Зайчик: Тише, чем снег

      Очередное утро началось тем особенным видом тишины, которая бывает только зимой, когда снег за окном глушит любые звуки, а темнота ещё не думает отступать. В доме спали все — размеренное дыхание за стенками комнат, скрип половиц от сквозняка, далёкое гудение старого холодильника на кухне. Омега проснулся рывком, как от толчка в грудь, хотя никто его не трогал. Потолок над головой расплывался тёмным пятном, и несколько секунд он просто лежал, вслушиваясь в собственный пульс, пока сердце не перестало колотиться о рёбра. Кошмар уже стирался из памяти — оставались только ощущения. Омега сел на кровати, спустил ноги на холодный пол и несколько секунд просто сидел, уставившись в темноту. Потом встал. В ванной он долго держал ладони под ледяной струёй, пока пальцы не заныли, а потом набрал воды в горсть и плеснул себе в лицо. Раз, другой, третий. Вода стекала по подбородку за ворот футболки, неприятно холодила шею. Зеркало над раковиной отражало кого-то бледного, с тёмными кругами под глазами и мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу. Омега вытерся полотенцем, не глядя на своё отражение, и вышел. На кухне было темно и тихо. Он не стал включать верхний свет — только маленькую лампу над плитой, ту, что давала мягкий желтоватый круг на столешницу и оставляла углы кухни в полумраке. Достал из хлебницы батон, положил на доску. Нож входил в мякиш ровно, оставляя аккуратные ломтики одинаковой толщины — Омега не любил, когда хлеб нарезан криво, когда один край толще другого, когда крошки летят во все стороны. Шесть кусков легли в ряд. Банка со сгущёнкой открылась с тихим чпоканьем, и он методично намазывал каждый ломоть, распределяя белую тягучую массу от края до края, не оставляя сухих участков. Ел он стоя, у окна, глядя в черноту за стеклом. Там, снаружи, не было видно ничего — ни огней, ни очертаний деревьев, только собственное бледное отражение на фоне пустоты. Шесть бутербродов — достаточно, чтобы не думать о еде до обеда. Сгущёнка была слишком сладкой, оставляла на языке приторное послевкусие, но Омега привык. Сладкое с утра помогало проснуться. Он вышел из дома, стараясь не скрипнуть дверью, и сразу окунулся в темноту. Зимнее утро в этих краях — это не утро в привычном смысле. Никакого намёка на рассвет, никакого посветления на горизонте. Только чернота, плотная и густая, которую фонарь на крыльце едва-едва прорезал на два метра вперёд. Дальше — ничего. Силуэты сосен угадывались только потому, что там темнота была чуть плотнее, чуть гуще. Снег под ногами хрустел громко, почти оглушительно в этой тишине. Омега сошёл с крыльца и двинулся по тропинке. Вчера он запомнил дорогу — каждый поворот, каждый корень, торчащий из-под снега, каждую яму, в которую можно было провалиться по колено. Память у него работала именно так: один раз пройти маршрут — и он врезался в голову намертво, как карта, нарисованная тушью. Тропинка вела через небольшой перелесок, потом вдоль оврага, потом выходила на просёлочную дорогу, которая уже тянулась до самого посёлка. Идти минут двадцать, если не спешить. Он и не спешил. Шёл медленно, почти бесшумно, даже снег под его ногами как-то приглушённо поскрипывал. Дышал ровно, выпускал облачка пара, которые тут же растворялись в черноте. А потом услышал шаги за спиной. Сначала ему показалось — эхо. Его собственные шаги, отражённые от деревьев. Но нет. Ритм не совпадал. Кто-то шёл позади него. Медленно. Почти крадучись. Омега не остановился. Не обернулся. Продолжал идти, прислушиваясь. Шаги приближались — тихие, вкрадчивые, неторопливые. Как будто тот, кто шёл позади, точно знал, что Омега никуда не денется. — О-о-о-ме-е-е-га-а-а-а... Голос протянул его имя по слогам, издевательски, нараспев. Знакомый голос. Раздражающий. Тот самый, из кошмара. Шаги стали ближе. Совсем близко. Почти за спиной. Омега развернулся одним резким движением — корпус, плечо, кулак — и ударил в пустоту. Никого. Тропинка позади была пуста. Только снег, только чёрные стволы сосен по обеим сторонам, только тишина. Омега стоял, тяжело дыша, с занесённым кулаком, и смотрел в темноту. Сердце колотилось. Пар от дыхания поднимался вверх и таял. «За спиной никого... странно...» Он медленно опустил руку. Постоял ещё несколько секунд, вслушиваясь. Ничего. Только ветер едва слышно шуршал верхушками деревьев. «Видимо, кошмар ещё внутри головы». Омега развернулся и продолжил путь. Но шёл теперь чуть быстрее, и ещё несколько раз оборачивался — каждый раз позади было пусто. По дороге мысли сами собой свернули к дому. В последнее время там стало... душно. Нет, не физически. Просто родители опять начали ссориться, и это было невыносимо глупо. Вроде взрослые люди — а цепляются друг к другу из-за ерунды. Забытые ключи, немытая посуда, не вовремя сказанное слово. Каждый раз одно и то же: сначала тишина, потом короткие злые реплики, потом хлопок двери. И снова тишина, но уже другая, тяжёлая, ядовитая. Омега научился уходить в свою комнату раньше, чем начнётся. Научился не слушать. Но иногда всё равно слышал сквозь стены, как мать говорит что-то резкое, а отец молчит в ответ — и это молчание было хуже любых криков. Больше всего было жаль Олю. Ей всего шесть, она не понимает, почему мама и папа вдруг перестали разговаривать друг с другом, почему за ужином такая тишина, что слышно, как тикают часы в коридоре. Она ещё верит, что взрослые всегда знают, что делают, что родители — это что-то незыблемое, как стены дома или небо над головой. Омега видел, как она сжимается, когда голоса на кухне становятся громче, как утыкается в свои раскраски и делает вид, что ничего не слышит. Она не заслужила этого. Никто из детей не заслуживает слушать, как разваливается то, что должно было их защищать. Впрочем, сейчас думать об этом не хотелось. Посёлок показался впереди — сначала несколько огоньков, потом силуэты домов, потом фонари вдоль главной