Зайчик: Тише, чем снег

      Утро задалось не самым лёгким. Очередной гул в ушах — густой, нарастающий, будто где-то за черепом медленно включали старый трансформатор, — заставил Омегу проснуться раньше будильника. Он ещё какое-то время лежал, уставившись в потолок, надеясь, что шум ослабнет сам, но тот лишь лениво пульсировал, напоминая о себе. Пришлось медленно, почти неохотно выбраться из тёплой постели, стараясь не делать резких движений. В комнате было темно. Шторы плотно закрывали окно, и даже тонкой полоски света сквозь них не пробивалось. Омега бросил взгляд на часы и понял, что ещё слишком рано для рассвета, хотя в этом месте зима быстро приучала к мысли, что тёмное утро — не исключение, а правило. Он подошёл к окну и отдёрнул штору. По ту сторону стекла открылся привычный, но от этого не менее тревожный пейзаж: тёмные, почти слитые в одну массу силуэты деревьев, редкие огоньки вдалеке и крупные хлопья снега, медленно падающие с неба. Снег шёл ровно и уверенно, словно обещал к вечеру перейти в настоящий снегопад с ветром — такой, при котором лес начинал шуметь иначе, глубже и злее. — Омега, просыпайся. Скоро в школу, — донёсся из кухни голос матери. Он вздрогнул не от громкости, а от напоминания. Школа. Новая. Чужая. С этим словом внутри что-то неприятно сжалось. Уже сегодня ему предстояло сделать первые шаги туда, где его никто не знает — и, что ещё хуже, где его могут начать узнавать. Мысли одна за другой всплывали в голове, цепляясь, мешая друг другу: какие они? Сколько их? Будут ли задавать вопросы? Захочется ли им знать больше, чем он готов рассказать? Ответов не было, да он и не ждал их так сразу. Время всё расставит — так всегда говорили взрослые. Он отправился в ванную, двигаясь тихо, почти бесшумно. Холодная вода немного прояснила голову, смыла остатки сна, но отражение в зеркале всё равно выглядело уставшим: потухший взгляд, бледная кожа и следы недосыпа, которые никуда не делись. Закончив с утренними процедурами, Омега вернулся в комнату и начал собираться. Чёрные джоггеры он натянул поверх тёплого термобелья, после чего, нащупав под кроватью футболку, быстро надел и её. В шкафу нашёл плотный свитер с высоким воротом — тот самый, что хорошо держал тепло и не задавал лишних вопросов. Одеваясь, он двигался механически, словно делал всё это уже не первый год, а много раз подряд. На кухне было светлее и теплее. Омега сел за стол и принялся за завтрак: манная каша, чай и несколько печений — ничего особенного, но сытно. Оля уже закончила есть и теперь сидела, уставившись в окно, куда-то в даль, будто там было что-то гораздо интереснее кухни. По тому, как она косилась на тарелку с печеньем, было понятно: ей хотелось ещё. Не говоря ни слова, Омега придвинул тарелку к сестре и продолжил есть кашу, не поднимая взгляда. — Ух ты, спасибо, Омега! — радостно воскликнула Оля и тут же принялась хрумкать печеньем, заметно оживившись. Он доел, залпом допил чай и поднялся из-за стола. Времени оставалось немного. В прихожей Омега накинул на себя свою длинную тяжёлую шубу — мягкую, почти бесформенную, доходящую до самых стоп. Плотная ткань ложилась на плечи, а густой мех по краям капюшона и рукавов скрывал руки так, что их почти не было видно. В этой одежде он казался выше и массивнее, чем был на самом деле, словно нарочно отгораживался от мира лишним слоем защиты. Капюшон он пока не надевал, но знал: стоит выйти за дверь — и он окажется на месте. Перед выходом Омега на секунду замер, прислушиваясь. Дом дышал тихо, старо и осторожно. Снег за окном продолжал падать. Надев ботинки, Омега медленно опустил руку на ручку двери и плавно повернул её. Снаружи его встретила густая тьма, сливавшаяся с падающими снежинками, так что очертания деревьев и домов казались расплывчатыми и нереальными. Ему не хотелось бежать назад, скорее — хотелось остановиться и изучить эту непривычную пустоту, почувствовать пространство вокруг. Медленными, почти бесшумными шагами он продвигался по тропинке, надеясь, что впереди появится хоть какой-то свет, хотя бы фонарный столб, чтобы разбить монотонность тьмы. Лес постепенно заканчивался, и за деревьями открывался пустой поселок: дома, окна которых ещё плотно закрыты, тихо дремали под слоем снега. В такую рань улицы были почти безлюдными, лишь редкий скрип снега под его ногами нарушал тишину. Пройдя пару кварталов, Омега заметил ворота школы. Периферийным зрением, которое всегда работало на пределе, он уловил движение у самой калитки: силуэт человека, искажённый снегопадом. Точно определить его было невозможно — одежда подсказывала, что это взрослый, вероятно, преподаватель физкультуры или трудового обучения. Незнакомец слегка закашлял, будто проверял воздух, и быстрым шагом растворился в тени, словно призрак, оставив после себя лёгкое ощущение странной тревоги. Когда Омега переступил порог школы, тут же раздался звонок на урок. Мама вчера ещё предупреждала, что сегодня ему нужно в кабинет 10В Лилии Павловны. Он тихо поднялся по лестнице, внимательно следя за каждой деталью: даже звук собственного дыхания казался громким, отражаясь от стен пустых коридоров. Подойдя к двери, он на секунду замер, изучая её, и затем аккуратно постучал. Услышав внятное «Войдите», Омега толкнул дверь и бесшумными шагами вошёл в класс. Несколько пар глаз тут же уставились на странную фигуру в длинной шубе до пят, но он не обратил на них никакого внимания. Взгляд скользнул по кабинету: парты расставлены в три ряда, у окна висит поблёкший плакат с таблицей Менделеева, а у доски за учительским столом сидит женщина лет сорока-пятидесяти, с тёмными волосами, убранными в строгий пучок, и очками в оправе «лисий глаз». Лилия Павловна что-то сосредоточенно проверяла в тетрадях, водя ручкой по полям. — Петров, — произнёс Омега негромко, остановившись у её стола. Учительница подняла голову, окинула его оценивающим взглядом поверх очков и нахмурилась. — Какой ещё Петров? Ты из какого класса? — Из этого. Я новенький. Лилия Павловна медленно опустила ручку на стол и выпрямилась. — Новенький? Мне никто не сообщал ни о каком новеньком. Ты уверен, что не ошибся кабинетом? Десятый «В» — это здесь, но у меня нет никакой информации о переводе. Омега молча стоял на месте. Капюшон отбрасывал тень на лицо, и выражение глаз было почти невозможно разобрать. — Я не ошибся, — сказал он всё тем же ровным тоном. