серые глаза были серьёзными и беззащитными одновременно. — Я... я влюблён в тебя, Уилл. Не как в друга. Иначе. Сильнее. И я понимаю, если это... если это тебя пугает или ты не можешь... Я не жду ничего. Просто... я должен был сказать. Потому что я чуть не умер, так и не сказав этого. В домике было тихо, только шум дождя за окном и тихое потрескивание лампочек. Уилл смотрел на Джека, и его лицо медленно менялось. Сначала — шок, потом растерянность, а затем... затем на нём расцвела такая тёплая, яркая улыбка, какой Джек не видел у него никогда. — Ты идиот, — прошептал Уилл, и в его голосе дрожали слёзы, но это были слёзы счастья. — Полный идиот. Джек нахмурился, не понимая. — Я... я всю свою жизнь чувствовал себя неправильным, — сказал Уилл, откладывая альбом и подвигаясь ближе. — Из-за того, что я чувствовал к Майку. Из-за слухов, из-за травли. Я думал, что это — моё проклятие. Моя тайна, которую нужно носить в себе и стыдиться её. А потом появился ты. И ты... ты видел меня. Настоящего. И ты не отшатнулся. Ты построил мне дом. Ты вернулся из ада ради меня. Он взял руку Джека, осторожно, как драгоценность. — А я... я боялся признаться даже себе. Что каждый раз, когда ты входил в этот домик, у меня перехватывало дыхание. Что я ждал твоих прикосновений, даже случайных. Что твои кудри для меня — самое красивое, что я когда-либо рисовал. Я влюблён в тебя, Джек. С самого начала. Просто... я боялся, что если скажу, ты испугаешься. Уйдёшь. Как все. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: весь их общий страх, боль, одиночество и та невероятная, хрупкая надежда, которая привела их сюда, в этот момент. — Значит... мы оба идиоты, — хрипло сказал Джек, и уголки его губ дрогнули в первой за много недель настоящей, невымученной улыбке. — Да, — кивнул Уилл, тоже улыбаясь сквозь слёзы. И тогда Джек наклонился. Медленно, давая Уиллу время отстраниться. Но Уилл не отстранился. Он закрыл глаза. Их губы встретились. Это был не страстный, а нежный, осторожный поцелуй. Поцелуй двух мальчиков, которые нашли друг друга среди хаоса и боли. Поцелуй, который был и благодарностью, и обещанием, и признанием всего, что они пережили и что их ждало впереди. Когда они разошлись, они просто сидели, лбом к лбу, держась за руки. Ничего больше не нужно было говорить. Всё было сказано. Всё было понятно. Снаружи бушевала гроза, но внутри их маленького, хрупкого домика было совершенно спокойно. Они нашли не просто убежище. Они нашли друг в друге дом. И какими бы страшными ни были вызовы будущего — родители Джека, травля Уилла, полиция, весь враждебный мир — они знали одно: они будут встречать их вместе. Плечом к плечу. Сердцем к сердцу Полиция.Они нашли его, конечно. В маленьком городе, где все всё знают (или думают, что знают), долго скрываться было невозможно. Кто-то увидел — сосед, проезжавший мимо пустыря, или один из школьных приятелей Уилла, проболтавшийся. Неважно. В один пасмурный день к домику подъехала полицейская машина. Джек и Уилл как раз заканчивали укреплять крышу от осенних дождей. Уилл первым увидел синие огни, отражавшиеся в лужах. Его лицо побелело. — Джек... Джек обернулся. Его серые глаза сузились. Он не испугался. Он устало вздохнул, как будто ждал этого. Он слез с импровизированной лестницы и встал рядом с Уиллом, положив руку ему на плечо. — Всё в порядке. Оставайся внутри. — Нет! — Уилл вцепился в его руку. — Я не дам тебя забрать! — Уилл, — Джек посмотрел на него, и в его взгляде была такая твёрдая любовь, что Уилл замер. — Они заберут меня в любом случае. Если ты будешь мешать, они могут задержать и тебя за пособничество. Ты мне нужен на свободе. Ты — моё оружие снаружи. Из машины вышли двое: старший, усталый на вид офицер, и молодой, напористый. Они подошли к домику. Старший смотрел на этот переделанный вагончик с каким-то недоумением и даже смутной жалостью. — Джек Кёртис? — Да, — ответил Джек, выходя навстречу. Он стоял прямо, не опуская головы. — Ты числишься беглецом из государственного исправительного учреждения закрытого типа. Нам придётся тебя задержать и вернуть. — Я не вернусь туда, — спокойно сказал Джек. — Вы можете заковать меня в наручники и силой отвезти. Но я сбегу снова. Или умру, пытаясь. Потому что то место — не исправление. Это пытка. А я уже прошёл через пытки. Моих родителей. Молодой полицейский фыркнул: — Брось рассказы, парень. Ты нарушил закон. — Закон? — в голосе Джека прозвучала ледяная ирония. — Закон, который позволяет родителям избивать ребёнка и сдавать его в частную тюрьму, потому что он не оправдал их ожиданий? Это плохой закон. Или его плохое применение. Офицер поморщился. — Сынок, это не наш уровень решений. Есть постановление суда, документы. Мы должны исполнить. — А должны ли вы исполнять приказ, если знаете, что он приведёт к гибели несовершеннолетнего? — спросил Джек, глядя ему прямо в глаза. — У меня есть доказательства жестокого обращения родителей. Свидетели в том учреждении готовы подтвердить пытки электрошокером и избиения. Вы хотите быть теми, кто доставит меня обратно в руки тех, кто пытал меня с одобрения государства? Офицер колебался. История пахла скандалом. Большим, грязным скандалом. — Это нужно решать в суде, а не здесь, — пробормотал он. — Отлично, — резко сказал Джек. — Тогда я требую вызвать социальные службы. И адвоката. Прямо сейчас. Я не поеду никуда, пока меня не увидит независимый психолог и не зафиксирует все следы насилия на моём теле. А их, — он расстегнул рубашку, показав жёлто-синие синяки на рёбрах и бледные, но заметные следы ожогов от шокера, — достаточно. Молодой полицейский ахнул. Старший офицер сжал губы. Они ожидали увидеть дерзкого беглеца, а увидели... жертву. Очень умную, очень опасную жертву, которая знала свои права и не боялась их использовать. В этот