улицы. Омега вышел из леса и остановился на секунду, переводя дыхание. И тут он заметил. Край рукава шубы — тот, который вероятно вчера случайно намочил — заледенел. Не просто заледенел, а заблестел в свете фонаря, покрылся тонкой коркой инея, которая искрилась, как битое стекло. Омега поднял руку, посмотрел на неё. Мех слипся сосульками. «На улице, похоже, совсем труба...» И как только он об этом подумал — тело откликнулось. Ноги прошило резкими уколами, будто сотни мелких иголок разом впились в кожу сквозь ботинки и носки. По спине прошла волна мурашек, поднялась к затылку, заставила передёрнуть плечами. Мороз, который он до этого как-то не замечал, навалился сразу, разом, словно ждал момента, когда можно будет напомнить о себе. Омега поглубже натянул капюшон, спрятал руки в рукава и двинулся дальше. Фонари вдоль улицы горели через один — старые, ртутные, с желтоватым тусклым светом. Снег под ними казался грязно-оранжевым. Дома по обеим сторонам стояли тёмные, сонные, только кое-где светились окна кухонь — ранние пташки уже проснулись и грели чайники. Посёлок ещё не ожил, ещё досматривал последние сны, и Омега шёл по пустой улице один, слушая скрип собственных шагов и далёкий лай собаки за заборами. Ветер усилился — не постепенно, а рывком, будто кто-то распахнул невидимую дверь. Пришлось ускорить шаг, наклониться вперёд, чтобы порыв не опрокинул на спину. Мелкие колючие частицы снега полетели в лицо, заставили прищуриться, залепили ресницы. Глаза сразу заслезились от холода. Ветер сам по себе был не то чтобы ураганный, но он усиливал мороз в разы — каждый порыв пробирал до костей, выдувал остатки тепла из-под шубы, забирался в каждую щель. «А вдруг сегодня отменили занятия, а я как истукан попёрся в школу?» Мысль была неприятной. Омега представил, как доберётся до школы, а там — темно, заперто, никого. И придётся идти обратно, против ветра, по той же дороге, только теперь уже замёрзшему, уставшему, злому. «Назад идти будет ещё сложнее». От этой догадки стало и страшно, и злобно одновременно — та особенная злость, которая появляется, когда ты сделал что-то бессмысленное и уже поздно отменять. Но школа оказалась открыта. Омега прошёл через ворота и позволил себе расслабиться — плечи, которые он неосознанно поднял к ушам, опустились, челюсть разжалась, дыхание стало ровнее. Он победил. Дошёл. Не замёрз, не повернул назад, не сдался. Губы сами собой дрогнули, растянулись в улыбке — первой за сегодня. Хотя нет. Уже второй. Первая была утром, ещё до завтрака. Омега тогда заглянул в комнату Оли — просто проверить, просто убедиться, что она спит и всё в порядке. Она лежала, свернувшись калачиком под одеялом, только макушка торчала — светлые волосы разметались по подушке, рот приоткрыт, дыхание тихое и мерное. Такая маленькая. Такая беззащитная. И такая спокойная во сне, будто за пределами этой кровати не существует ни ссор, ни ядовитой тишины, ни взрослых проблем. Омега постоял в дверях несколько секунд, и уголки его губ дрогнули сами собой — мягко, почти незаметно. Теперь он был в школе, в тепле, в безопасности. Внутри пахло хлоркой и чем-то варёным из столовой — привычный школьный запах, от которого почему-то становилось спокойнее. Омега стряхнул снег с капюшона, отряхнул рукава и направился к классу. На доске объявлений у входа белели какие-то листки — Омега скользнул по ним взглядом и остановился. Листовки были расклеены в несколько рядов, одинаковые, с чёрно-белой фотографией в верхней части. С фотографии смотрел круглолицый мальчишка — Омега узнал его. Бабурин. Тот самый, младший брат. Он подошёл ближе и прочитал: ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК! Бабурин Семён, 16 лет. Ученик 9 «В» класса. 9/16 января утром ушёл в школу и до настоящего времени его местонахождение неизвестно. Приметы: рост 168–172 см, глаза серые, волосы рыжие, тучного телосложения. Был одет: тёмно-коричневая дублёнка, бежевый шарф, чёрная норковая шапка, сапоги «Аляска». Всех, кто может сообщить какую-либо информацию о местонахождении Семёна, просьба позвонить по телефонам: 3-67-22 или 02 — милиция 3-10-42 — бабушка Семёна Заметив листовку, Омега почувствовал, как в голове сама собой выстроилась картинка — яркая, болезненно чёткая, будто кадр из чужого кошмара. Снег, испещрённый красными пятнами, тело на земле, вспоротое, изломанное, неестественно вывернутые конечности. И где-то рядом — чёрная тень, размытый силуэт без лица, тот самый образ, который мозг автоматически подставляет под слово «маньяк», когда не знает, как выглядит настоящий убийца. Омега встряхнул головой, резко, почти до хруста в шее. Это всего лишь воображение. Догадки. Домыслы. Он не знает, что случилось с Бабуриным-младшим. Никто не знает. Может, тот просто сбежал из дома, такое бывает. Может, заблудился где-то и сейчас сидит в тепле, у каких-нибудь родственников, о которых забыли спросить. Может. Тишина в школьном коридоре давила на уши. Не обычная утренняя тишина, когда ещё мало кто пришёл — другая, какая-то намеренная, выжидающая. Словно здание затаило дыхание, готовя какой-то сюрприз, и Омега невольно прислушивался, пытаясь уловить хоть что-то: шаги, голоса, скрип дверей. Ничего. Только гудение ламп под потолком и далёкий стук батарей. Он дошёл до кабинета и толкнул дверь. Внутри было пусто — почти. За одной из передних парт сидела Катя, склонившись над тетрадью. Ручка быстро скользила по бумаге, светлые волосы свисали вдоль лица, закрывая его. Она не подняла головы, когда Омега вошёл, только плечи чуть дёрнулись — заметила. Учительницы не было. Стол пустой, доска чистая, журнал закрыт. Они остались вдвоём. Омега прошёл к своей парте — последней в ряду, у окна — стараясь двигаться бесшумно, как обычно. Сел, положил рюкзак на пол, достал тетрадь и учебник. Всё это время он чувствовал на себе взгляд — не видел, но чувствовал, как Катя исподлобья следит за каждым его