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Лилия Павловна поджала губы — она не привыкла, чтобы дети разговаривали с ней так уверенно, почти равнодушно, будто ей следует принять его слова как факт. — Хорошо, — наконец произнесла она, поднимаясь из-за стола. — Жди здесь. Я схожу уточню в канцелярию. Если выяснится, что ты ошибся классом, будешь объясняться с завучем. Она вышла, и её каблуки гулко застучали по коридору. Омега остался стоять у доски, не шевелясь, только чуть повернул голову, отслеживая периферийным зрением всех, кто находился в классе. Тишина продержалась недолго. — Эй, чучело! — донёсся наглый голос с предпоследней парты. Омега не повернулся, но краем глаза уже знал, кто говорит: рыжий, тучный мальчик с прыщавым лицом и гнилыми зубами, развалившийся за партой так, словно весь кабинет принадлежит ему. Семён Бабурин — имя всплыло в памяти из разговоров, услышанных ещё до прихода в школу. Местный задира. Рядом с ним сидели двое: худой парень с ножом-бабочкой, который он лениво вертел в пальцах, и крепкий увалень с пустым взглядом. Рома и Бяша, если верить тем же разговорам. — Раз стоишь без дела — вытри доску, — продолжил Семён, ухмыляясь. — Давай-давай, пошевеливайся. Или ты глухой? Несколько одноклассников захихикали. Кто-то из девочек обернулся посмотреть, что будет. Омега медленно повернул голову в сторону Семёна. Лицо под капюшоном оставалось непроницаемым. Потом, не говоря ни слова, он подошёл к ведру у доски, взял тряпку и опустил её в воду. Вытащил — мокрую, тяжёлую, с неё капало на пол. — Во-о-от, молодец, — протянул Семён, откинувшись на стуле. — Хоть на что-то год… Он не договорил. Омега резко развернулся и швырнул мокрую тряпку. Она пролетела через весь класс и с влажным шлепком впечаталась Семёну прямо в лицо. Грязная вода потекла по щекам, по рубашке, закапала на парту. В классе повисла мёртвая тишина. Семён сидел с раскрытым ртом, не в силах поверить в происходящее. Тряпка медленно сползла с его лица и упала на колени. Рыжие волосы прилипли ко лбу, по подбородку стекала мутная вода. Рома и Бяша переглянулись — никто из них не знал, как реагировать. — Ты… — прохрипел Семён, наконец обретая голос. Лицо налилось краской. — Ты чего творишь, урод?! Он схватил тряпку и с рёвом метнул её обратно. Но бросок вышел кривым — то ли от злости, то ли от того, что руки ещё тряслись от шока. Тряпка пролетела мимо Омеги. И в этот момент дверь открылась. Лилия Павловна сделала шаг в класс — и мокрая тряпка впечаталась ей прямо в лицо. Время словно остановилось. Учительница стояла неподвижно, и грязная вода медленно стекала по её очкам, по щекам, капала на пиджак. Тряпка упала на пол с глухим шлёпаньем. Класс сначала замер в ужасе, а потом — словно прорвало плотину — взорвался хохотом. Кто-то бил кулаком по парте, кто-то согнулся пополам, кто-то вытирал слёзы. Даже Рома с Бяшей не сдержали ухмылок. Семён побледнел так, что прыщи проступили особенно ярко. Он вжался в стул, глядя на Лилию Павловну расширенными глазами. — Бабурин… — голос учительницы звучал тихо, почти шёпотом, но от этого шёпота смех мгновенно оборвался. — Бабурин. Встать. Семён поднялся на негнущихся ногах. — Лилия Павловна, я не хотел, оно само… — Молчать, — отрезала она, медленно снимая очки и вытирая их платком. Руки её чуть подрагивали — не от страха, от ярости. — К директору. Немедленно. И скажи там, чтобы позвонили твоей бабушке. Я лично прослежу, чтобы она узнала, чем ты тут занимаешься. — Но это он начал! — Семён ткнул пальцем в Омегу. — Он первый кинул! — Я сказала — молчать! — Лилия Павловна повысила голос, и Семён съёжился. — Или хочешь ещё и за враньё ответить? Я своими глазами видела, кто бросал. Вон из класса. Живо! Семён, бросив на Омегу взгляд, полный ненависти, схватил рюкзак и вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью. Лилия Павловна несколько секунд стояла неподвижно, приводя себя в порядок. Потом надела очки, одёрнула пиджак и повернулась к классу. Взгляд её остановился на Омеге, который всё это время не сдвинулся с места. — Петров, — сказала она уже спокойнее, хотя в голосе всё ещё слышался холод. — Информацию подтвердили. Ты действительно переводишься в наш класс. Садись на место Бабурина. Омега качнул головой — едва заметно. — Я сяду там. Он указал на последнюю парту у окна — пустую, в самом углу класса. Лилия Павловна нахмурилась. — Я сказала — на место Бабурина. У нас рассадка… — Я сяду там, — повторил Омега тем же тоном. Не грубо, не вызывающе — просто констатируя факт. Учительница открыла было рот, чтобы возразить, но что-то её остановило. Она вспомнила пометки в его личном деле, которые только что просмотрела в канцелярии: «Замкнут. Имеет ряд особенностей поведения. Рекомендовано не оказывать излишнего давления». — Хорошо, — процедила она после паузы. — Садись куда хочешь. Но шубу всё-таки не мешало бы снять. В классе тепло. Омега молча прошёл к последней парте и сел. На вопрос о шубе он не ответил — просто не счёл нужным. Лилия Павловна подождала ещё несколько секунд, но, не дождавшись реакции, тяжело вздохнула и повернулась к доске. — Открываем учебники на странице сорок два. Урок продолжился. Одноклассники то и дело оборачивались, бросая на странного новенького любопытные, настороженные, а иногда и откровенно испуганные взгляды. Омега сидел неподвижно, глядя в окно, и его лицо по-прежнему скрывала тень капюшона. Руки, спрятанные в рукавах шубы, лежали на парте. На соседнем ряду светловолосая девочка с большими голубыми глазами — Катя Смирнова, дочь Лилии Павловны, — наклонилась к подруге и прошептала: — Ты видела? Он же психопат какой-то. Кто так вообще делает? Подруга судорожно кивнула, пряча усмешку. Омега слышал каждое слово — слух у него всегда был острым. Но он не повернул головы, не изменился в лице. Лишние слова ничего не меняют. Он давно это понял. Где-то в коридоре хлопнула дверь — Семён наконец добрался до кабинета директора. Омега едва заметно качнул головой. Первый день в новой школе. Здесь, похоже, будет не скучнее, чем в городе. Прошло сорок пять минут. Урок подходил к концу. За окнами уже начало смеркаться — зимний день в посёлке был коротким, и серое небо наливалось густой синевой. В классе горели люминесцентные лампы, отбрасывая холодный свет на ряды парт. Лилия Павловна стояла у доски и диктовала домашнее задание, чётко выговаривая каждое слово, а класс послушно скрипел ручками, склонившись над дневниками. Кто-то украдкой зевал, кто-то поглядывал на часы над дверью. Омега сидел на последней парте у окна и не писал. Перед ним лежал потрёпанный блокнот, и рука его двигалась по бумаге уверенно, без лишних движений — он чертил. Линии ложились аккуратно: прямоугольники парт, квадраты окон, дверной