Зайчик: Тише, чем снег

      Уже ближе к обеду. Солнце поднялось выше, пробиваясь сквозь облака, которые так и не рассеялись после утренней метели. Свет падал в окна — неяркий, приглушённый, но достаточный, чтобы развеять остатки того странного, тревожного ощущения, которое преследовало Омегу с самого утра. Он умылся — холодной водой, которая обожгла кожу, заставила окончательно проснуться. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо обычное, знакомое. Никаких следов боли, никаких вывернутых пальцев, никаких синяков. Всё чисто. Всё нормально. Сон. Это был просто сон. Очень реалистичный, очень яркий, но всё равно сон. Омега спустился на кухню, где Катя уже сидела за столом — в его футболке, которая была ей велика и спускалась почти до колен, с распущенными волосами, которые ещё не успела расчесать. Она улыбнулась ему, когда он вошёл, и эта улыбка была такой искренней, такой тёплой, что внутри что-то растаяло окончательно. Видимо, у него стащила с шкафа. — Доброе утро, — сказала она, потягиваясь. — Или уже день? — Почти день, — Омега сел напротив, взял тарелку с бутербродами, которые мама приготовила и оставила на столе. — Хорошо спала? — Отлично, — она кивнула, откусывая от своего бутерброда. — А ты? Ты всё утро какой-то... странный. — Странный? — он поднял бровь. — Ну да. Задумчивый. Как будто что-то на уме. Омега пожал плечами, жуя хлеб. — Просто сон странный приснился. Ничего серьёзного. Катя посмотрела на него внимательно — так, как она умела, когда хотела понять, говорит ли он правду или скрывает что-то. Но потом улыбнулась и кивнула. — Ладно. Главное, что ты здесь. Со мной. — Да, — он протянул руку через стол, сжал её ладонь. — Здесь. Они доели в тишине, и это была приятная тишина — не напряжённая, не неловкая, просто спокойная, в которой не нужно было ничего говорить, потому что всё и так понятно. Потом они взялись за проект по литературе. Книги были разложены на столе — учебники, тетради, распечатки с заданиями. Катя сидела рядом, склонившись над листом бумаги, и писала аккуратным почерком, который так контрастировал с его угловатыми, резкими буквами. — Значит, главная идея произведения в том, — она задумалась, постукивая ручкой по губам, — что любовь побеждает всё? Даже смерть? — Примерно так, — Омега кивнул, листая учебник. — Хотя звучит банально. — Но так и есть, — она посмотрела на него. — Разве нет? Он встретил её взгляд и увидел в нём что-то — веру, надежду, что-то, что заставило его улыбнуться, хоть и слабо. — Наверное. Они работали ещё какое-то время, обсуждая детали, делая заметки, спорили о трактовке некоторых сцен. Катя настаивала на романтической интерпретации, Омега склонялся к более мрачной, трагической. В итоге пришли к компромиссу — написали оба варианта, пусть учитель сам выбирает. Где-то в середине работы послышался голос. Родители. — Мы едем за продуктами, — мама прошла на кухню, надевая пальто. — Вернёмся через час-другой. Следите за Олей. — Хорошо, — Омега кивнул, не отрываясь от тетради. Мама помедлила у двери. Омега почувствовал её взгляд на себе — долгий, тяжёлый, как будто она хотела что-то сказать, но не решалась. Он поднял голову, посмотрел на неё. Лицо её было... странным. Не грустным, не злым — просто задумчивым, отстранённым. Как будто она о чём-то думала, о чём-то беспокоилась, но не хотела говорить вслух. — Мам, всё в порядке? — спросил он. Она моргнула, как будто вернулась из задумчивости. — Да, конечно. Просто... — она запнулась. — Просто будьте осторожны. Хорошо? — Хорошо. Она кивнула, вышла. Дверь закрылась за ней, и через минуту Омега услышал, как машина завелась, отъехала от дома. Тишина. — Что это было? — Катя спросила тихо. — Не знаю, — Омега нахмурился. — Она странная какая-то. Катя пожала плечами, вернулась к работе. — Ну, если что — узнаешь потом. Омега кивнул, но ощущение тревоги осталось. Что-то было не так. Что-то в том, как мама смотрела, как говорила, как задержалась у двери. Но он не стал зацикливаться. Сейчас он со своей второй половинкой, и ему ничего не угрожает. Почти.

***

Сон начал поглощать его незаметно. Омега сидел на диване, с книгой в руках, читал очередную главу для проекта. Катя была рядом, прижавшись к нему, и тоже что-то читала. Слова сливались, строки расплывались перед глазами. Веки стали тяжёлыми. Очень тяжёлыми. Он моргнул — и мир исчез.