момент дверь домика распахнулась, и вышел Уилл. Он был бледен, но держался уверенно. В руках он сжимал папку с бумагами — те самые рисунки Джека, его дневниковые записи (которые он начал вести после возвращения), распечатанные (с помощью Джойс) законы о правах детей. — Я — свидетель, — сказал Уилл твёрдым голосом, которого в нём раньше не было. — Я могу подтвердить всё, что сказал Джек. И у меня есть кое-что ещё. — Он протянул папку офицеру. — Заявления от других учеников школы о травле, которую я терпел, и о бездействии администрации. Это показывает систему. Систему, в которой взрослые либо издеваются над детьми, либо закрывают на это глаза. Джек — часть этой системы. И он сломал её изнутри. Вы действительно хотите вернуть его в эту мясорубку? Полицейские переглянулись. Они были простыми копами из Хоукинса. Они разбирались с пьяными драками, кражами велосипедов и, в крайнем случае, с паранормальными явлениями (которые предпочитали не афишировать). Но этот случай... это было что-то из области громких судебных процессов, соцзащиты и газетных заголовков. Старший офицер вздохнул и пошёл к машине, чтобы запросить инструкции по рации. Молодой остался караулить, но его взгляд уже не был таким враждебным — в нём читалось замешательство. Джек и Уилл стояли рядом, плечом к плечу, как две скалы против наступающего прилива. Они не знали, чем это закончится. Возможно, Джека всё же увезут. Возможно, начнётся долгая, изматывающая юридическая война. Но они выиграли первый раунд. Они заставили систему задуматься. Они перестали быть просто проблемой. Они стали делом. Громким, неудобным, пахнущим скандалом делом, которое кто-то должен был решать, уже не пряча за высокими заборами исправительных учреждений. И пока старший офицер говорил по рации, вглядываясь в бумаги Уилла, Джек тихо сказал ему: — Спасибо. Уилл просто взял его за руку и крепко сжал. — Вместе, — прошептал он. — До конца. И они стояли так, держась за руки, под нависшими тучами, готовые встретить любой исход. Потому что теперь у них было нечто, чего не могла отнять у них ни полиция, ни родители, ни вся система в мире: друг друга. И эта связь была сильнее любых наручников и выше любых стен.Юридическая битва была долгой и грязной, но именно грязь и сыграла на руку. История Джека, подкреплённая свидетельствами Уилла, показаниями Лиса (которого нашли через цепочку и который, к удивлению всех, согласился дать показания, чтобы «сквитать долг»), и — что стало решающим — внезапным визитом комиссии из областного управления по делам несовершеннолетних, вскрыла целый пласт нарушений в учреждении №47. Воронцова отстранили, а потом и вовсе уволили с волчьим билетом. Учреждение «реорганизовали», а по сути — закрыли на длительный «ремонт», который все понимали, что станет вечным. Система, столкнувшись с слишком громким и неудобным случаем, предпочла избавиться от проблемного узла. Джека не вернули туда. Его дело передали в суд по делам несовершеннолетних Хоукинса, где он, под временную опеку Джойс Байерс (которая, услышав всю историю, тут же заявила «ни за что не отдам ребёнка обратно этим монстрам!»), ждал решения о лишении его родителей родительских прав и определении его дальнейшей судьбы. Он был на свободе. Условно, под надзором, но свободен. И жил он, конечно, не с родителями, а в домике на пустыре, который стал его официальным «местом проживания» благодаря настойчивости Джойс и её знакомству с шефом полиции Хоппером (который махнул на это дело рукой, сказав: «Лишь бы не лез в мои паранормальные дела»). И вот, однажды осенним днём, когда Джек и Уилл красили новую дверь для домика, к ним подъехал потрёпанный автобус. Из него вышел знакомый крупный силуэт с теперь уже отросшей, короткой щетиной на голове вместо голого скальпа. Грог. Но теперь его звали Григорий, и выглядел он не как зэк, а как просто крупный, уставший парень в простой одежде. Увидев Джека, он ухмыльнулся своей старой, знакомой ухмылкой. — Ну ты даёшь, Куртис. Не только сам свалил, но и всю ихнюю фабрику по производству зомби прикрыл. Джек, поражённый, опустил кисть. — Григорий? Как ты...? — Срок мой кончился, — пожал плечами Грог. — Вышел. А тут, оказалось, бабушка у меня в этом вашем Хоукинсе живёт. Добрая, старая, скучает. Решил к ней подкатиться. Помочь по хозяйству. А заодно... проведать местную знаменитость. Он оглядел домик, Уилла, кивнул ему с уважением. — Значит, это тот самый, ради которого ты горы сворачивал? — спросил он Джека. — Да, — просто ответил Джек, и Уилл покраснел, но гордо поднял подбородок. — Красава, — оценивающе сказал Грог. — Ну что, возьмёте соседа? Бабушка моя вон в том синем домике за полем. Скучно одному. А тут, я смотрю, жизнь кипит. Так Грог, бывший «авторитет» барака, стал их соседом. Он оказался золотым человеком. Сильным, молчаливым, но надёжным как скала. Он помог им по-настоящему укрепить домик, провёл туда (неофициально) электричество от сарая бабушки, научил Джека некоторым полезным в хозяйстве трюкам, а Уилла — не бояться молотка и гвоздей. Он стал их тихим, но грозным стражем. Никто из местных хулиганов, даже Трой, не решался сунуться на пустырь, зная, что там живёт «тот здоровый тип с тюремными татуировками под рубашкой». Однажды вечером они сидели втроём у костра перед домиком (Грог принёс сосиски). Грог спросил: — А что с братком твоим, Джек? Джеффом? Джек помрачнел. — Родители держат его в ежовых рукавицах. Но через Джойс я передаю ему записки, игрушки. Жду, когда суд лишит их прав... тогда мы его заберём. Официально. — Скажешь, когда надо будет помочь забрать, — кивнул Грог, и в его тоне не было вопросов. Было обещание. Жизнь налаживалась. Трудная, полная неопределённости (судебные тяжбы, необходимость скрывать истинные отношения от посторонних, постоянная нехватка денег), но их жизнь. Они были вместе. У них был дом. У них был странный, но верный союзник в лице Грога. У них была поддержка Джойс и, как ни странно, молчаливое невмешательство Хоппера. Они выжили. Больше того — они начали жить. Строить своё будущее день за днём, кирпичик за кирпичиком. И каким бы хрупким ни казался их мир на краю пустыря в Хоукинсе, он был крепче любой стены, потому что был построен на взаимном доверии, любви и той невероятной силе, которая рождается, когда два сломленных человека находят друг в друге целый мир. А с третьим, бывшим зеком с добрым сердцем, этот мир становился ещё немного безопаснее. И под осенними звёздами, в свете костра и гирлянд из их домика, они чувствовали, что самое страшное — позади. Впереди была просто жизнь. Их жизнь. И они были готовы к ней. Вместе.