проём. Рядом с каждым местом появлялись короткие пометки — не имена, просто обозначения. «Р» — рыжий, тот, что вертел нож. «Т» — тучный, ушёл к директору. «С» — светлая, дочь учительницы. Схема росла, превращаясь в точную карту класса, которая уже давно сформировалась у него в голове — сейчас он лишь переносил её на бумагу, фиксируя для памяти. Прозвенел звонок — резкий, дребезжащий, словно жестяная банка с камнями. Класс мгновенно ожил. Захлопали учебники, заскрипели отодвигаемые стулья, загудели голоса. Кто-то вскочил с места, кто-то потянулся, разминая затёкшую спину. Лилия Павловна что-то говорила про параграф и упражнения, но её уже почти никто не слушал. Омега закрыл блокнот и поднял взгляд, наблюдая за суетой. Одноклассники сбивались в группки, переговаривались, смеялись. Никто не подходил к его парте — после истории с тряпкой все предпочитали держать дистанцию. Он это отметил. Хорошо. Меньше лишних контактов — меньше проблем. Но одна фигура всё-таки отделилась от толпы и направилась к нему. Катя Смирнова шла неторопливо, с той особенной грацией, которая давалась ей легко — она знала, что на неё смотрят, и привыкла к этому. Светлые волосы мягко покачивались в такт шагам, на губах играла лёгкая улыбка. Голубые глаза — большие, почти кукольные — смотрели приветливо, но Омега уже видел, как она наклонялась к подруге и шептала «психопат». Он запомнил. Катя остановилась у его парты и оперлась ладонью о край, склонив голову набок. — Привет, — сказала она мягко, почти дружелюбно. — Ты ведь Петров, да? Омега — необычное имя. Красивое. Она сделала паузу, ожидая реакции. Омега молчал, глядя на неё спокойно и без выражения. Тень от капюшона скрывала верхнюю часть лица, и Катя не могла понять, смотрит он ей в глаза или куда-то мимо. — Я Катя, — продолжила она, не смутившись молчанием. — Мама — наша классная, но ты, наверное, уже понял. Слушай, я просто хотела сказать... не обращай внимания на Семёна. Он со всеми новенькими так. Через неделю забудет. Она улыбнулась — тепло, располагающе. Любой другой купился бы. — Тебе, наверное, тяжело — переезд, новая школа, никого не знаешь... Если что, можешь спрашивать. Я тут всех знаю, могу рассказать, кто чем дышит. Её голос звучал искренне, участливо. Она ждала — благодарности, облегчения, хоть какой-то реакции, за которую можно зацепиться. Омега смотрел на неё несколько секунд. Потом чуть склонил голову — так же, как она. — Спасибо, — сказал он тихо. Коротко. И снова замолчал. Катя ждала продолжения, но его не последовало. Ни вопросов, ни благодарных улыбок, ни попыток завязать разговор. Просто «спасибо» — и тишина. Она почувствовала лёгкое раздражение, но не показала этого. — Ладно, — она выпрямилась, всё ещё улыбаясь. — Если что — обращайся. Она развернулась и пошла к подругам, но чувствовала на себе его взгляд — спокойный, внимательный, изучающий. Это было неприятно. Словно он видел её насквозь, словно вся её игра в доброжелательность была для него прозрачной. Катя решила пока отступить. Прямо сейчас давить бессмысленно — он явно не из тех, кто раскрывается от пары ласковых слов. Лучше дождаться вечера и заглянуть в документы, которые мама наверняка принесла домой. Там должно быть хоть что-то: откуда переехал, что с семьёй, почему посреди учебного года. Она бросила взгляд через плечо. Омега уже снова склонился над блокнотом, продолжая свои записи, словно её визита и не было вовсе. Спустя несколько минут Омега закрыл блокнот, убрал его во внутренний карман шубы и поднялся. Класс почти опустел — большинство ушло в коридор, и только несколько человек ещё собирали вещи. Он прошёл между рядами бесшумно, по привычке ступая мягко, почти не касаясь пола, и вышел за дверь. Коридор встретил его гулом голосов и мельканием незнакомых лиц. Младшеклассники носились друг за другом, старшие стояли у стен группками, кто-то из учителей пробирался сквозь толпу с журналом под мышкой. Омега двинулся вдоль стены, держась в стороне от основного потока, наблюдая периферийным зрением за всем, что происходило вокруг. Он успел пройти метров десять, когда почувствовал это — едва уловимое изменение в движении воздуха слева, лёгкий шорох подошвы по линолеуму. Подножка. Нога вылетела из-за угла резко, расчётливо — кто-то ждал. Омега среагировал на долю секунды позже, чем нужно: ступня зацепила его щиколотку, и он потерял равновесие. Пол ударил в ладони, колени отозвались глухой болью. Футляр с гитарой больно врезался в спину. Над ним раздался знакомый смех — грубый, злорадный. — Ну что, не такой ловкий без тряпки? — Семён Бабурин стоял над ним, скрестив руки на груди. Рядом маячили Рома и Бяша — один с привычной ухмылкой, другой с пустым, равнодушным лицом. Видимо, директор ограничился устным выговором — или Семён просто сбежал, не дожидаясь наказания. Вокруг начали собираться зеваки. Кто-то хихикал, кто-то перешёптывался. Омега медленно поднялся, отряхнул колени. Лицо его оставалось непроницаемым. — Чего молчишь? — Семён шагнул ближе. — Язык проглотил? Или в штаны наложил? Рома хмыкнул, крутя в пальцах нож-бабочку. Бяша просто смотрел, ожидая развития событий. Омега поднял на них взгляд — спокойный, тяжёлый. Он не сказал ни слова. Только смотрел, стоял неподвижно, глядя на троицу перед собой. Внешне — ни единого признака волнения. Внутри же мысли работали быстро, холодно, расчётливо. «Трое. Семён — главный, самый злой, но и самый трусливый. После директора должен быть на взводе, хочет отыграться. Рома — опаснее, нож в руках, крутит машинально, значит привык. Бяша — исполнитель, сам не начнёт, ждёт команды. Варианты. Первый — ударить сейчас. Семён стоит близко, расслаблен, не ждёт. Удар в ухо — оглушит, дезориентирует. Или в горло — эффективнее, но привлечёт внимание. Учительская в двадцати метрах по коридору, я видел, когда шёл. Если кто-то из взрослых увидит — поход к директору. Семён уже был там сегодня из-за меня. Если я ударю первым — виноват буду я. Слово против слова, но у него свидетели, и он местный. Риски: Рома с ножом. Не факт, что пустит в ход, но если драка затянется — может. Бяша просто навалится массой. Одного я уложу, двоих — возможно, троих — нет. Не здесь, не сейчас, не зная расклада. Второй — стерпеть. Дать им потешиться, уйти. Они хотят реакции. Если её нет — интерес пропадёт. Не сразу, но пропадёт. Минус: покажусь слабым. Слабых здесь бьют. Видел, как младшеклассник шарахнулся от Ромы в коридоре. Если я слабый — это повторится. Завтра, послезавтра, каждый день. Третий — нажаловаться. Лилия Павловна рядом, ещё не ушла из класса. Позвать, сказать, что