движением. — О, пришёл. Её голос прозвучал неожиданно громко в пустом классе. Омега не ответил. — Слышала, ты за лесом живёшь, — продолжила Катя, не поднимая головы от тетради. — Удобно, да? Никто не видит, что ты там делаешь. Омега промолчал. Раскрыл учебник на случайной странице, уставился в текст, не читая. — Семёна видел? — Катя наконец подняла голову, и теперь он видел её лицо — спокойное, почти скучающее, только глаза блестели как-то нехорошо. — Того, который пропал? — Нет. — Странно. Вы же вроде соседи теперь. — Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Или ты его уже видел. Последним. Омега почувствовал, как внутри что-то сжалось — холодный ком под рёбрами. — Я его не знаю. — Конечно, не знаешь. — Катя отложила ручку и развернулась к нему всем корпусом, положив локоть на спинку стула. — Ты же вообще никого не знаешь. Тихий такой, незаметный. Идеальный маньяк. Это слово ударило как пощёчина. Омега стиснул зубы, но ничего не сказал. — Что, правда глаза колет? — Катя чуть наклонила голову, разглядывая его с каким-то ленивым любопытством. — Весь посёлок знает, что ты псих. Что тебя из города выперли, потому что ты там кого-то убил. И теперь ты здесь сидишь, в своей идиотской шубе, и делаешь вид, что ни при чём. — Это была самооборона. — Голос вышел глуше, чем хотелось. — Ага, конечно. — Катя фыркнула. — Самооборона. Это все так говорят. А потом находят трупы в лесу. — Я никого не трогал. — Пока не трогал. — Она снова улыбнулась, и эта улыбка была хуже любых слов. — Знаешь, вчера я думала, что ты просто странный. Ну, типа, тихий, нелюдимый, всё такое. Бывает. А сегодня утром посмотрела на эти листовки и подумала — а ведь всё сходится. Новенький, живёт на отшибе, никто толком не знает, откуда взялся и что у него в голове... — Замолчи. — О, заговорил. — Катя подняла брови. — А то я уж думала, ты немой. Или просто притворяешься, чтобы потом сказать, что ничего не помнишь? Омега сжал кулаки под партой. Костяшки побелели. — Я тебе ничего не сделал. — Пока не сделал, — повторила Катя. — Но сделаешь. Такие, как ты, всегда делают. Сначала молчат, смотрят, а потом — бац. И все удивляются: ой, какой тихий мальчик был, мы и не думали... — Ты меня совсем не знаешь. — А чего тебя знать-то? — Она пожала плечами. — Маньяк и маньяк. Вон, даже шуба как у серийного убийцы из кино. Тебе только топора не хватает. Омега молчал. Смотрел в парту перед собой, в изрезанную и исписанную поверхность, в чьи-то старые инициалы, вырезанные ключом. Слова Кати били его одно за другим — методично, точно, в самые больные места. Она знала, куда бить. Или просто угадывала. — Чего молчишь? — не унималась она. — Нечего сказать? Или боишься, что если откроешь рот, то я увижу, какой ты на самом деле? Он молчал. — Эй, маньяк. Я с тобой разговариваю. Молчал. — Господи, ты ещё и тупой. — Катя закатила глаза. — Сидит как истукан, молчит. Даже ответить нормально не можешь. Неудивительно, что от тебя все шарахаются. Ты же... — Да заткнись ты уже! Собственный голос оглушил его. Омега даже не понял, как вскочил — парта отъехала назад с громким скрежетом, стул опрокинулся. Он стоял, сжимая кулаки, и слова рвались из горла сами, без спроса. — Что ты обо мне знаешь?! ЧТО?! — Голос сорвался на крик, непривычно громкий, режущий уши. — НИ-ЧЕ-ГО! Так на кой чёрт ты обо мне так выражаешься?! Что я тебе сделал?! Катя смотрела на него молча, широко раскрыв глаза. Впервые за весь разговор она выглядела по-настоящему удивлённой. И тут Омега понял, что наделал. Тишина обрушилась на класс как обвал. Эхо его крика ещё звенело под потолком, но сам он уже молчал, задыхаясь, чувствуя, как дрожат руки и подгибаются колени. Он сорвался. Впервые за чёрт знает сколько времени — сорвался. При ней. При той, которая и так считает его психом. — Я... — голос вышел хриплым, чужим. — Я не хотел... Кать... Он попытался что-то сказать, объяснить, извиниться — но слова путались, спотыкались друг о друга, застревали в горле. Каждая попытка делала только хуже. Он видел, как меняется её лицо — удивление сменяется чем-то другим, холодным, расчётливым. — Кать, я просто... я не... Она молча развернулась и села на своё место. Ровно, спокойно, будто ничего не произошло. Открыла тетрадь. Взяла ручку. И не произнесла ни слова. Это было страшнее любого ответа. Омега стоял посреди класса, тяжело дыша, и чувствовал, как что-то внутри него медленно рассыпается. Он понимал этот взгляд. Понимал эту тишину. Завтра — а может, уже сегодня — она расскажет всем. Приукрасит, добавит подробностей, которых не было. Что он на неё кричал. Что он ей угрожал. Что он вёл себя как... как маньяк. И ему никто не поверит. Он медленно поднял стул. Сел за парту. Достал тетрадь, положил перед собой. Руки всё ещё дрожали, и он спрятал их под партой, чтобы не было видно. Глаза щипало — он моргнул, и по щеке скатилась тёплая капля, но в полумраке класса этого никто бы не заметил. Да и некому было замечать. Катя писала что-то в тетради. Не поднимала головы. Не смотрела на него. От этого было ещё хуже. Постепенно класс начал оживать — хлопнула дверь, послышались голоса, шаги, скрип стульев. Одноклассники заходили по одному, по двое, рассаживались по местам, переговаривались. Никто не обращал на Омегу внимания — привыкли уже, что он сидит молча, как мебель. Может, это и к лучшему. Пацанов не было. Омега огляделся, пересчитал знакомые лица — Ромы нет, Бяши нет. Может, не придут вообще. Может, метель задержала. А может... да мало ли что. Но от мысли, что придётся сидеть все семь уроков в одном классе с Катей — без единого союзника, без возможности хотя бы перекинуться словом с кем-то нормальным — становилось тошно. Семь уроков. Целая вечность. Прозвенел звонок — резкий, дребезжащий, оглушительно громкий в гудящем от голосов классе. Дверь открылась, и вошла Лилия Павловна — невысокая, полноватая, с усталым лицом и стопкой тетрадей под мышкой. Все начали