После того как Грог, хмыкнув что-то насчёт «молодёжи» и помахав рукой, удалился к бабушке в синий домик, на пустыре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих углей в костре и далёким шелестом листьев. Вечерний воздух был прохладен и чист, пахнул дымом, осенью и свободой. Джек и Уилл сидели рядом на старом бревне, плечи соприкасались. Адреналин дня — неожиданный визит Грога, воспоминания о прошлом, смешанные с облегчением от его присутствия сейчас, — постепенно уходил, оставляя после себя глубокую, мирную усталость и... нежность. Ту самую, что они больше не боялись проявлять. Джек первым нарушил тишину. Он не сказал ни слова. Просто повернул голову и посмотрел на Уилла. В свете угасающего костра зелёные глаза Уилла казались бездонными, тёмными озёрами, в которых отражались огоньки гирлянд из домика. В них Джек видел всё: и боль прошлого, и надежду на будущее, и ту тихую, безграничную радость, что светилась теперь в их глубине постоянно. Он медленно, давая Уиллу время отстраниться, поднял руку и коснулся его щеки. Кожа была прохладной. Уилл замер, потом прикрыл глаза и чуть наклонил голову, прижимаясь к его ладони. Это был сигнал. Всё, что было нужно. Джек наклонился, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй не был осторожным исследованием, как в первый раз. В нём была благодарность — за сегодня, за то, что Уилл не испугался Грога, за то, что был рядом всегда. Была радость — от того, что они сидят здесь, у своего дома, свободные. Была страсть — тихая, но жаркая, как тлеющие угли, которая копилась все эти недели ожидания, страха и борьбы. Уилл ответил ему с такой же нежностью и силой. Его руки поднялись, запутались в давно отросших, мягких кудрях Джека. Он тянул его ближе, как будто боялся, что это видение исчезнет. Они целовались долго. Не спеша. Открывая заново вкус друг друга, запах, ощущение. Каждый поцелуй был словом в их немом разговоре. «Я здесь». «Я не уйду». «Ты в безопасности». «Я люблю тебя». Потом Уилл мягко отстранился, его дыхание было тёплым и неровным. Он прижал лоб ко лбу Джека. — Пойдём внутрь? — прошептал он. — Холодно. Джек кивнул. Они встали, и Уилл, не отпуская его руки, повёл его в домик. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Внутри было по-настоящему тепло и уютно. Гирлянды отбрасывали на стены и потолок тёплые, танцующие тени. Они не говорили больше. Слова были не нужны. Они стояли посреди своего маленького мира, просто глядя друг на друга. Потом Уилл потянул Джека к груде подушек на ковре — их «дивану». Они опустились на них, и снова их губы встретились. На этот раз всё было медленнее, глубже. Руки исследовали не торопясь: Джек провёл пальцами по линии челюсти Уилла, по его шее, чувствуя биение пульса под кожей. Уилл в ответ запустил руки под толстовку Джека, касаясь тёплой кожи спины, чувствуя шрамы и рёбра, которые уже не так отчётливо выпирали, как раньше. Каждое прикосновение было обещанием: «Я принимаю тебя всего. Со всеми твоими шрамами». Одежда медленно, без суеты, оказалась отложенной в сторону. Не было стыда, не было спешки. Был только трепет и бесконечное доверие. Они изучали друг друга не как любовники в порыве страсти, а как путешественники, нашедшие наконец свою землю обетованную после долгого, опасного пути. Каждый шрам, каждая родинка, каждый изгиб тела были частью истории, которую они теперь читали вместе. Когда они наконец слились в одно целое, это было не взрывом, а глубоким, полным погружением в тихое озеро покоя и принадлежности. Они двигались в идеальном, немом ритме, их взгляды были прикованы друг к другу. В зелёных глазах Уилла Джек видел своё отражение — и в этом отражении он был не беглецом, не жертвой, а любимым. А в серых глазах Джека Уилл видел себя не изгоем, не странным мальчиком, а тем, кого любят безоговорочно и навсегда. Это было не просто физическое единение. Это была победа. Победа над всем, что пыталось их сломать и разлучить. Победа страха, ненависти и одиночества. В этом хрупком, тёплом пространстве их домика, под мерцающими гирляндами, они были непобедимы. Позже, когда страсть утихла, сменившись глубоким, сытым покоем, они лежали, сплетённые в объятиях, укрытые тёплым пледом. Уилл прижался щекой к груди Джека, слушая его ровное, спокойное сердцебиение. — Я так счастлив, что болит, — прошептал он в темноту. Джек поцеловал его в макушку. — Я знаю. У меня тоже. Они лежали молча, слушая, как за стеной гудит осенний ветер. Но внутри их маленькой вселенной было тихо, тепло и абсолютно безопасно. У них было всё, что нужно: крыша над головой, тепло от гирлянд, и друг друга. Всю ночь напролёт. Они уснули так, вперемешку, их дыхание синхронизировалось, а на лицах, даже во сне, играли лёгкие улыбки. Они нашли свой дом не в стенах, а в объятиях друг друга. И какая разница, что будет завтра — суды, проблемы, весь враждебный мир. Они пережили худшее. А всё, что было после, они переживут вместе. И этот вечер, эта ночь были вечным доказательством того, что их любовь — сильнее