напали. Она строгая, я видел. Накажет их. Минус: стукач. Хуже, чем слабый. Стукачей бьют сильнее и дольше. Не вариант. Четвёртый — отступить, запомнить, ударить потом. Со спины, когда не ждёт. Найти момент. Семён ходит один? Вряд ли. Но моменты бывают. Туалет, раздевалка, задняя дверь школы. Эффективно, но... долго. И если поймают — снова я виноват, да ещё и подло. Директор, мама, разговоры. Пятый — ударить сейчас, но так, чтобы не я начал. Спровоцировать. Пусть он толкнёт первым, при свидетелях. Тогда самооборона. Я это уже проходил. Знаю, как это работает. Свидетели... Вокруг человек десять. Смотрят. Ждут. Если Семён ударит первым — у меня развязаны руки. Решение: ждать. Молчать. Смотреть. Он нервный, злой, только что от директора. Моё молчание его бесит. Ещё немного — и он сорвётся сам. Если ударит — отвечаю. Быстро, жёстко, один удар. В ухо. Не калечить, но чтобы запомнил. Остальные не полезут — толпа смотрит, побоятся. Если не ударит — ухожу. Молча. Запоминаю. Возвращаюсь к этому позже, когда будет удобнее. Ждём». Омега чуть приподнял подбородок и продолжал смотреть на Семёна. Спокойно. Не мигая. Тень от капюшона скрывала глаза, но взгляд ощущался физически — тяжёлый, давящий, неподвижный. Секунды тянулись. Семён переступил с ноги на ногу. Ухмылка на его лице дрогнула. — Чё вылупился? — процедил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Думаешь, самый умный? Омега молчал. — Эй, я с тобой разговариваю! — Семён шагнул ближе, и его рука дёрнулась вперёд, толкнув Омегу в плечо. — Отвечай, когда спрашива... Он не договорил. В ту же секунду, как пальцы Семёна коснулись шубы, Омега двинулся. Быстро, экономно, без замаха. Ладонь скользнула вверх и с хлёстким звуком впечаталась Семёну в ухо — не кулаком, открытой ладонью, точно в раковину. Удар был несильным на вид. Но Семён дёрнулся, охнул и схватился за голову. Глаза его расширились от боли и неожиданности, лицо побледнело. В ушах зазвенело так, что он едва устоял на ногах. — Ты!.. — просипел он, отшатнувшись. — Ты чего творишь?! Рома перестал крутить нож, рука его замерла. Бяша напрягся, но не двинулся — смотрел то на Семёна, то на толпу зевак, которая заметно выросла. Омега стоял неподвижно, руки опущены вдоль тела, будто ничего не произошло. — Он первый толкнул, — произнёс кто-то из толпы. — Я видел. — Да, точно, Бабурин начал, — подхватил другой голос. Семён крутил головой, всё ещё держась за ухо. Злость в его глазах мешалась с растерянностью и — впервые за этот день — с чем-то похожим на страх. Омега смотрел на него ещё секунду. Потом развернулся и пошёл по коридору — бесшумно, не оглядываясь. За спиной раздался голос Ромы: — Сёма, ты как? Эй, Сёма! Омега не замедлил шаг. Схема в голове пополнилась новыми пометками: Семён - предсказуем, легко провоцируется, не боец. Рома — осторожнее, чем кажется, не полез, хотя мог. Бяша — ноль, без команды не действует. Первый день. Не худший расклад. Уроки закончились. Омега вышел из школы последним — специально выждал, пока коридоры опустеют, пока схлынет толпа младшеклассников и разойдутся по домам те, кто мог бы следить. Семён с дружками после стычки держались в стороне, но Омега не обманывался: это временное затишье. Рыжий затаил злобу, а такие, как он, обязательно попытаются отыграться. Вопрос только — где и когда. Зимний день уже клонился к закату. Небо налилось густой синевой, и первые звёзды проступали сквозь редкие облака. Снег под ногами скрипел громко, почти оглушительно в вечерней тишине. Посёлок словно вымер — ни прохожих, ни машин, только далёкий лай собаки где-то за домами. Омега шёл по тропинке, ведущей к лесу. Можно было пойти по дороге, но через лес короче — он изучил карту ещё до переезда, запомнил все маршруты. Футляр с гитарой мерно покачивался за спиной, шуба тихо шуршала при каждом шаге. Он шёл бесшумно, по привычке, почти не оставляя следов на утоптанном снегу. Лес встретил его тишиной. Не мёртвой — живой, настороженной. Ели стояли тёмными громадами по обе стороны тропы, их ветви провисали под тяжестью снега. Где-то в глубине хрустнула ветка, и Омега замер на долю секунды, прислушиваясь. Птица. Или зверь. Ничего опасного. Он двинулся дальше, но через несколько шагов снова остановился. Впереди, у поворота тропы, стояла фигура. Девушка. Или девочка-подросток — издалека было сложно определить. Невысокая, примерно его роста, в яркой красно-оранжевой шубке с большими вставками из белого меха, который закрывал края капюшона и запястья. Но не это заставило Омегу напрячься. На лице у неё была маска. Маска лисы. Большая, закрывающая всё лицо, с вытянутой мордой и треугольными ушами. Из прорезей для глаз поблёскивали яркие янтарные глаза с длинными ресницами — слишком яркие, слишком живые для обычной маски. Девушка стояла неподвижно, чуть склонив голову набок, и смотрела на него. Рядом с ней, у ног, копошилась в снегу тощая дворняга, жадно поедая что-то из раскрытой ладони незнакомки. Омега не двинулся с места. Просто стоял и смотрел в ответ. Несколько секунд они молчали. Потом девушка выпрямилась, и собака, почуяв что-то, юркнула в кусты и исчезла. — О-о-о, — протянула незнакомка, и голос её прозвучал мягко, почти певуче, с лёгкой насмешкой. — А ты кто такой? Новенький? Омега молчал. Изучал. Маска сидела плотно, без зазоров, словно приросла к лицу. Движения девушки были плавными, текучими, совсем не похожими на то, как двигаются обычные люди. — Молчун, значит, — она хихикнула и сделала шаг ближе. — Люблю молчунов. С ними интересно. Она остановилась в нескольких метрах от него, разглядывая. Янтарные глаза за маской чуть прищурились. — Меня зовут Алиса, — сказала она. — А тебя? Пауза. Омега взвешивал варианты. Странная девушка в маске посреди леса. Одна. Или не одна? Он скользнул взглядом по сторонам, отмечая периферийным зрением каждую тень между деревьями. Вроде никого. Но это ничего не значило. — Омега, — ответил он наконец. Коротко. Сухо. — Омега! — Алиса всплеснула руками с деланным восторгом. — Какое интересное имя! Последняя буква греческого алфавита. Конец всего. Или начало нового? — Она снова склонила голову набок. — Ты всегда такой мрачный? — Тебе не страшно? — спросил Омега вместо ответа. Алиса моргнула. Вопрос явно застал её врасплох. — Страшно? Чего мне бояться? — Меня. Он сказал это спокойно, без угрозы, просто констатируя факт. — Ты одна в лесу. Вечер. Темнеет. Встречаешь незнакомца. Откуда ты знаешь, что я не опасен? Алиса молчала, и он продолжил, всё тем же ровным голосом: — Вдруг я маньяк. Вдруг я... — он сделал паузу, — насильник. Или убийца. Ты не знаешь. Ты не можешь знать. А стоишь и разговариваешь со мной, как будто мы старые друзья. Он чуть наклонил голову, и тень от капюшона сделала его лицо совсем тёмным, нечитаемым. — Это неосторожно. Повисла тишина. Алиса стояла неподвижно. Янтарные глаза за маской смотрели на него — уже не с любопытством, а с чем-то другим. Настороженностью? Интересом? Или... — Ты странный, — сказала она наконец, и в голосе не было прежней игривости. — Очень странный. — Знаю. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Движения её стали резче, менее плавными. — Слушай, — Алиса сунула руку в карман и вытащила горсть конфет в ярких обёртках. — Хочешь конфетку? У меня вкусные, сама делала. Ну, почти сама. Она протянула ладонь с конфетами вперёд. Омега посмотрел на них. Потом на неё. — Нет. — Почему нет? Они правда вкусные! — Я не беру угощения у незнакомцев. Алиса хмыкнула. — А я думала, это я тут незнакомка. Ты же новенький, не я. — Ты незнакомка для меня, — ответил Омега. — Этого достаточно. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Алиса убрала конфеты обратно в карман. — Ладно, — сказала она, и голос её снова стал лёгким, беззаботным, но что-то в нём изменилось. Напряжение? Осторожность? — Как хочешь. Мне, пожалуй, пора. Дела, знаешь ли. Лесные дела. Она хихикнула, но смех прозвучал натянуто. — Было приятно познакомиться, Омега. Увидимся ещё. Она развернулась и пошла прочь, в глубину леса. Шаги её были почти бесшумными — почти такими же, как у него самого. Омега смотрел ей вслед, пока красно-оранжевая шубка не скрылась за деревьями. «Странная. Маска. Конфеты. Одна в лесу, не боится. Знает, что я новенький — значит, следила? Или просто слышала разговоры? Глаза... ненастоящие? Нет, настоящие, но... неправильные. Слишком яркие. И маска. Зачем маска? Запомнить. Не доверять. Наблюдать». Он двинулся дальше по тропе. И через минуту понял, что в лесу он не один. Шаги. Несколько пар ног, не особо скрывающихся. Хруст веток слева. Движение справа. Омега остановился. Из-за деревьев вышли трое. Семён Бабурин - впереди, с перекошенным от злости лицом. Ухо, по которому Омега ударил в школе, распухло и покраснело. За ним - Рома, всё так же крутящий в пальцах нож-бабочку. И Бяша, молчаливой глыбой замыкающий строй. — Ну что, — процедил Семён, — думал, уйдёшь просто так? Омега молча оценил диспозицию. Трое. Лес. До посёлка далеко. Кричать бесполезно. Бежать — можно, но они знают эти места лучше. Драться — придётся. «Семён — впереди, значит, главный? Злой, после удара в ухо дезориентирован, будет ошибаться. Рома — с ножом, опаснее. Бяша — масса, но медленный. План: не дать окружить. Держать всех троих в поле зрения. Если Рома полезет с ножом — уходить, не геройствовать. Если нет...». — Чё молчишь? — Семён шагнул ближе, сжимая кулаки. — Язык проглотил, урод?! Сейчас ты у меня... Резкий свист. Семён осёкся на полуслове. Замер, будто его выключили. Обернулся назад, на Рому. Тот стоял спокойно, убрав нож-бабочку в карман, и смотрел на Семёна с ленивым неодобрением. — Сёма. Стой. И Семён — послушно остановился. Омега отметил это мгновенно. Перестроил картину в голове. «Ошибка. Семён не главный. Семён — шестёрка. Громкая, злобная, но шестёрка. Главный — Рома. Тихий, с ножом, контролирует ситуацию. Один свист — и Бабурин как собака по команде. Интересно». Рома обошёл застывшего Семёна и встал напротив Омеги, разглядывая его с прищуром. — Слышал про тебя, — сказал он негромко. — Тряпкой в морду, потом в коридоре приложил. Смелый. Омега молчал. Ждал. — Или тупой, — добавил Рома. — Пока не понял. — Ромка! — не выдержал Семён. — Да чего ты с ним базаришь?! Давай просто... — Сёма, — Рома даже не обернулся, — закрой рот. Семён захлопнул рот. Бяша рядом с ним переступил с ноги на ногу, но тоже молчал, ожидая решения. Рома продолжал смотреть на Омегу. — Ты кто вообще такой? Откуда взялся? — Из города. — Из какого? Омега не ответил. Рома хмыкнул. — Ладно, не хочешь — не говори. Мне по барабану. — Он чуть склонил голову. — Но ты интересный. Сёму вон как уделал, а сам даже не вспотел. — Ромка! — снова влез Семён, не выдержав. — Хорош болтать! Он меня опозорил, перед всей школой! Я ему сейчас... Он рванулся вперёд, замахиваясь кулаком. Рома снова свистнул — коротко, резко. Семён застыл с поднятой рукой, словно налетел на невидимую стену. Лицо его пошло пятнами от злости и унижения, но он не двинулся дальше. Стоял и тяжело дышал, глядя на Омегу с ненавистью. — Сёма, — голос Ромы стал холоднее. — Я сказал — стой. Ты глухой? — Но он же... — Мне плевать, что он. Я разговариваю. Не мешай. Семён опустил руку. Отступил на шаг. В глазах его плескалась бессильная злоба — но он подчинился. Как и в прошлый раз. Как, видимо, всегда. Омега наблюдал за этим молча. «Полный контроль. Рома даже голос не повысил — и Семён как на поводке. Бяша тоже не дёргается, ждёт команды. Иерархия чёткая. С Ромой можно договориться. С Семёном — нет смысла, он ничего не решает». Рома повернулся обратно к Омеге. — Так вот, — продолжил он, будто ничего не произошло. — Ты, я смотрю, не из пугливых. Это хорошо. Пугливых тут и без тебя хватает. Он помолчал, разглядывая Омегу. — Но есть вопрос. Ты вообще драться умеешь? Или только тряпками кидаться? — Умею. — Покажешь? Омега чуть приподнял бровь. — Сейчас? — А чего тянуть? Рома шагнул в сторону, освобождая пространство. Бяша отошёл к дереву, скрестив руки на груди. Семён остался стоять на месте, всё ещё тяжело дыша, но в глазах его мелькнула надежда — сейчас Ромка этого урода уделает. Омега скинул футляр с гитарой, положил его в снег. Встал ровно, руки вдоль тела. Ждал. Рома двинулся первым. Быстро, расчётливо, без лишних замахов. Удар левой — Омега ушёл вбок. Удар правой — перехватил, отвёл в сторону. Рома попытался подсечь — Омега отскочил назад, разрывая дистанцию. Несколько секунд они кружили друг напротив друга. — Неплохо, — признал Рома. — Где учился? Омега не ответил. Просто ждал следующей атаки. Рома усмехнулся и снова бросился вперёд. На этот раз — серия ударов, быстрых, хлёстких. Омега уходил, блокировал, отступал. Один удар всё-таки прошёл — в плечо, несильно, но ощутимо. Омега качнулся, но устоял. И тут же контратаковал. Шаг вперёд, удар открытой ладонью в грудь — не чтобы ранить, чтобы оттолкнуть. Рома отшатнулся, потерял равновесие на мгновение. Омега мог бы добить — но не стал. Просто отступил назад и замер. Рома выпрямился, потирая грудь. Смотрел на Омегу уже по-другому — с интересом, почти с уважением. — Ладно, — сказал он. — Убедил. Он