рассаживаться, шум постепенно стих. — Доброе утро, — сказала учительница, кладя тетради на стол. — Открываем учебники, страница сто сорок семь. Сегодня продолжаем тему... Математика. Сложная для большинства, но Омегу это никогда особо не волновало — не потому что он был гением, просто его никогда не вызывали к доске. Может, Лилия Павловна что-то слышала о нём и решила не рисковать. Может, просто не замечала среди других учеников. Так или иначе, он мог спокойно сидеть на задней парте и делать вид, что записывает. Не прошло и пяти минут, как дверь снова хлопнула. — Извините за опоздание! Рома ввалился в класс первым — раскрасневшийся, в расстёгнутой куртке, со снегом в волосах. Следом за ним протиснулся Бяша — такой же растрёпанный, тяжело дышащий, с инеем на бровях. Лилия Павловна подняла голову от журнала и посмотрела на них поверх очков. Несколько секунд в классе висела тишина — все ждали. — Садитесь, — сказала она наконец и вернулась к журналу. — На улице такое творится, что удивительно, как вы вообще дошли. Рома благодарно кивнул и двинулся в глубь класса, на ходу стряхивая снег с плеч. Обычно они с Бяшей сидели где-то в середине, но сегодня Рома прошёл дальше — и плюхнулся за парту прямо перед Омегой. Бяша сел рядом с ним. Парта Семёна. Та, что пустовала с утра. Омега почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка — от чего-то другого. Рома и Бяша расселись, достали учебники, и какое-то время возились, шурша страницами и толкая друг друга локтями. Потом Рома обернулся. — Эй, — прошептал он, почти касаясь губами парты Омеги. — Видел листовки? Омега чуть наклонился вперёд. — Видел. — Про Семёна, да? — Бяша тоже повернул голову, его глаза блестели каким-то нездоровым любопытством. — Бабурин-младший. Пропал. — Я прочитал. — И чего думаешь? — Рома прищурился. — Странно, да? Вот так — раз, и нету. Омега помолчал. Потом медленно подался вперёд, опираясь локтями на парту. — А это не вы случаем? Рома вытаращил глаза. Бяша дёрнулся так, что чуть не опрокинул учебник. — Чего?! — Я слышал, вы ему вчера угрожали, — сказал Омега ровно, тихо, почти не шевеля губами. — Расправой. Мало ли. — Ты охуел? — Рома подавился воздухом и закашлялся. Лилия Павловна бросила на него недовольный взгляд, он сделал виноватое лицо и махнул рукой — мол, всё нормально, поперхнулся. — Мы что, похожи на убийц? — Угрозы были. — Угрозы — это одно, — прошипел Бяша, разворачиваясь к нему всем корпусом. — А мочить кого-то — совсем другое. Мы не психи какие-нибудь. — Да мы его пальцем не тронули, — добавил Рома. — Поорали, ну. Попугали немного. Но чтобы вот так... Он не договорил, но было понятно. Омега кивнул. Ему хотелось верить. Эти двое были придурками, но не убийцами — это читалось в их глазах, в том, как они дёрнулись от обвинения, как искренне возмутились. — Слушай, — Рома снова наклонился ближе, и в его голосе появилось что-то новое — настороженность, подозрение. — А ты-то сам... в какой жопе живёшь? — За лесом. — За лесом? — Рома переглянулся с Бяшей. — Это который... ну, тот? — Тот. — Ни хера себе. — Бяша присвистнул сквозь зубы. — Это ж далеко. Через весь лес переть на. — Не так далеко. — Погоди. — Рома нахмурился, и его взгляд стал цепким, изучающим. — Семён тоже где-то в том районе живёт... жил. Его видели последний раз, когда он в школу утром шёл. Через лес. Омега молчал. — Ты его не видел случайно? — спросил Рома. — Утром? — Нет. — А вечером? Когда домой шёл? — Нет. Рома смотрел на него долго, не мигая. Потом медленно откинулся назад, упираясь спиной в парту. — Слушай, без обид... но ты же мог его нагнать, а? — Он понизил голос почти до шёпота. — Он пешком шёл, ты пешком шёл, вы оба через лес... Может, ты его и того? Омега почувствовал, как внутри снова поднимается та же волна — злость, обида, бессилие. Но на этот раз он её удержал. — Мне такое и в голову не приходило. — Ну а всё-таки... — Нет. Это прозвучало жёстче, чем он хотел. Рома поднял руки в примирительном жесте. — Ладно, ладно. Просто спросил. Не кипятись. Лилия Павловна громко кашлянула, и все трое уткнулись в учебники. Какое-то время в классе было тихо — только скрип мела по доске, шелест страниц и приглушённый шёпот где-то на соседних рядах. Про конфликт с Катей Омега промолчал. Не хотелось объяснять, оправдываться, видеть в их глазах то же недоверие. Они бы не поняли. Да и что тут понимать — псих сорвался на девчонку, кричал на неё как ненормальный. Типичная история. Прозвенел звонок. Омега встал одним из первых — хотелось вырваться из класса, из этого спёртого воздуха, из-под взгляда Кати, который он чувствовал спиной. Рома и Бяша догнали его в коридоре. — Куда намылился? — спросил Рома, подстраиваясь под его шаг. — Пройтись. — О, нормально. Мы с тобой. Они шли втроём по коридору — мимо кабинетов, мимо доски объявлений с листовками о Семёне, мимо кучек учеников, которые расступались при их приближении. Омега заметил, как некоторые смотрят на него — косо, с опаской, перешёптываются за спиной. Слухи уже расползались. — Эй, подожди! Голос был незнакомый — высокий, звонкий. Омега обернулся. К ним подходила девчонка — среднего роста, с длинной стрижкой и любопытными глазами. Она улыбалась так, будто они были старыми друзьями. — Ты Омега, да? — спросила она, остановившись перед ним. — Я Полина. Слышала о тебе. — Что слышала? — вырвалось у Омеги раньше, чем он успел прикусить язык. — Разное. — Полина пожала плечами, всё ещё улыбаясь. — Говорят, ты интересный. Рома за спиной Омеги издал какой-то странный звук — то ли хмыкнул, то ли поперхнулся. — Интересный? — переспросил Омега. — Ну да. Загадочный такой. Молчишь всё время, ни с кем не общаешься. — Полина наклонила голову, разглядывая его. — Мне нравятся загадочные. Омега не знал, что на это ответить. Обычно люди держались от него подальше — а тут какая-то незнакомая девчонка сама подошла и говорит, что он ей нравится. Что-то здесь было не