любого ада, через который им пришлось пройти. Она была их крепостью. Их убежищем. Их вечным, нерушимым домом. Майк Уилер стал призраком в их новой, хрупкой реальности. Не тем страшным призраком из прошлого Уилла, а тихим, навязчивым напоминанием о боли, которую никто из них не мог полностью изгнать. Он не приближался к пустырю. Казалось, он инстинктивно чувствовал границы этой новой территории, где он был чужим. Но они видели его. Иногда, когда шли в магазин за едой или в библиотеку, они замечали его вдалеке: одинокую, ссутулившуюся фигуру на велосипеде, замершую на углу улицы, будто выслеживающую добычу. Его взгляд, полный мучительной смеси вины, тоски и непонимания, тянулся к ним, к Уиллу в частности, как магнит. Но он не решался подойти. Для Уилла эти взгляды были как щепотка соли на едва зажившую рану. В первые разы он вздрагивал, инстинктивно прижимался к Джеку, ища защиты. Джек в ответ лишь сжимал его руку или обнимал за плечи, молча посылая Майку ледяной, предупреждающий взгляд. Этого обычно хватало, чтобы Майк отводил глаза и быстро уезжал. Но призрак не давал покоя. Однажды, когда Уилл зашёл в «Мелвард» один (Джек был занят с Грогом починкой генератора), он столкнулся с Майком лицом к лицу в проходе с чипсами. Майк, видимо, тоже пришёл один — Дастин и Лукас, как поговаривали, всё больше отдалялись от него после всей истории с Уиллом и особенно после возвращения Эль, с которой у Майка было что-то… странное и натянутое. Они замерли, разделённые всего метром и годами разрушенной дружбы. — Уилл, — выдохнул Майк, его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Майк, — кивнул Уилл, стараясь, чтобы его собственный голос не дрогнул. Он смотрел не в глаза Майку, а куда-то на полку за его спиной. — Я… — Майк беспомощно замолчал, его пальцы сжали пачку чипсов так, что та зашуршала. — Как ты? — Живой, — коротко ответил Уилл. И добавил, уже глядя на него, с новой, обретенной рядом с Джеком уверенностью: — Лучше, чем когда-либо. Майк вздрогнул, как от удара. Он видел разницу. Уилл, стоявший перед ним, не был тем сгорбленным, испуганным мальчиком, которого он предал. Он был прямее, спокойнее, в его глазах была глубина и боль, но не беспомощность. — Это… это из-за него? Из-за Джека? — спросил Майк, и в его голосе прозвучала та самая, грязная ревность, которую он так и не смог подавить. — Это благодаря ему, — поправил Уилл, и в его тоне не было злости, только констатация факта. — Он показал мне, что я чего-то стою. Даже когда все, включая тебя, показывали обратное. Майк опустил голову. Он пытался что-то сказать, выжать из себя «прости», но слова застревали в горле комом стыда. — Я не… я не хотел, чтобы всё так вышло, — пробормотал он. — Но так вышло, Майк, — тихо сказал Уилл. — Ты сделал свой выбор. Каждый день, когда ты молчал. Каждый раз, когда ты отводил глаза. И теперь у нас с тобой разные пути. У меня — здесь. С человеком, который никогда не предаст меня. А у тебя… — Уилл пожал плечами. — Я не знаю, что у тебя. И мне уже всё равно. Он взял с полки нужную пачку чипсов и, не оглядываясь, пошёл к кассе, оставив Майка стоять в проходе с разбитым лицом и пачкой чипсов, которую он так и не купил. Уилл рассказал об этом Джеку вечером. Джек слушал молча, а потом просто обнял его. — Он тебя не достоин. Никогда не был. — Я знаю, — вздохнул Уилл, прижимаясь к нему. — Просто… грустно. Как будто хоронишь часть своей жизни. Даже плохую. — Хоронить плохое — это правильно. Чтобы освободить место для хорошего. Майк стал для них тихим фоном, печальным напоминанием о прошлом, которое больше не имело над Уиллом власти. Иногда Уилл ловил себя на мысли, что ему даже жаль Майка. Того потерянного, напуганного мальчика, который так боялся всего — своей тени, своих чувств, правды о себе, — что разрушил лучшее, что у него было. Теперь Майк был пленником в лабиринте собственных страхов, в то время как Уилл, пройдя через свой ад, нашёл выход. И нашёл любовь. Майк оставался призраком за стеклом их счастья. Он мог смотреть, но не мог войти. Не мог прикоснуться. И со временем даже его взгляды стали реже, а боль от них — притуплённей. Он был частью прошлого, которое они оставили позади. А настоящее и будущее было здесь, в тёплом свете их домика, в крепких объятиях Джека, в нерушимой связи, которую ничто уже не могло разрушить. Майк был тенью. А они были светом. И свет, в конце концов, всегда прогоняет тень. Джек шел с магазина в их "домик".он купил сладости чтобы покушать их с Уиллом, по дороге он увидел маленький силуэт похожий на Джеффа.Увидев Джеффа с синяком, Джек не мог повести его ни к себе в домик (слишком рискованно вести ребёнка через весь город ночью), ни оставить на улице. Единственный логичный и безопасный в данный момент вариант был прямо перед ним — его тайное логово. Оно было ближе всего. — Ты идёшь со мной, — сказал он, беря Джеффа за руку. — Но это должен быть секрет. Очень большой секрет. Как в шпионском фильме. Договорились? Джефф, всё ещё напуганный, но доверяющий брату больше всего на свете, кивнул. Джек быстро, окольными путями, через задние дворы и пустыри, провёл его к своему домику. К счастью, было уже темно. Он втолкнул брата внутрь, быстро закрыл дверь и зажёг гирлянды. Джефф замер, разглядывая это волшебное, тёплое пространство. — Вау... — прошептал он. — Это мой дом, — сказал Джек, усаживая его на подушки. — И теперь — твой убежище на сегодня. Он достал бутылку воды, немного еды (всегда был запас) и влажную тряпку, чтобы аккуратно протереть лицо брата. Пока он возился, Джефф задал свой робкий вопрос о волках, и Джек дал свои успокаивающие, твёрдые обещания. Но теперь перед ним стояла проблема посерьёзнее. Уилла не было. Он ушёл домой к Джойс, как обычно. Джек не мог оставить Джеффа одного, чтобы сбегать за помощью. А оставлять