протянул руку. — Меня Рома зовут. Это Бяша. А этот, — он кивнул на Семёна, — ну, ты знаешь. Омега посмотрел на протянутую ладонь. Потом на Рому. Потом на Бяшу, который одобрительно кивнул. «Проверка. Он проверял, чего я стою. Не Семён — Рома. Семён просто... повод. Наживка. Рома хотел посмотреть, как я дерусь. Как реагирую. Умный». Он пожал протянутую руку. — Омега. — Знаю. Весь посёлок уже знает. — Рома оскалился. — Добро пожаловать в нашу компанию. — Чего?! — Семён наконец обрёл голос. — Ромка, ты чё, охренел?! Он же меня... — Сёма, — Рома обернулся к нему, и улыбка исчезла с его лица. — Ты сегодня два раза облажался. Сначала в школе — получил тряпкой по морде при всех. Потом в коридоре — получил по уху и ничего не сделал. А сейчас стоишь и ноешь, вместо того чтобы заткнуться и принять, что этот, — он кивнул на Омегу, — круче тебя. Семён побледнел. — Ромка, я же... — Ты шестёрка, Сёма. Был шестёркой, есть шестёрка, будешь шестёркой. А он, — Рома снова посмотрел на Омегу, — может, и нет. Посмотрим. Он хлопнул Омегу по плечу. — Пошли, проводим до дома. Заодно расскажу, что тут к чему. А то ходишь по лесу один, как лох. Тут так нельзя. Они двинулись по тропе. Рома — рядом с Омегой, Бяша — чуть позади. Семён плёлся в хвосте, молча, с перекошенным от унижения лицом. Рома болтал о посёлке, о школе, о том, каких мест лучше избегать и с кем лучше не связываться. Бяша молчал, но молчание его было уже не угрожающим, а просто... привычным. Они шли по тропе уже минут пять, когда Бяша вдруг подал голос. — Эй, на! Омега обернулся. Бяша смотрел на футляр за его спиной — тот самый, в форме крыльев. — Это чё у тебя, на? — спросил он. Голос у него был низкий, чуть гнусавый, и говорил он медленно, словно каждое слово давалось с трудом. — Типа рюкзак? — Гитара. — Гита-а-ара, на? — Бяша нахмурился, переваривая информацию. — А чё такой странный? Как крылья, на. — Футляр на заказ делали, — ответил Омега. И, неожиданно для себя, продолжил: — Я попросил, чтобы в форме крыльев. Мне нравится. Когда несу её за спиной — будто могу взлететь. Глупо звучит, наверное, но... Он осёкся. Слишком много слов. Непривычно. Рома хмыкнул. — Не, нормально звучит. Романтик, значит. — Круто, на! — одобрил Бяша. — Играешь чё? Типа, песни там? — Металл в основном. Иногда классику. Зависит от настроения. — Металл — это которые орут и головой трясут? — Примерно. Бяша кивнул с видом знатока. — Я такое не слушаю, но круто, на. Рома открыл рот, чтобы что-то добавить, но не успел. Удар. Что-то тяжёлое врезалось Омеге в затылок - с хрустом, с вспышкой белой боли, прошившей череп насквозь. Ноги подкосились мгновенно. Он рухнул в снег лицом вниз, футляр больно впечатался в спину. — А-а-а!.. Звук вырвался сам - низкий, хриплый, больше рык, чем крик. Горло сжалось, не давая вдохнуть полной грудью. Омега скорчился в снегу, вцепившись пальцами в волосы на затылке, и почувствовал что-то тёплое, липкое - кровь? нет, просто растаявший снег, наверное, - но мозг уже не различал, всё смешалось в единую пульсирующую массу боли. Затылок горел. Не просто болел - горел, словно туда воткнули раскалённый прут и провернули. Каждый удар сердца отдавался новой вспышкой, и с каждой вспышкой темнело в глазах. Белый снег под ним расплывался серыми пятнами, деревья кренились набок, небо падало вниз. «Встать. Надо встать. Надо...» Он упёрся ладонью в снег, попытался оттолкнуться - и мир крутанулся вокруг оси. Желудок подпрыгнул к горлу. Омега снова рухнул лицом вниз, и снег обжёг щёку холодом. В голове — обрывки. Вспышки. Город. Подворотня. Другой удар — тогда в висок, кулаком, не камнем. Запах крови и мочи на асфальте. Чужой хрип. Собственные руки, в которых нож, и понимание, что всё, черта пройдена, дальше — только красное и тишина. «Нет. Не сейчас. Это было там. Это прошло. Это...» Ещё одна попытка подняться. Колени подломились. Он услышал собственный стон - жалкий, тонкий, совсем не похожий на его голос - и не смог его остановить. Боль была слишком большой, слишком яркой, она заполняла череп целиком, не оставляя места для мыслей, для планов, для холодного расчёта. Только боль. Краем затуманенного сознания он услышал голос. Семён. Торжествующий, визгливый. — Получил, сука?! Думал, самый умный?! И потом — топот ног. Семён бежал. Удирал в лес, ломая ветки, проваливаясь в снег. — Стой, падла! — рявкнул Рома. Он рванул следом. Бяша — за ним, тяжело топая. Омега слышал их шаги, удаляющиеся между деревьями. Потом — крик Семёна, глухой удар, возня. — Попался, на! — донёсся голос Бяши. — Держи его! Омега с трудом повернул голову. Картинка расплывалась, но он видел: метрах в двадцати, между елями, Рома и Бяша повалили Семёна в снег. Рядом валялся камень — большой, с кулак, в бурых пятнах. — Ромка, я же не... — начал Семён. Удар ногой в живот. Семён согнулся пополам, захрипел. — Заткнись, — Рома пнул его ещё раз. — Заткнись, тварь. — Получай, на! — Бяша добавил ещё один удар, тяжёлый, в бок. — Я только хотел... — Со спины?! — Рома схватил его за шиворот и рывком поднял. — Камнем?! Со спины?! Он впечатал Семёна в дерево. Тот всхлипнул, по лицу потекла кровь из разбитой губы. — Ромка, прости, я не... — Ты чё, совсем тупой?! — Рома тряс его, как тряпичную куклу. — Я тебе сказал — отстань от него! Сказал — он теперь с нами! А ты?! Бяша молча подошёл и врезал Семёну кулаком в живот. Тот сложился пополам, повис на руках Ромы. — Крыса, на! — сплюнул Бяша. — Со спины бьёшь, как крыса! — Пацаны, я больше не буду... — скулил Семён. Рома швырнул его на землю. Семён упал в снег, скорчился, закрывая голову руками. Рома пнул его ещё раз — в бедро, потом в спину. — Думал, убежишь?! Думал, не догоню?! Ещё удар. И ещё. — Тварь! Мразь! Крыса подзаборная! Семён уже не пытался оправдываться — только скулил и хрипел, сжавшись в комок. Бяша пнул его по рёбрам — не сильно, лениво почти, но Семён всё равно взвыл. — Больно, да, на? — спросил Бяша равнодушно. — А ему не больно было? Рома остановился, тяжело дыша. Достал нож-бабочку. Раскрыл одним движением. Присел рядом с лежащим Семёном. — Слышь, Сёма, — голос его стал тихим, почти ласковым. — Видишь это? Он поднёс лезвие к горлу Семёна. Тот замер, боясь даже дышать. — Одно движение — и всё. Вскрою тебе шею, как свинье. Хлынет из тебя — и всё. И никто не найдёт. Закопаем в лесу — и всё. Понял? Семён трясся. По его щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью и соплями. — П-понял... Ромка, понял, прости... — Не слышу. — Понял! Понял, клянусь! Больше не буду! Никогда! Рома держал нож у его горла ещё несколько