так. — Ладно, мне пора, — сказала Полина, словно прочитав его мысли. — Увидимся! Она развернулась и ушла, помахав на прощание рукой. Омега смотрел ей вслед, пытаясь понять, что это было. — Что за хрень? — пробормотал Рома, и в его голосе звучало что-то похожее на ревность. — Не знаю. — Она на тебя запала, что ли? — Не знаю, — повторил Омега. — Она меня пугает. Рома вскинул брови, потом вдруг расслабился и хмыкнул. — Ну, это ты правильно. Бабы — они такие. Сначала мимими, а потом — бац, и ты уже в капкане. — Пошли уже, — буркнул Бяша. — Звонок скоро. Очередной звонок загнал их обратно в класс. Уроки тянулись бесконечно — один за другим, серые и одинаковые, как вагоны товарняка. Омега сидел за своей партой, смотрел в окно, где метель наконец улеглась и сквозь тучи пробивалось что-то похожее на дневной свет, и ждал конца. Рома и Бяша впереди перешёптывались, хихикали, перебрасывались записками — и это было почти нормально. Почти как будто у него есть друзья. Последний звонок прозвенел как избавление. Омега собрал вещи, огляделся — пацанов уже не было. Наверное, выскочили раньше. Он двинулся к выходу, лавируя между толпами учеников, и выбрался на крыльцо. Метель улеглась, но ветер всё ещё гулял по улице, гоняя позёмку вдоль заборов. Небо посерело, из-за туч пробивался тусклый дневной свет — первый за весь день. Бяша стоял у ворот. Один. Руки в карманах, плечи подняты к ушам, лицо хмурое. — Идём, — сказал он, когда Омега подошёл. Не «привет», не «как ты» — просто «идём». — Куда? — Увидишь. Они шли молча — через школьный двор, мимо хоккейной коробки, за угол какого-то сарая. Там, в закутке между стеной и забором, топтался Рома. В руках у него был... нож? Омега остановился. — Не ссы, — сказал Рома, заметив его взгляд. — Это для дела. И цветы вот ещё. Он похлопал по карману куртки, откуда торчали какие-то жалкие стебли — то ли искусственные, то ли украденные с чьего-то подоконника. — Для какого дела? Рома и Бяша переглянулись. — Короче, — начал Рома, убирая нож в карман. — Есть план. Хотим впечатлить кое-кого. — Полину? Рома слегка покраснел, но кивнул. — Ну да. Типа, представь: идёт она вечером, а тут — бац — нападает маньяк. Ну, типа маньяк. — Он кивнул на Бяшу. — А тут появляюсь я, весь такой герой, с ножом и цветами, спасаю её. Она в восторге, я в шоколаде. Всё чётко. Омега молча смотрел на них. — Бяша будет маньяком, — продолжил Рома. — Ну, мы репетировали уже. Показать? Не дожидаясь ответа, Бяша выступил вперёд. Нахмурился, скрючил пальцы, попытался изобразить что-то угрожающее. — Р-р-р, — сказал он хриплым голосом. — Иди сюда, жертва. Сейчас я тебя... это... порешаю. Повисла тишина. — Пиздец, — сказал Рома. — Что? — обиделся Бяша. — Нормально же! — Нормально?! Ты как бабка на рынке, которая кабачки продаёт. Какой из тебя маньяк? — А ты сам попробуй! — Я буду героем, мне нельзя. Они препирались ещё минуты две, пока Рома вдруг не замолчал и не уставился на Омегу. — Слушай, — сказал он медленно. — А ты... — Нет. — Да погоди ты. — Рома подошёл ближе, разглядывая его с новым интересом. — Ты же идеально подходишь. Тихий, мрачный, в шубе этой своей... Я читал, все маньяки из фильмов такие — молчат, смотрят исподлобья, замкнутые. И, типа... — он замялся, — слухи уже ходят... — Какие слухи? — Омега почувствовал, как внутри снова шевельнулся холодный ком. — Ну... — Рома почесал затылок. — Катька всем рассказывает, что это ты Семёна грохнул. Ну типа, подходит идеально — новенький, странный, живёшь у леса... Так что всё сходится. Тебе и играть не надо — просто будь собой. Омега молчал долго. Смотрел на Рому, на Бяшу, на нож в кармане куртки. Это было глупо. Идиотский план идиотских подростков. Но отказаться — значит снова остаться в стороне, снова быть тем странным, которого все сторонятся. — Ладно. Рома просиял. — Серьёзно? Вот это тема! — Только давай без ножей в меня, — сказал Омега. — Нож для красоты, я им махать не буду... ладно, хрен с ним. Бяша, ты — Полина. Бяша страдальчески закатил глаза, но встал в позу. Выпятил грудь, сложил руки замком, захлопал ресницами. — Я тёлочка, — произнёс он тонким голосом, кривляясь. — Я красивая тёлочка. Ой, как темно, ой, как страшно, ой, кто меня спасёт... — Заткнись и иди, — буркнул Рома. — Омега, давай. Омега подошёл к Бяше сзади и схватил его за руку — не грубо, но крепко. Потянул на себя, разворачивая. — Эй, ты чего делаешь... — начал Бяша своим нормальным голосом, но тут же вспомнил роль и взвизгнул: — Ой, помогите, маньяк! Рома выскочил из-за угла сарая — видимо, изображал, что только что пришёл и увидел эту сцену. — А ну отпусти её! — крикнул он, надвигаясь на Омегу. Нож блеснул в руке, цветы торчали из кармана. — Сейчас ты у меня получишь, урод! Омега развернулся и ударил — коротко, без замаха, как привык. Удар должен был пройти мимо, просто обозначить движение, скользнуть по куртке. Так и вышло — кулак прошёлся по ткани, не задев тело. Но Рома дёрнулся в сторону — то ли хотел увернуться, то ли испугался — и нога поехала по обледенелому асфальту. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, нож отлетел в сугроб, цветы посыпались из кармана — и Рома рухнул на бок, всем весом приложившись о землю. Рука подвернулась под тело с глухим хрустом. — Бля-а-а... — протянул он сквозь зубы, и в голосе было больше удивления, чем боли. Омега замер. Бяша застыл рядом, всё ещё с вытянутой рукой. — Рома? — Омега шагнул к нему, присел на корточки. — Не сломал? Рома лежал на спине, моргая в серое небо. Потом медленно сел, поморщился, пошевелил рукой — согнул, разогнул, покрутил кистью. — Да нет вроде, — сказал он наконец. — Просто ушиб. Сука, больно. — Извини. Я не хотел. — Да ладно, — Рома криво усмехнулся, потирая локоть. — Сам виноват. Не думал, что ты так быстро двигаешься. Он поднялся, отряхнул снег с куртки, полез в сугроб за ножом. Бяша подобрал рассыпавшиеся цветы — половина стеблей сломалась. — Ну что, — сказал Рома, разглядывая помятые цветы. — Репетицию можно считать проваленной. Но зато теперь я знаю, что ты реально можешь кого-нибудь уложить. Спустя пару минут они втроём двинулись к воротам. Рома всё ещё потирал ушибленный локоть, Бяша нёс останки цветов — зачем-то не выбросил, сунул в карман. Снег под ногами хрустел громко, почти оглушительно после того, как метель улеглась. Небо из серого стало сизым, предвечерним, и фонари вдоль школьного забора начали помигивать, разогреваясь. Часть дороги им было по пути — до развилки в лесу, а дальше каждый своей тропой. Омега думал об этом, прикидывая, сколько ещё идти в темноте одному, когда у самых ворот они наткнулись на Катю. Она стояла, прислонившись к столбу, и явно кого-то ждала. Может, подругу. Может, просто решила постоять на холоде, потому что дома было ещё хуже. Светлые волосы выбились из-под шапки, щёки раскраснелись от мороза. Она подняла голову, увидела их — и её лицо мгновенно изменилось. — О, — протянула она. — Вся банда в сборе. Рома и Бяша переглянулись, не понимая. Они не знали. Не знали о том, что было утром, о криках, о тишине, которая была хуже любых слов. — Привет, Кать, — сказал Рома осторожно. — Ты чего тут мёрзнешь? — Не твоё дело. — Катя смотрела не на него - на Омегу. Взгляд холодный, изучающий. — Смотрю, ты уже друзей завёл. Быстро работаешь. Омега молчал. — Что, опять язык проглотил? — Катя чуть наклонила голову. — Или только на девчонок орать умеешь? Бяша нахмурился. — Чего? Какое орать? — А вы не знаете? — Катя улыбнулась, и эта улыбка была острой, как лезвие. — Ваш новый дружок сегодня утром на меня наорал. Прямо в классе. Думала, он меня прибьёт. — Я тебя не трогал, — сказал Омега тихо. — Ну да, конечно. Просто стоял надо мной и орал как псих. — Катя скрестила руки на груди. — А потом ещё и извиняться пытался. Жалкое зрелище, если честно. Рома переводил взгляд с Омеги на Катю и обратно, пытаясь понять, что происходит. — Слушай, — начал он, — может, вы это... — Ты была права, — сказал Омега. Все замолчали. Катя моргнула, явно не ожидая такого поворота. — Что? — Ты была права, — повторил Омега ровным голосом. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни злости, ни обиды — только какая-то странная усталость. — Я сорвался. Не должен был. Ты меня достала, но это не оправдание. Катя открыла рот и закрыла. Потом снова открыла. — Ты... — Прости, — сказал расстроенно Омега. — За всё. За слова. За то, что наорал. За то, что напугал. Я не хотел. Он произнёс это так спокойно, так буднично, словно извинялся за то, что случайно толкнул кого-то в коридоре, с нотками грусти. Никакой дрожи в голосе, никакого надрыва - просто констатация факта. Катя стояла с приоткрытым ртом, не зная, что сказать. Впервые за весь день она выглядела по-настоящему растерянной. — Пошли, — сказал Омега, обращаясь к Роме и Бяше. — Темнеет. И двинулся вперёд, не дав ей ответить. Рома и Бяша переглянулись и поспешили за ним. Уже за воротами Бяша обернулся — Катя всё ещё стояла у столба, глядя им вслед. — Чё это было? — спросил Рома, догоняя Омегу. — Вы с ней поссорились, что ли? — Было дело. — И ты вот так просто... извинился? — Да. Рома хотел сказать что-то ещё, но посмотрел на лицо Омеги — и передумал. Они шли молча. Снег скрипел под ногами, ветер шуршал в верхушках деревьев, где-то далеко лаяла собака. Небо темнело с каждой минутой, и вскоре фонари остались позади, а впереди была только тропинка, уходящая в чёрный лес. Омега шёл и думал. Мысли путались, наползали друг на друга, не давали сосредоточиться. Катя. Её лицо, когда он извинился. Это странное чувство — не облегчение, нет, что-то другое. Он не понимал, что именно. Ненавидел ли он её? Может быть. Она говорила ужасные вещи, била словами в самые больные места, называла маньяком. Но при этом... при этом что? Что-то в ней было. Что-то, что не давало просто отмахнуться и забыть. Рома и Бяша шли рядом, но не лезли с разговорами. Может, видели его лицо. Может, чувствовали, что сейчас лучше помолчать. Омега был им за это благодарен. Развилка показалась внезапно — одна тропинка уходила влево, к посёлку, другая вправо, к домам на отшибе. Рома остановился. — Нам сюда, — сказал он, кивнув влево. — Ты как, дойдёшь? — Дойду. — Ну... давай тогда. Увидимся завтра. — Увидимся. Бяша молча махнул рукой. Они развернулись и пошли по своей тропинке, постепенно растворяясь в сумерках. Омега смотрел им вслед, пока их силуэты не исчезли за деревьями. Потом повернулся и двинулся к дому.

***

Дорога через лес казалась бесконечной. В темноте каждое дерево выглядело одинаково, каждый звук — подозрительно. Омега шёл быстро, почти не глядя по сторонам, и старался не думать о Семёне Бабурине, который шёл этой же тропинкой несколько дней назад и не дошёл. Дом показался из-за деревьев тёмной громадой — только в окнах кухни горел тёплый жёлтый свет. Омега поднялся на крыльцо, толкнул дверь и шагнул в тепло. Шубу он повесил на крючок у двери, стряхнув с меха налипший снег. В ванной долго держал руки под горячей водой, пока пальцы не заныли, потом плеснул водой в лицо и вытерся полотенцем. С кухни тянуло чем-то вкусным — жареной картошкой и мясом. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в сковородке. Она обернулась, когда Омега вошёл. — О, пришёл. Садись, сейчас накрою. На столе появилась тарелка — румяная картошка с хрустящей корочкой и две котлеты, от которых шёл пар. Омега ел молча, не чувствуя вкуса, просто закидывая еду в рот и механически пережёвывая. Мама что-то говорила — про погоду, про соседей, про то, что завтра обещают ещё холоднее — но он слушал вполуха. — Омега! Голос раздался из коридора — звонкий, требовательный. Через секунду на кухню влетела Оля — в розовой пижаме с зайцами, с растрёпанными светлыми волосами и блестящими глазами. — Ты пришёл! — Она подбежала к столу и упёрлась ладонями в край, разглядывая его тарелку. — Мне мама котлету не дала, сказала, что на ужин уже поздно есть. — Мама права, — сказал Омега, отодвигая тарелку. — Поздно. — Неправда! — Оля надула щёки. — Ты же ешь! — Я из школы пришёл. Голодный. А ты дома сидела, где тепло и еда под рукой. Оля задумалась, переваривая эту логику. Потом решила зайти с другой стороны. — А ты сегодня что делал? В школе было интересно? — Не особо. — А что было? Омега посмотрел на неё — на круглое личико, на любопытные глаза, на пижаму с зайцами. Она была такой маленькой. Такой... нетронутой всем этим дерьмом, которое творилось снаружи. — Математика была, — сказал он. — И физра. — Фу, математика. — Оля сморщила нос. — Я её не люблю. — Это потому что ты ещё маленькая. Потом понравится. — Не понравится! — Оля топнула ногой, но не сердито, а скорее для вида. — Я буду... буду... художником! Художникам математика не нужна. — Художникам тоже нужна. Пропорции считать, перспективу строить. — Тогда я буду... — она задумалась, — тогда я буду просто красивой! Красивым ничего не нужно! Омега фыркнул — это вышло само собой, неожиданно для него самого. — Иди мультики смотри, красивая. — Пойдёшь со мной? — Оля тут же вцепилась в возможность. — Там папа новую кассету привез! Про принцессу, которая дракона победила! Омега хотел отказаться — устал, хотелось просто лечь и уставиться в потолок — но посмотрел в её глаза и не смог. — Ладно. Одну серию. Оля взвизгнула от восторга и потащила его за руку в гостиную. Мультик был дурацкий — принцесса в розовом платье махала мечом размером с неё саму и кричала что-то про дружбу и любовь. Дракон был фиолетовый и почему-то говорил стихами. Оля сидела рядом, прижавшись к его боку, и комментировала каждую сцену. — Вот! Вот сейчас она его победит! Смотри, смотри! — Смотрю. — А ты за кого болеешь? За принцессу или за дракона? — За дракона. — Почему?! — Оля возмущённо ткнула его в бок. — Он же злой! — Он не злой. Он просто одинокий. Оля задумалась над этим так серьёзно, что даже забыла про мультик на несколько секунд. Потом кивнула. — Ладно. Тогда я тоже за дракона. Чуть-чуть. Серия закончилась хэппи-эндом - принцесса подружилась с драконом, и они вместе полетели спасать королевство от какого-то другого злодея. Оля зевнула и потёрла глаза. — Спать пора, — сказал Омега, поднимаясь. — Не хочу... — Мама заругает. — Не заругает... — Но Оля уже клевала носом, и возражение вышло совсем сонным. Омега подождал, пока мама уведёт её в комнату, и пошёл к себе. В комнате было темно и холодно — батарея еле грела, а из щелей в окне тянуло сквозняком. Омега включил маленькую лампу на столе, сел на кровать и начал стягивать свитер. Тук. Что-то ударило в окно. Он замер, прислушиваясь. Ветер? Ветка? Тук-тук. Нет. Это было что-то другое. Что-то... направленное. Омега подошёл к окну и отдёрнул штору. За стеклом, в темноте, белело лицо. Алиса. Она стояла прямо под окном. В руке — снежок, приготовленный для следующего броска. Она помахала ему и что-то сказала - слов не было слышно сквозь стекло, но по губам он прочитал: «Выходи играть». Омега смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно поднял руку и показал средний палец. Лицо Алисы не изменилось — она всё так же улыбалась, будто это была часть игры. Но Омега уже задёргивал штору, отсекая её от себя вместе с темнотой, морозом и всем остальным. Он лёг на кровать, не раздеваясь до конца, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу — долго ещё он лежал в темноте, слушая, как ветер скребёт по стеклу, и ждал, не прилетит ли ещё один снежок. Но было тихо. ... Открыв глаза, Омега понял, что находится в школе. Коридор тянулся перед ним бесконечной кишкой — стены то сужались, то расходились, словно дышали, и лампы под потолком мигали неровно, выхватывая из полумрака то угол доски объявлений, то чью-то тень, то ничего. Пол под ногами был мягким, податливым, будто он стоял не на линолеуме, а на чём-то живом. В руке что-то было. Омега опустил взгляд — и похолодел. Маска. Заячья маска смотрела на него снизу вверх пустыми прорезями глаз, и в этих прорезях не было дна — только чернота, густая и маслянистая, как дёготь. Белый мех по краям слипся от чего-то влажного, и там, где он касался пальцев Омеги, кожу покалывало — не больно, но неприятно, будто мех был набит мелкими иголками. Уши торчали вверх — не мягко, не игрушечно, а как-то неправильно, под углом, который резал глаз. Из-под меха проглядывал оскал — заячьи зубы, слишком длинные, слишком острые, слишком человеческие. Маска улыбалась. Или скалилась. Или и то, и другое одновременно. Омега попытался её отбросить. Пальцы не разжались. Он дёрнул рукой сильнее — маска осталась на месте, вросшая в ладонь, приклеенная к коже чем-то невидимым, чем-то, что не давало отпустить. Он рванул ещё раз, и ещё, и ещё — бесполезно. Маска держала его так же крепко, как он держал её. — О, пришёл. Голос ударил по ушам — громкий, гулкий, отражающийся от стен многократным эхом. Омега поднял голову. Катя стояла в трёх шагах от него, там, где секунду назад никого не было. Светлые волосы свисали вдоль лица, закрывая его наполовину, но глаза блестели из-под прядей — холодные, насмешливые, голодные. Она улыбалась той самой улыбкой, которая не доходила до глаз. — Кать, — голос вышел хриплым, будто он не говорил целую вечность. — Что происходит? — А ты не понимаешь? — Катя склонила голову набок, и тени на её лице сместились так, что на мгновение показалось — у неё нет лица, только эта улыбка и глаза. — Маньяк пришёл в школу. С маской. Как мило. — Я не... — Не маньяк? — Она рассмеялась, и смех был неправильным — слишком высоким, слишком долгим, слишком похожим на крик. — А это тогда что? Доказательство? Сувенир? Она кивнула на маску в его руке. — Я не знаю, откуда она... — Конечно, не знаешь. Ты же никогда ничего не знаешь, да? Не знаешь, куда Семён делся. Не знаешь, откуда у тебя маска. Не знаешь, почему все тебя боятся. — Катя шагнула