шестилетнего ребёнка одного в лесу на ночь — не вариант. Нужно было действовать иначе. Он вспомнил про «сигнализацию» — старую, сломанную рацию, которую они с Уиллом пытались починить. Она не работала на передачу, но иногда ловила помехи, если по ней стучать определённым образом. Это был их условный знак на экстренный случай, если одному из них срочно нужно было встретиться ночью. Сигнал — три коротких стука, пауза, три длинных. Джек взял рацию и вышел на шаг из домика. Он несколько раз ударил по корпусу, передавая сигнал в ночь. Шансы, что Уилл его услышит у себя дома, были ничтожны. Но Уилл... Уилл иногда, если не мог уснуть, выходил на заднее крыльцо покурить (тайком от Джойс) или просто подышать. Или... Джек знал, что под окном Уилла рос большой куст сирени. Он мог попробовать кидать в него камешки. Это был огромный риск. Но риск оставить Джеффа без помощи был больше. Оставив брата с инструкцией «не выходить и не шуметь», Джек, как тень, прокрался к дому Байерсов. Он замер в кустах под знакомым окном. Свет был выключен. Сердце Джека бешено колотилось. Он подобрал несколько мелких камешков и, целясь в стекло, но стараясь попасть в раму, чтобы звук был глуше, бросил один. Тук. Ничего. Он бросил второй. Тук. И тут окно приоткрылось. В темноте вырисовалось испуганное лицо Уилла. — Джек? Что случилось?! — Джефф, — коротко бросил Джек, подходя ближе и говоря шёпотом. — У меня в домике. Отец его побил. С синяком. Нужна помощь. Нужна Джойс. Уилл мгновенно понял серьёзность ситуации. — Боже... Ладно. Буду через десять минут. Иду через заднюю дверь. Предупреди маму. Беги обратно, не светись. Джек кивнул и растворился в темноте. Он вернулся в домик раньше Уилла. Джефф сидел там, где его оставили, обняв колени. — Всё хорошо, малыш, — сказал Джек, запыхавшись. — Скоро придут друзья. Очень хорошие. Они помогут. Через несколько минут в дверь тихо постучали — условный стук. Джек впустил Уилла и... Джойс. Она была в халате, волосы растрёпаны, но взгляд был ясным и решительным, как у солдата, поднятого по тревоге. Увидев Джеффа при свете гирлянд, его испуганное личико и синяк, она тут же опустилась перед ним на колени. — Привет, солдат, — мягко сказала она. — Меня зовут Джойс. Я мама Уилла. Я здесь, чтобы всё исправить. Она быстро, но бережно осмотрела синяк, поговорила с Джеффом тихим, успокаивающим голосом, выяснив обстоятельства. Потом поднялась и отвела Джека и Уилла в сторону. — Он не может остаться здесь на ночь, — шёпотом сказала она. — Здесь холодно, нет нормальных условий. И если его начнут искать... это первое место, куда могут прийти. — Но куда? — в отчаянии спросил Джек. — Отдавать обратно?.. — Нет, конечно, нет, — резко сказала Джойс. — Он едет со мной. Прямо сейчас. Мы скажем, что он — сын моей дальней родственницы, которая попала в аварию, а я взяла его на время. Это временная легенда. Уилл поможет её поддерживать. А утром я звоню Хопперу и в социальные службы. У нас есть свидетель — ты, Джек. И видимое доказательство — синяк. Этого хватит, чтобы начать дело и хотя бы временно изъять его из семьи. Она говорила быстро, чётко, как полководец. Джек смотрел на неё с немым облегчением и благодарностью. У него не было плана. А у неё — был. — Спасибо, — выдохнул он. — Не за что, — Джойс положила руку ему на плечо. — Мы семья теперь. Все, кого предали те, кто должен был защищать. Так что собирай его вещи (хотя какие у него тут вещи), и пошли. Тихо и быстро. Через пять минут маленькая группа — Джойс, ведущая за руку сонного, но уже более спокойного Джеффа, Уилл и Джек, несущий его портфель, — призраком скользнула через ночной Хоукинс к дому Байерсов. Джеффа уложили в той же гостевой, где когда-то ночевала Эль. Он был в безопасности. А Джек и Уилл остались стоять на кухне, слушая, как Джойс наливает себе кофе, уже планируя звонки на утро. — Всё изменилось, — тихо сказал Уилл, беря Джека за руку. — Теперь это война за него. — Да, — ответил Джек, глядя в темноту за окном. — И мы её выиграем. Потому что у нас есть ты, твоя мама... и этот домик, который стал началом всего.Ночь в доме Байерсов прошла тревожно, но тихо. Джек, с разрешения Джойс, остался ночевать на полу в комнате Уилла, не в силах уйти далеко от брата. Он лежал без сна, прислушиваясь к каждому шороху в доме, к тихому дыханию Уилла на кровати и к далёкому, ровному храпу Джойс, которая, казалось, могла спать с одним открытым глазом, как сторожевой пёс. На рассвете первым делом Джойс, не делая из этого секрета, позвонила Хопперу. Её голос в трубке был твёрдым и не терпящим возражений. — Джим, это Джойс. У меня тут ситуация. Ребёнок, шести лет, с синяком от отца. Бежал к брату. Нет, не к Джонатану. К другому брату. Да, тому самому, по которому был скандал. Нет, я не отдаю его обратно. Приезжай. Сейчас. Хоппер приехал через двадцать минут, хмурый, невыспавшийся, с кружкой кофе в руке. Увидев Джеффа за кухонным столом, мирно уплетающего оладьи, которые наскоро испекла Джойс, он вздохнул так, будто у него отняли последнюю радость в жизни. — Байерс, — начал он устало, — у меня и своих дел... — Джим, посмотри на него, — перебила Джойс, указывая на синяк под глазом мальчика. — И послушай, что он говорит. Джефф, под ободряющим взглядом Джека, тихо, но чётко повторил историю про разлитый сок и гнев отца. Хоппер слушал, и его лицо становилось всё мрачнее. Он ненавидел дела с домашним насилием. Они были грязными, сложными и почти всегда безвыходными. Но ребёнок с синяком... и родители, которые уже отметились в его картотеке из-за истории со старшим сыном... — Ладно, — проворчал он. — Вызываю соцработницу. И участкового. Пусть едут к ним, пусть составляют акт. Ребёнок пока остаётся здесь. «На время разбирательства». Это была маленькая победа. Временная, но победа. Пока Хоппер возился с бумагами