секунд. Потом убрал, сложил, спрятал в карман. — Вали отсюда. Семён не шевелился, боясь поверить. — Вали, сказал! — Рома пнул его напоследок. — Чтоб я тебя больше не видел! Ни завтра, ни послезавтра! Семён вскочил и побежал — спотыкаясь, хромая, проваливаясь в снег, не оглядываясь. Через несколько секунд его фигура скрылась за деревьями. — И если узнаю, что ты его тронул — найду! — крикнул Рома ему вслед. — Найду и вскрою! Тишина. Только тяжёлое дыхание и скрип снега. Рома сплюнул. — Мразь. — Крыса, на, — согласился Бяша. Они вернулись к Омеге. Тот всё ещё сидел в снегу, держась за затылок. Голова раскалывалась, перед глазами плыли тёмные пятна, но сознание уже прояснялось. — Эй, — Рома присел рядом. — Живой? — Живой, — выдавил Омега. Голос звучал хрипло. — Дай глянуть, на, — Бяша осторожно отвёл его руку и посмотрел на затылок. Присвистнул. — Ого. Шишка будет, на. Но крови вроде нет. — Повезло, — сказал Рома. — Повезло, — эхом отозвался Омега. — Вставай давай, на. Поможем. Они подняли его на ноги — Рома с одной стороны, Бяша с другой. Омега покачнулся, но устоял. Голова гудела, как колокол, но ноги держали. — Идти сможешь? — спросил Рома. — Смогу. Они двинулись дальше — медленно, осторожно. Омега опирался на их плечи, стараясь не споткнуться. Лес вокруг кружился, деревья расплывались в тёмные пятна. — Держись, на, — бормотал Бяша. — Недалеко уже. Через несколько минут тропа вывела к развилке. — Нам туда, — Рома кивнул налево. — А тебе? — Направо. Третий дом от края. — Дойдёшь, на? — спросил Бяша с сомнением. Омега кивнул. Осторожно высвободился из их рук, проверяя равновесие. Шатало, но терпимо. — Дойду. Рома хлопнул его по плечу — легко, осторожно. — Давай. Завтра в школе увидимся. И это... — он помялся. — Извини за Сёму. Не думал, что он совсем отбитый. — Забей. — Бывай, на! — Бяша махнул рукой. — Бывай. Они разошлись. Рома и Бяша двинулись по левой тропе, негромко переговариваясь. Омега смотрел им вслед несколько секунд, потом развернулся и побрёл к дому. Каждый шаг отдавался болью в затылке. Снег скрипел под ногами, небо над головой почернело, и первые звёзды проступили сквозь ветви деревьев. Где-то далеко лаяла собака. Дом показался через несколько минут — тёмный силуэт на краю посёлка, с единственным жёлтым окном на первом этаже. Омега толкнул калитку, прошёл по тропинке к крыльцу, поднялся по ступенькам. Дверь была не заперта. Он вошёл, скинул шубу, поставил футляр с гитарой в угол. Из кухни доносился запах еды — суп, судя по всему. На столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыло. Рядом — кружка, пакетик чая. Оли дома не было — наверное с родителями уехала. Или ещё где-то. Записки не оставили, но Омега не беспокоился. Она в безопасности. Он прошёл в ванную. Включил воду, умылся — холодной, чтобы прийти в себя. Посмотрел в зеркало: бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы слиплись на затылке. Осторожно ощупал шишку — большая, болезненная, но кожа цела. Повезло. Действительно повезло. Вернулся на кухню. Разогрел суп на плите — горячий, наваристый, с картошкой и морковкой. Съел медленно, не торопясь. Заварил чай. Выпил, обжигая губы. Боль в голове чуть отступила, сменившись глухой пульсацией. Поднялся к себе. Комната встретила его привычной пустотой. Кровать у стены, заправленная кое-как. Стол у окна — старый, с облупившимся лаком, но крепкий. Стул. Шкаф, в котором почти ничего нет, потому что вещей у него немного, а те, что есть, умещаются в один чемодан. На столе — блокнот в потёртой обложке, коробка с карандашами, несколько книг стопкой. Достоевский. Кинг. Учебник по алгебре, который он так и не открыл. Омега сел за стол. Спина отозвалась ноющей болью — футляр всё-таки неслабо приложил, когда он падал. Он поморщился, потянулся, разминая плечи. Щёлкнул выключателем настольной лампы. Жёлтый круг света лёг на столешницу, выхватив из темноты блокнот и карандаши. Он открыл блокнот на чистой странице. Достал карандаш — мягкий, 2B, хорошо ложится на бумагу. Покрутил в пальцах. И начал рисовать. Не думая. Не планируя. Рука двигалась сама, выводя первые линии — лёгкие, едва заметные, намечающие контур. Овал лица. Линия волос. Изгиб шеи. Он не сразу понял, кого рисует. Волосы — светлые, мягкие, чуть волнистые, с той небрежностью, которая на самом деле требует часа перед зеркалом. Глаза — большие, широко расставленные, с длинными ресницами, которые отбрасывают тень на скулы. Нос — аккуратный, чуть вздёрнутый. Губы... Он остановился на губах. Задумался. Какие они были? Улыбались? Да, улыбались. Но как именно? Краешками, едва заметно, так, что непонятно — искренне или нет. Так улыбаются люди, которые много врут. Которые привыкли нравиться. Которые знают себе цену и умело её продают. Катя Смирнова. Карандаш замер над бумагой. Зачем он её рисует? Она назвала его психопатом. Он слышал — не её голос, но слова, переданные шёпотом от одной подруги к другой. «Видела, как он смотрит? Жуть просто. Маньяк какой-то». И смешок. Нервный, но не испуганный. Им нравилось бояться. Им нравилось иметь повод для сплетен. Но там, у парты... Она подошла первой. Не с издёвкой, не с подколкой — с улыбкой. С предложением помощи. «Если что, можешь спрашивать. Я тут всех знаю». Голос — мягкий, участливый. Глаза — внимательные, изучающие. Притворялась. Конечно, притворялась. Он видел таких. Знал, как они работают. Входят в доверие, вытягивают информацию, потом используют против тебя же. Манипуляторы. Хищники в овечьей шкуре. Но... Он снова опустил карандаш на бумагу. Начал прорисовывать глаза — зрачки, радужку, блики света. Два маленьких белых пятнышка в каждом глазу, от которых взгляд становится живым, настоящим. Ресницы — по одной, терпеливо, аккуратно. Тени под нижним веком — лёгкие, едва заметные, создающие глубину. Она казалась доброй. Вот в чём дело. Не была — казалась. Играла роль так хорошо, что на секунду, на одну короткую секунду, он почти поверил. Почти захотел поверить. «Идиот», — подумал он, растушёвывая тень под скулой. Прядь волос, упавшая на лоб. Он видел, как она её поправляла — машинально, привычным жестом, убирая за ухо. Серёжки в ушах — маленькие, аккуратные, похожие на капли. Воротник школьной формы, выглаженный, безупречный. Час. Он не заметил, как прошёл час. Просто рисовал — штрих за штрихом, тень за тенью, — и время куда-то исчезло. Затылок перестал болеть. Или он перестал это замечать. Всё сузилось до круга света, до листа бумаги, до кончика карандаша, скользящего по текстуре. Ещё час. Он добавил детали. Мелкие, почти незаметные — но именно они