***

Открыв глаза, Омега понял, что что-то не так. Холод. Резкий, пронизывающий, который впивался в кожу, как тысячи ледяных игл. Он сидел на полу. Бетонный, грубый, холодный. Колени прижаты к груди, руки обхватывают их, голова опущена. Дыхание сбитое, хриплое. В горле першило, как будто он долго кричал, хотя не помнил, чтобы кричал. Слёзы. Горячие, солёные, текущие по щекам, капающие на колени. Почему он плачет? Омега поднял голову, огляделся. Гараж. Знакомый. Слишком знакомый. Он уже здесь бывал. Свет горел — тусклый, жёлтый, от единственной лампочки, висящей под потолком. Тени лежали в углах, искажали пространство, делали его больше и одновременно теснее, чем он был на самом деле. Полки. Инструменты. Коробки. Всё на месте. И в центре — она. Мясорубка. Промышленная, огромная, похожая на монстра из металла и ржавчины. От неё исходил запах — железа, крови, чего-то гниющего, что заставляло желудок сжиматься, горло сводить спазмом. Звук. Омега услышал его раньше, чем осознал. Скрежет. Монотонный, протяжный, как будто кто-то намеренно проводил вилкой по тарелке. Шаги. Он обернулся. Рома стоял у стены. Неподвижный. Лицо белое, как мел, глаза широко раскрыты, смотрят в одну точку — на мясорубку. Губы приоткрыты, дрожат, но ни звука. — Рома? — голос Омеги вышел хриплым, сорванным. Рома не ответил. Даже не пошевелился. Потом он побежал. Рывок — резкий, панический, как у загнанного зверя. Он выбежал из гаража, и через секунду Омега услышал звук — влажный, отвратительный, как будто кто-то вывернул желудок наизнанку. Рому стошнило. Омега вскочил на ноги — резко, не думая, на чистом инстинкте. Ноги понесли его вперёд, к мясорубке, хотя каждая клетка его тела кричала — не подходи, не смотри, беги отсюда. Он обошёл полку, которая стояла перед мясорубкой, загораживая вид и путь И увидел. Зубья. Металлические, острые, покрытые красным. Кровь. Густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампочки, стекающая по металлу медленными, вязкими каплями, капающая на пол, где уже образовалась лужа — большая, растекающаяся, отражающая жёлтый свет, превращая его в нечто болезненное, гнилостное. И в зубьях — коса. Светлая. Окровавленная до корней. Знакомая. Резинка с клубничкой всё ещё держалась на прядях, яркая, нелепая, как насмешка над тем, что произошло. — Н... нет... — Омега прошептал, и голос его сорвался на хрип, на что-то нечеловеческое, на звук, который издаёт загнанный в угол зверь. — Я же... спас... Он не мог оторвать взгляд. Словно его приковали цепями, словно веки вырезали, и он был обречён смотреть, смотреть, смотреть, впитывать этот ужас каждой клеткой, каждым нервом. Из выходного отверстия мясорубки — там, где обычно выходит фарш, где должно быть что-то безобидное, предназначенное для котлет или пельменей — тянулось месиво. Красное, розовое, с прожилками белого — осколки костей, размолотые, но всё ещё узнаваемые. Рёбра. Фаланги пальцев. Часть челюсти с зубами, которые он видел, когда она улыбалась. Куски ткани застряли в массе. Чёрный сарафан. Белая рубашка, которую она надевала постоянно. Всё измельчённое, всё смешанное с плотью и кровью, превращённое в кошмарную мозаику, в пародию на человека. Запах ударил в нос — железо, гниль, что-то сладковатое и отвратительное, что заставило желудок сжаться, горло свести спазмом. Омега чувствовал, как слюна наполняет рот, как тело готовится к рвоте, но он сдерживался, сжимал зубы, потому что если сейчас сломается — не остановится никогда. Слёзы текли ещё быстрее. Горячие, обжигающие, струились по щекам, капали с подбородка, смешиваясь с кровью на полу. Омега не замечал их, не чувствовал, как они обжигают кожу, как соль разъедает ссадины на лице. Он видел только это. Только месиво, которое когда-то было человеком. Было ей. Было Катей. Руки дрожали. Всё тело дрожало, как в лихорадке, как будто его трясло от холода, хотя в гараже было вроде тепло. Пальцы подкашивались, не держали, и он опустился на колени, не в силах стоять. В зубьях мясорубки виднелось что-то ещё. Омега присмотрелся, хотя каждая клетка его тела кричала — не смотри, не надо, отвернись, беги, забудь. Серёжка. Маленькая, серебряная, в форме звёздочки. Теперь серёжка была здесь. В зубьях. Погнутая, окровавленная, но всё