и рацией, Джек отвел Уилла в сторону. — Мне нужно исчезнуть, — тихо сказал он. — Если придут к моим родителям, они первым делом начнут искать меня. И если найдут здесь... это осложнит всё для Джеффа и для вас. Уилл схватил его за руку. — Куда? В домик? Они могут обыскать и его. — Нет. У Грога. У его бабушки. Это последнее место, куда они подумают. Грог меня прикроет. Джек быстро собрал свои жалкие пожитки из домика (теперь это было рискованно, но необходимо) и, пока Хоппер отвлекал Джойс вопросами, улизнул через задний двор. Он пришёл к синему домику Гроговой бабушки и коротко объяснил ситуацию. Грог, не задавая лишних вопросов, кивнул. — Комната на чердаке. Лестницу уберу. Молчи как партизан. Тем временем в доме Кёртисов царил переполох. Визит полиции и суровой соцработницы был как удар грома. Они отнекивались, говорили, что Джефф «неловко упал», что он «фантазёр». Но синяк был налицо, а история с побегом старшего сына и закрытием исправительного учреждения висела над ними дамокловым мечом. Им было не до поисков Джека — они отчаянно пытались спасти остатки репутации и избежать уголовной статьи. Дни превратились в нервную череду визитов соцслужб, встреч с адвокатом Джойс и тайных, ночных свиданий Джека и Уилла на чердаке у Грога или в глухом уголке леса. Джек жил в подполье, как беглец, но теперь у него была цель и поддержка. Джефф тем временем расцветал в доме Байерсов. Он привязался к Джойс, которая обращалась с ним с грубоватой, но искренней нежностью, и обожал Уилла, который учил его рисовать и показывал свои комиксы. Однажды вечером, через неделю этой неразберихи, Джойс собрала их всех на кухне: Уилла, Джека (рискнувшего прийти под покровом ночи) и сонного Джеффа на коленях. — Адвокат говорит, что дело сложное, но у нас есть шанс, — сказала она, попивая кофе. — Суд может лишить их родительских прав на Джеффа. Но опекуном они вряд ли утвердят тебя, Джек. Тебя самого... ну, ты знаешь. Но меня — могут. Особенно если я докажу стабильный доход и условия. И если... — она посмотрела на Джека, — если ты официально перестанешь быть «беглецом». Если мы через того же адвоката замнём твоё дело, докажем, что твоё пребывание в том учреждении было незаконным из-за жестокости родителей, и тебя либо передадут под мою опеку, либо дело закроют в связи с... смягчающими обстоятельствами. Это была огромная, многоходовая игра. Но впервые за всю свою жизнь Джек чувствовал, что у него есть команда. Есть Джойс — его адвокат и будущий, возможно, официальный опекун. Есть Уилл — его любовь и тыл. Есть Грог — его телохранитель и союзник. И есть Джефф — его причина бороться. Он посмотрел на спящего брата, потом на Уилла, который улыбался ему сквозь усталость, потом на Джойс, с её решительным, несгибаемым взглядом. — Я готов, — сказал Джек. — На всё. Чтобы у нас, наконец, был дом. Настоящий. Для всех нас. И они сидели так, в тёплом свете кухонной лампы, маленькая, странная, но невероятно крепкая семья, собранная из осколков разных трагедий. Буря ещё не закончилась, но они уже видели на горизонте просвет. И они знали, что пройдут через всё, потому что теперь у них было самое главное — друг друга. И это было сильнее любых законов, любых страхов и любых стен.Процесс был мучительно медленным, как рост дерева сквозь асфальт. Адвокат Джойс, миссис Клэр, оказалась тигрицей в строгом костюме. Она копала глубоко: запросила медицинские записи Джека (отказ родителей предоставить их говорил сам за себя), разыскала через анонимные каналы Лиса, который, к всеобщему удивлению, дал письменные показания о применении электрошокера. История начала обретать чёткие, ужасающие очертания не «проблемного подростка», а жертвы систематического насилия и халатности. Родители Джека, почувствовав, что почва уходит из-под ног, сначала сопротивлялись яростно, затем пытались давить на жалость, а в конце концов, когда адвокат намекнула на возможный иск о возмещении морального ущерба и уголовное преследование за жестокое обращение, — пошли на сделку. Они согласились на лишение родительских прав в отношении Джеффа в обмен на прекращение любых претензий со стороны Джека и неразглашение подробностей. Для них Джефф стал разменной монетой, чтобы спасти свою репутацию и избежать тюрьмы. Это было отвратительно, но стратегически правильно для Джойс и адвоката. Суд по делу Джека был отдельным спектаклем. История побега и жизни в домике, поданная как акт отчаяния жертвы, а не дерзкого преступления, взволновала даже судью. Особенно когда на заседание пришёл Грог (переодетый в самый приличный, но всё равно тесный пиджак) и, глядя прямо в глаза судье, сказал: «Я сидел в том же заведении. Если бы у меня была хоть крупица той храбрости и ума, что у этого парня, я бы тоже сбежал. А то, что он сделал потом — нашёл дом, защитил брата — это не преступление. Это подвиг». Дело Джека было прекращено «в связи с исключительными обстоятельствами и передачей несовершеннолетнего под временную опеку». Временной опекун — Джойс Байерс. И вот наступил тот день. В здании суда Хоукинса несколько дел решились разом. Родители Кёртис, бледные и избегающие взглядов, подписали бумаги об отказе от Джеффа. Джек, стоя рядом с Джойс, смотрел на них без ненависти — только с холодным, полным презрения безразличием. Они перестали быть для него даже врагами. Они были просто... никем. На выходе из зала суда их ждала маленькая делегация: Уилл, держащий за руку взволнованного Джеффа, и Грог, прислонившийся к стене с удовлетворённой ухмылкой. — Ну что, официально свободны? — спросил Грог. — Официально — семья, — поправила Джойс, и в её глазах блестели редкие для неё слёзы облегчения. Но домой они пошли не на Сикомор-стрит. Они пошли на стройку. Вернее, на то, что ей скоро предстояло стать. На пустыре, рядом с их старым, уютным