делали рисунок живым. Родинка над губой, которую он запомнил, сам не зная зачем. Лёгкая асимметрия бровей. Тонкая цепочка на шее, уходящая под воротник. И ещё час. За окном давно стемнело. Посёлок молчал — ни голосов, ни машин, ни собачьего лая. Только ветер, который временами ударял в стекло, и ветви старой берёзы, которые скребли по раме, как будто просились внутрь. Омега отложил карандаш. Пальцы свело — он слишком сильно сжимал, слишком долго. Разжал, потряс кистью, разминая. Посмотрел на рисунок. Катя смотрела на него с бумаги. Но это была не та Катя, которая шепталась с подругами. Не та, которая выискивала слабые места и собирала сплетни. На рисунке она улыбалась — по-настоящему, открыто, так, как улыбаются люди, которым нечего скрывать. Глаза были тёплыми, без расчёта. Лицо — мягким, без той хищной настороженности, которую он видел в реальности. Он нарисовал её такой, какой она не была. Такой, какой могла бы быть, если бы захотела. «Три часа», — подумал он. «Три часа на портрет девочки, которая считает тебя психом. Которая завтра расскажет всем, какой ты странный. Которая никогда не будет такой, как на этом рисунке». Он смотрел на неё долго. Минуту, может, две. Потом открыл ящик стола. Положил рисунок на дно, под стопку чистых листов, под старые наброски, под всё то, что никто никогда не увидит. Задвинул ящик. Выключил лампу. Он разделся, лёг в кровать. Затылок всё ещё ныл, но терпимо. Таблетку решил не пить — завтра. Если будет хуже — тогда. Закрыл глаза. Первый день в посёлке закончился. Завтра будет второй. … Он провалился в сон мгновенно — как в яму, как в чёрную воду, которая сомкнулась над головой и не выпустила. Сначала была темнота. Густая, плотная, почти осязаемая. Омега стоял посреди неё и не видел ничего — ни своих рук, ни земли под ногами, ни неба над головой. Только чернота. Абсолютная, давящая тишина. Потом появился свет. Мягкий, золотистый, тёплый. Он разливался откуда-то сбоку, и темнота отступала перед ним, как вода перед плотиной. Проступили контуры — стены, пол, потолок. Комната. Знакомая комната. Кухня. Их старая кухня в городе. Жёлтые занавески с подсолнухами, которые мама повесила, когда ему было семь. Холодильник, гудящий своё бесконечное «ммм». Стол с клеёнкой в клетку. Табуретки с облупившейся краской. Омега стоял посреди кухни и не понимал, как здесь оказался. — Садись, — сказал голос. Мамин голос. Он обернулся. Она стояла у плиты, спиной к нему, помешивая что-то в кастрюле. Халат — тот самый, синий, с белыми цветами. Волосы собраны в небрежный пучок. Всё как тогда. Всё как раньше. — Мам?.. — Садись, — повторила она. — Суп стынет. Он сел. Машинально, не думая. На столе стояла тарелка — полная, дымящаяся, с плавающими кружками жира. Рядом — ложка. Хлеб на деревянной доске. — Ешь, — сказала мама, не оборачиваясь. — Ты же голодный. Он взял ложку. Зачерпнул суп. Поднёс ко рту. И остановился. Что-то было не так. Он не мог понять, что именно. Всё выглядело правильно — кухня, мама, суп, свет из окна. Но что-то царапало на краю сознания, что-то маленькое, неправильное, как заноза под ногтем. — Мам, — сказал он медленно. — Мы же переехали. Она не ответила. Продолжала помешивать. — Мам? — Ешь, — сказал голос. Но это был уже не мамин голос. Ниже. Глуше. С хрипотцой, как будто горло забито чем-то густым. Омега медленно поднял взгляд. Мама обернулась. И он увидел её лицо. Вернее — то, что было вместо лица. Кожа сползала лоскутами, обнажая красное, влажное, блестящее. Глаз не было — только провалы, чёрные и бездонные, и из них что-то текло, густое, тёмное, капало на халат, на пол, на подсолнухи на занавесках. Рот — разорван от уха до уха, зубы торчат наружу, жёлтые, острые, слишком много зубов, и между ними что-то шевелится, что-то живое. — Ешь, — сказала она, и голос шёл не изо рта, а откуда-то изнутри, из живота, из того места, где у людей бывает душа. — Ешь, сынок. Ты же голодный. Ты всегда голодный. Омега закричал. Отшатнулся, опрокинул табуретку, упал на пол. Тарелка полетела со стола и разбилась, суп растёкся по линолеуму, и это был не суп, не суп, это была кровь, густая, чёрная, воняющая железом. — Куда ты? — спросила мама, и её рот расползся ещё шире. — Я для тебя готовила. Три часа стояла. Три часа. Она шагнула к нему. Омега вскочил, рванул к двери — но двери не было. Стена. Глухая стена с жёлтыми обоями, которые пузырились и шевелились, как будто под ними что-то ползало. — Ты неблагодарный, — сказала мама за спиной. Ближе. Ещё ближе. — Я всё для тебя. Всё. А ты убегаешь. Он обернулся. Она стояла прямо перед ним. Так близко, что он чувствовал запах — гниль, сырое мясо, что-то сладковатое, тошнотворное. Её руки поднялись — пальцы без ногтей, кости торчат сквозь плоть... — Обними маму, — прошептала она. — Обними. Как раньше. — НЕТ! Он ударил. Не рукой — всем телом, отталкивая её, и она рассыпалась, разлетелась на куски, на ошмётки, на что-то мокрое и хлюпающее, и он бежал, бежал сквозь темноту, которая снова сомкнулась вокруг, и под ногами чавкало, и что-то хватало за щиколотки, и он не видел куда бежит, просто бежал. И плакал. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, и он не мог их остановить, не мог остановиться сам, просто бежал и плакал, как маленький, как тогда, когда отец впервые ударил, как тогда, когда понял, что никто не придёт, никто не спасёт, что он один, совсем один. — Сынок, — шептала темнота. — Сынок. Куда ты. Я же люблю тебя. Я же только хочу... Голоса. Много голосов. Мамин, папин, тот мужик из подворотни, которого он... — Убийца, — сказал кто-то совсем рядом, у самого уха. — Убийца. Убийца. Ты убил... — НЕТ! Он врезался во что-то. Упал. Покатился. Темнота разбилась на осколки, и он... Омега распахнул глаза. Потолок. Белый. Трещина в углу. Лампочка без абажура. Комната. Его комната. Новый дом. Посёлок. Он лежал на полу рядом с кроватью, запутавшись в одеяле. Сердце колотилось так, что рёбра вибрировали. Футболка насквозь мокрая от пота. Щёки — мокрые от слёз. Он всё ещё плакал. Тихо, беззвучно, только слёзы текли и текли, и он не мог их остановить. Прижал ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Зажмурился. Дышал — рвано, судорожно, пытаясь успокоиться. «Сон. Просто сон. Просто...». Он открыл глаза и посмотрел на руки. Чистые. Никакой крови. Никаких... Всхлип вырвался сам. Он зажал рот обеими руками, сжался в комок на полу, и его трясло, трясло так сильно, что зубы стучали. За окном светало. Серое небо, чёрные силуэты деревьев. Тишина. Он лежал на полу и ждал, пока перестанет трястись. Долго ждал.