ближе, и расстояние между ними сократилось вдвое, хотя она сделала только один шаг. — Но я-то знаю. Все знают. Ты просто прячешься. — Я не прячусь. — А это что? — Она ткнула пальцем в маску, и палец остановился в сантиметре от белого меха, но Омега всё равно отдёрнул руку — машинально, инстинктивно. — Это и есть твоя настоящая морда, да? То, что ты прячешь под своей шубой, под своим молчанием, под своими извинениями. Маска зайчика. Милый, безобидный зайчик, который на самом деле... Она не договорила, но договаривать было не нужно. — Знаешь что? — Катя отступила на шаг, и её улыбка стала шире, обнажая зубы. — Раз уж ты зайчик... попляши. Ну же. Попрыгай. Покажи всем, какой ты весёлый. — Что? — Попляши, зайчик! — Она выкрикнула это так громко, что у Омеги зазвенело в ушах, и эхо подхватило её голос, закрутило его вокруг, превратило в хор. — Попляши-попляши-попляши... И она засмеялась. Смех был невыносимым — он резал уши, как битое стекло, он забивался под кожу, он вибрировал где-то внутри черепа, не снаружи, а изнутри. Омега зажал уши свободной рукой, но это не помогло — смех был везде, он шёл из стен, из пола, из маски в его руке, из него самого. — Прекрати! Катя смеялась. Смеялась, запрокинув голову, и тени на её лице плясали, и глаза блестели влажно, и зубы были слишком белыми, слишком ровными, слишком... — Вот он! Новый голос — высокий, звонкий. Омега обернулся. Полина стояла в дверях кабинета, которого секунду назад не было. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, губы дрожали. — Полина, — Омега шагнул к ней, — я не... — Вот он, маньяк! — Катя возникла рядом с Полиной — просто появилась, без перехода, без движения. Обняла её за плечи, как подругу, как жертву. — Видишь? Я же говорила. Тихий. Незаметный. С маской. — Это не то, что ты думаешь, — Омега попытался шагнуть ближе, но ноги не слушались, увязали в полу, который стал мягким, как болото. — Полина, послушай... — СГИНЬ! Полина закричала так, что голос сорвался на визг, и слёзы хлынули по её щекам, и она отшатнулась от него, как от чумного, как от прокажённого, как от... — Сгинь! Уйди! Не подходи ко мне! — Я ничего не сделал! — СГИНЬ! Омега отпрянул, споткнулся, и вокруг вдруг стало тесно — люди, одноклассники, лица, десятки лиц, знакомых и незнакомых, все они смотрели на него, все они смеялись, все они тыкали пальцами. — Маньяк! — Псих! — Зайчик, попляши! — Убийца! Голоса сливались в гул, в рёв, в волну, которая захлёстывала его с головой. Омега сжал кулаки — вернее, попытался сжать. Правая рука всё ещё держала маску, а левая... левая не двигалась. Он посмотрел вниз. Из пола росли корни — чёрные, влажные, похожие на щупальца. Они обвивали его лодыжки, поднимались выше, оплетали колени, бёдра, талию. Он попытался вырваться — корни сжались сильнее, впиваясь в плоть, утягивая вниз. — Нет... нет, нет, нет... Он погружался. Пол разверзся под ним, и он погружался в темноту, в черноту, в ничто, и над ним всё ещё смеялись, всё ещё тыкали пальцами, всё ещё кричали — маньяк, маньяк, маньяк... А потом всё исчезло. Тишина. Темнота. Омега висел в пустоте — не стоял, не лежал, именно висел, как в воде, как в космосе. Корни исчезли, одноклассники исчезли, Катя и Полина исчезли. Осталась только темнота и маска в руке, которая больше не казалась страшной — просто мёртвая вещь, кусок меха и пластика. Шаги. Тихие, лёгкие, почти бесшумные шаги. Кто-то шёл к нему сквозь темноту — и Омега узнал её ещё до того, как заметил яркие янтарные глаза и длинные ресницы, пробивавшиеся из-под капюшона. Алиса. Она появилась из ниоткуда — словно её здесь никогда не было, а теперь она просто была. На первый взгляд, она выглядела как обычная девочка-подросток, но что-то в её присутствии сразу ощущалось неправильным. Красно-оранжевая шубка с белыми меховыми вставками закрывала запястья и края капюшона, низкий подол скрывал ноги, обутые в чёрные пимы. Тёмные кожаные перчатки и маска лисы добавляли её образу странной загадочности, одновременно детской и пугающей. — Тише… — прошептала она, и её голос был единственным звуком в этой тёмной комнате, ровным и тихим. — Тише, тихо… — Нет! — Омега сделал шаг назад, но темнота словно прижимала его к месту. — Не подходи! — Бедный зайчик… — Алиса подошла ближе. От неё исходил лёгкий запах зимнего морозного воздуха, смешанный с чем-то сладким и странным, что цепляло за нос и пробуждало тревогу. — Тебя обидели. Тебя напугали. Но я здесь. Я всегда здесь. — Я сказал — не подходи! Она не послушала. Мягко обвила его шею тонкими руками, прижалась щекой к его щеке. Кожа была холодной, почти ледяной, но объятия были странно уютными, обволакивающими. Омега почувствовал, как внутри что-то треснуло — сопротивление, злость, страх, всё смешалось в одну густую массу. Он пытался вырваться. Но не смог. Руки не слушались, ноги не слушались, тело словно растаяло в её объятиях. Он хотел оттолкнуть её, но вместо этого голова сама опустилась на её плечо, глаза закрылись. — Не надо… — голос был слабым, сонным, почти чужим. — Пусти… — Тише… — повторила Алиса, пальцы мягко скользили по его волосам, перебирая пряди, лаская. — Спи. Я с тобой. Я всегда с тобой. И она запела. Голос был тонкий, прозрачный, словно колокольчик на ветру. Мелодия была детской, почти наивной, но в ней таилось что-то неправильное, искажённое, словно трещина в зеркале. Спи, мой зайчик, спи, мой тихий, Ночь наступает, и лес уже дикий. Снег заметает все тропы, все тайны, Шорохи в чаще звучат неслучайно. Закрой поскорее глаза, мой хороший, Зверь не утащит тебя под порошей. Я рядом с тобою, в таежной глуши, Тихо усни и не жди ни души. Омега хотел что-то сказать, остановить её, проснуться — но слова застряли, мысли расплелись, а темнота вокруг становилась мягкой, странно уютной, как одеяло, как могила, в которую хотелось провалиться. Последнее, что он почувствовал, — её губы у виска. Последнее, что он услышал, — шёпот: — Мой…