домиком-вагончиком, лежала куча свежих пиломатериалов, привезённых Грогом на грузовике его бабушкиного знакомого. Рядом стояли ящики с инструментами и даже небольшой генератор. — Это что? — обалдело спросил Джек. — Наш новый дом, — сказал Уилл, сияя. — Вернее, пристройка. Настоящая комната для Джеффа. И для тебя, когда ты захочешь перебраться из домика во что-то побольше. Мама оформила разрешение. Ну, как оформляет Джойс Байерс... — он многозначительно подмигнул. Оказалось, пока шли суды, Джойс, Уилл и Грог не сидели сложа руки. Они разработали план. Старый вагончик оставался как «гостиная», «штаб-квартира», их личное пространство. А рядом, на прочном фундаменте, который они с Грогом уже залили, должна была вырасти небольшая, но настоящая комната с окнами, утеплёнными стенами и даже крошечной кухонной нишей. Это уже был не просто тайник. Это было домовладение. — Я буду помогать строить! — воскликнул Джефф, прыгая от возбуждения. — Будешь, — улыбнулся Джек, гладя его по голове. — Мы все будем. И они начали. Не сразу, не за день. Но каждый вечер после школы и работы (Джек устроился на полставки помощником в автомастерскую, куда его взяли по рекомендации Грога) они собирались на пустыре. Стучали молотками, пилили доски, спорили над чертежами. Джек был прорабом, Грог — главной силой, Уилл — художником и дизайнером, Джефф — главным подавателем гвоздей и наместником, Джойс — снабженцем и вдохновителем, появляясь с пиццей и горячим кофе в самые трудные моменты. Это было не просто строительство. Это был ритуал. Ритуал создания своего мира с нуля. Каждый вбитый гвоздь, каждая поставленная балка была символом их победы над прошлым. Здесь не было места страху, жестокости или равнодушию. Здесь были только смех, взаимопомощь и уверенность в завтрашнем дне. По вечерам, уставшие, но счастливые, они сидели у костра перед двумя строениями — старым домиком с гирляндами и растущим каркасом нового. Джефф засыпал у Джека на коленях, а Джек и Уилл смотрели на звёзды, держась за руки. Они знали, что трудности ещё будут. Будут вопросы от соседей, необходимость официально оформить постройку, финансовые сложности. Но эти трудности были их трудностями. А не навязанными извне кандалами. Они строили не просто дом. Они строили будущее. Будущее, в котором они были семьёй не по крови, а по выбору. По любви. По пролитому вместе поту и общим шрамам. И каждый вечер, засыпая под шум ветра в ещё не достроенных стенах или в уюте старого вагончика, они знали одно: они дома. Настоящий дом там, где тебя любят и ждут. А они построили его своими руками. С самого фундамента.Зима в Хоукинсе выдалась снежной и тихой. На пустыре, где раньше торчал одинокий вагончик, теперь стоял небольшой, но крепкий сруб, аккуратно обшитый вагонкой. Из трубы над крышей вился дымок, а в окнах светился тёплый, жёлтый свет. Рядом, как верный страж, по-прежнему стоял старый вагончик, но теперь он был соединён с домом крытым переходом и превратился в мастерскую и «комнату для гостей», где чаще всего ночевал Грог, когда засиживался допоздна. Внутри пахло хвоей (гирлянда из еловых веток висела над дверью), горячим шоколадом и печеньем, которое пекла Джойс. В центре главной комнаты стояла самодельная печь-буржуйка, которую смастерили Джек и Грог, и она давала удивительное тепло. На полу лежал толстый ковёр, а на стенах — рисунки Уилла и Джеффа. Сам Джефф, теперь уже семилетний, с сияющими глазами и румянцем от мороза на щеках, расставлял на маленькой ёлке самодельные игрушки из шишек и цветной бумаги. Он был другим ребёнком — уверенным, громким, счастливым. Синяки под глазами сменились веснушками. Уилл, закутанный в огромный свитер, доставшийся от Джонатана, сидел на диване, дорисовывая комикс про приключения двух братьев-механиков и их друга-художника, который побеждают монстров не оружием, а умом и дружбой. Он время от времени поглядывал на Джека. Джек стоял у окна, смотрел на падающий за стёклами снег. Его лицо, всё ещё худощавое, но уже не измождённое, было спокойным. На нём была новая, тёплая фланелевая рубашка — подарок от Джойс на его «неофициальный» день рождения (дату он так и не вспомнил, поэтому они выбрали день его побега — как день второго рождения). Он учился в школе наравне со всеми, пусть и с отставанием, но его острый ум быстро навёрстывал упущенное. После уроков он работал в той же мастерской, и мастер, старый ворчун Берти, уже поговаривал о том, чтобы взять его в полноценные подмастерья. Дверь скрипнула, и вошёл Грог, отряхивая снег с плеч. В руках он нёс бумажный пакет. — Пирожки от бабушки, — провозгласил он, и Джефф с визгом бросился к нему. — И почта. Он протянул Джеку конверт. Тот нахмурился. Конверт был официальный, с печатью из Индианаполиса. Сердце на секунду ёкнуло старой, знакомой тревогой. Он вскрыл конверт. Это было уведомление. Судебное решение вступило в окончательную силу. Его родители лишены родительских прав в отношении него и Джеффа без возможности обжалования. Дело закрыто. Он был свободен. По-настоящему. Окончательно. Он медленно опустил конверт. — Что там? — спросил Уилл, откладывая рисунок. Джек посмотрел на него, потом на Джеффа, который с набитым пирожком ртом с любопытством смотрел на брата, потом на Грога, вытиравшего руки об штаны. — Это... конец, — тихо сказал Джек. — Официальный конец. Они... они больше не наши родители. Ни юридически, ни как-либо ещё. В комнате повисла тишина. Потом Уилл встал, подошёл и обнял его. — Это не конец, — прошептал он ему на ухо. — Это начало. Нашей жизни. Настоящей. Джефф, не до конца поняв, но чувствуя важность момента, подбежал и обхватил их обоих за ноги. Грог кивнул, его обычно суровое лицо смягчилось. — Ну что, значит, теперь вы полностью мои проблемные соседи, — сказал он, но в его голосе не было раздражения, только тёплое удовлетворение. Вечером, когда Джефф уснул под ёлкой, убаюканный сказкой, которую ему читал Джек, а Грог ушёл к себе в вагончик «проверить, не разворовали ли его инструменты», Джек и Уилл вышли на крыльцо. Снег перестал, небо прояснилось, и звёзды сияли над Хоукинсом холодным, ясным светом. — Когда-то я смотрел на такие же звёзды из карцера, — тихо сказал Джек, обнимая Уилла за плечи. — И думал, что никогда больше не увижу их по-настоящему. А теперь... теперь у меня есть это. И ты. И наш дом. — Наш дом, — повторил Уилл, прижимаясь к нему. — Построенный нашими руками. Выстоявший против всех бурь. И знаешь что? Я не променял бы его ни на какой другой. Потому что в нём есть всё, что важно. Даже призраки прошлого... они теперь просто тихие тени за окном. Они не могут войти внутрь. Они постояли так молча, глядя на следы их сапог на свежем снегу — два ряда, ведущие от двери их дома в большой, неизведанный мир. Следы, которые теперь не были следами бегства. Это были следы жизни. Их жизни. Со всеми её будущими трудностями и радостями, которые они теперь встречали не в одиночку, а вместе. Джек повернулся и посмотрел на освещённое окно, за которым спал его брат, на дымок из трубы, на свет в окне вагончика, где Грог что-то мастерил. Он чувствовал глубокий, немыслимый год назад покой. — Пойдём внутрь, — сказал он. — Холодно. И они зашли в свой дом, захлопнув дверь за собой. Дверь, которая больше никогда не запиралась изнутри на страх и отчаяние. Она запиралась только на простой засов, чтобы не дуло. Потому что внутри было всё, что нужно для счастья. А снаружи был просто мир. Мир, в котором они, наконец, обрели своё место.Они не просто зашли внутрь. Они переступили порог, и тяжёлая деревянная дверь с глухим стуком отсекла морозную тишину ночи. Тепло от печки обволокло их, как одеяло. В воздухе всё ещё витал сладкий запах имбирного печенья и хвои. Джек повернулся, чтобы запереть дверь на засов, но его рука замерла в воздухе. Он почувствовал, как Уилл прижался к его спине, обняв его за талию и прижавшись лицом к его спине между лопатками. Дрожь, которая была не от холода, а от чего-то глубокого и щемящего, пробежала по его телу. Он не стал двигаться. Просто опустил руку и накрыл ею руки Уилла, сцепившиеся на его животе. Они стояли так в прихожей, в полумраке, освещённые только отсветом от печки из главной комнаты, и слушали, как бьётся сердце друг друга сквозь слои одежды. Потом Уилл медленно развернул его. В свете, падавшем из другой комнаты, его зелёные глаза казались тёмными, бездонными озёрами, в которых отражались огоньки от гирлянд на ёлке. На его губах играла тень улыбки, но в ней была серьёзность, глубина того, что они только что осознали — окончательность их свободы, их союза, их дома. Джек поднял руку и провёл большим пальцем по его щеке, смахивая несуществующую снежинку или, может быть, след воображаемой слезы облегчения. — Всё позади, — прошептал Уилл, больше утверждая, чем спрашивая. — Всё позади, — подтвердил Джек, и его голос прозвучал хрипло от нахлынувших чувств. Их губы встретились не в порыве страсти, а в медленном, торжественном касании. Это был поцелуй-печать. Печать на договоре, который они подписали не чернилами, а кровью, болью и непобедимой надеждой. В нём была горечь воспоминаний — о карцере, о токе, о насмешках в школе, о предательстве. Но поверх этой горечи — сладкий, всепоглощающий мёд настоящего: тепло дома, довольное сопение Джеффа за стеной, уверенность в завтрашнем дне. Уилл вздохнул в поцелуй, его пальцы вцепились в прядь чёрных кудрей Джека на затылке. Джек притянул его ближе, чувствуя, как их тела идеально совпадают, заполняя пустоты, оставленные годами одиночества. Они целовались у двери, не спеша, как будто у них впереди была целая вечность. И это была правда. У них была вечность. Их собственная. Потом Джек медленно, не отрывая губ, начал двигаться, ведя Уилла за собой. Не в спальню (у них пока не было отдельной, они спали на широком матрасе в углу главной комнаты, за ширмой). Он вёл его к центру комнаты, к самому тёплому месту у печки, под мягкий свет гирлянд. Там, на грубом, но тёплом ковре, они опустились на колени, не прерывая поцелуя. Одежда — свитера, штаны — становилась помехой, неудобной оболочкой, отделявшей кожу от кожи. Они помогали друг другу, их движения были знакомыми, выверенными за месяцы близости, но сегодня в них была особая, новая нежность. Каждое прикосновение было благодарностью. «Спасибо, что был там, в темноте». «Спасибо, что дождался». «Спасибо, что построил этот дом». «Спасибо, что ты есть». Когда наконец не осталось преград, они оказались в круге света и тепла, два израненных, но целых существа, нашедших в другом своё отражение и своё спасение. Их любовь в ту ночь была тихой, но бездонно глубокой. Это было не бегство в страсть, а погружение в неё. Каждое движение, каждый вздох, каждый сдавленный стон были частью немого гимна их совместной победе. Позже, счастливо изнурённые, они лежали, сплетённые в объятиях под грубым, но тёплым шерстяным одеялом, и смотрели, как огонь в печи играет на потолке. — Я люблю тебя, — сказал Уилл, и это прозвучало как самое простое и самое неопровержимое утверждение во вселенной. — Я люблю тебя больше, — ответил Джек, целуя его в висок. — Больше всего на свете. Больше, чем боюсь чего-либо. Ты мой дом, Уилл. Ты мой дом. И они заснули так, в полной безопасности, в полной любви, под крышей дома, который они построили сами. Дома, где каждое брёвнышко было пропитано их историей, их болью и их безграничной надеждой. А за окном, на чистом снегу, сияли под луной два ряда следов, ведущих к их порогу — немые свидетели того, что они пришли сюда издалека, через ад, и нашли то, что искали. Друг друга. И на этом их путь не заканчивался. Он только начинался. Вместе.