ещё узнаваемая. Внутри Омеги что-то сломалось окончательно. Звук вырвался из его горла — протяжный, животный, нечеловеческий. Вой. Крик. Рык. Всё вместе, всё одновременно, пока лёгкие не опустели, пока не осталось воздуха. Он схватился за голову, вцепился в волосы, начал рвать их, тянуть, пока не почувствовал, как они вырываются с корнем, как кожа под ногтями лопается, как кровь течёт по лбу. Волосы на месте... он начинает сходить с ума. — Я спас её, — он бормотал, раскачиваясь на коленях. — Я спас её. Я разбил эту тварь. Я вытащил её. Она была жива. Жива. ЖИВА! Но реальность перед ним говорила другое. Коса в зубьях. Месиво в отверстии. Серёжка, которую он подарил. Катя мертва. А он... он просто сидел. Сидел и молчал, как отключенный, как тот, кого нет, пока она кричала, пока мясорубка перемалывала её, превращая в это. — Почему? — он прошептал, глядя на свои дрожащие руки, покрытые кровью — своей и чужой. — Почему я не двинулся? Почему просто сидел? Ответа не было. Только тишина гаража, только гул крови в ушах, только звук его собственного хриплого дыхания, которое не мог остановить. Омега поднял голову, посмотрел на мясорубку. На её бок, целый, невредимый, на котором не было ни единой вмятины, ни царапины. Он не бил по ней. Он ничего не сделал. И она умерла. Здесь. В этом проклятом месте. Одна. В агонии. В боли, которую он даже представить не мог. Гнев вспыхнул — яркий, обжигающий, как пламя, пожирающее всё на своём пути. Желудок сжался, горло свело, и Омега развернулся, выбежал из гаража. Его стошнило. Прямо на снег, который лежал перед гаражом. Он согнулся пополам, держась за живот, и блевал, блевал, пока не осталось ничего, кроме жёлчи, горькой и обжигающей. Рома кричал что-то. Голос был далёким, искажённым, как будто доносился из-под воды. — Какого хера ты мне не помог?! — Рома сидел у стены, прислонившись спиной, лицо всё ещё белое, в глазах ужас. — Ты просто сидел! Просто сидел и молчал, как отключенный! Омега не слушал. Не слышал. Не хотел слышать. Он не верил в реальность происходящего. Это сон. Это должен быть сон. Кошмар. Галлюцинация. Катя не могла... она не могла... — Я же её спас, — он прошептал, глядя в снег. — Я же... я разбил мясорубку. Кувалдой. Я... — Чё? — Рома посмотрел на него, не понимая. Омега вскочил, побежал обратно в гараж. Рома последовал за ним — осторожно, неуверенно. Мясорубка стояла на месте. Целая. Ни единой вмятины. Ни царапины. Как будто он её вообще не трогал. — Нет, — Омега подошёл ближе, коснулся рукой металла. Холодный. Гладкий. — Нет, я же... я бил по ней. Я разбил её. Я... — Ты ничего не делал, — Рома сказал тихо, и в голосе его был страх. — Ты просто сидел. Как только услышал звук мясорубки — замер. Сел у стены, обнял колени. Не отвечал. — Разве? — Омега повернулся к нему, и в глазах его было отчаяние. — Разве я не помогал? Разве я не... — Нет, — Рома покачал головой. — Ты просто сидел. Я кричал тебе, но ты не отвечал. Как будто... как будто отключился. Омега посмотрел на мясорубку. На бок, целый, невредимый. Он не бил по ней. Он даже не постарался помочь ей. Гнев вспыхнул — яркий, обжигающий, как пламя в груди. Он развернулся, ударил кулаком в стену. Со всей силы, со всей яростью, которая накопилась за эти минуты. Треск. Боль. Костяшки пальцев раскололись, кожа лопнула, кровь потекла по руке. Но ему было всё равно. — Я не помог ей, — он прошептал, глядя на свою окровавленную руку. — Я просто сидел. И она... она... Рома подошёл, обнял его. Крепко, по-братски, и Омега почувствовал, как тот дрожит, как пытается сдержать собственный страх. — Слушай меня, — Рома говорил тихо, прямо в ухо. — Сейчас главное одно. Молчать. Об этом. Никому ни слова. Узнают — нам обоим крышка. Понял? Омега кивнул. Медленно, механически. — Понял. Они вышли из гаража. Закрыли дверь за собой. Рома посмотрел на Омегу — долго, оценивающе. — Ты куда теперь? — Домой, — Омега сказал глухо. — Мне... мне плохо. Очень плохо. — Понятно, — Рома кивнул. — Иди. Отдохни. Они попрощались. Разошлись. Рома пошёл в одну сторону, Омега — в другую.

***

Дорога в тьме была спокойной. Слишком спокойной. Ни звуков, ни движений, только снег под ногами — мягкий, глухой, поглощающий каждый шаг — и тьма между деревьями, которая стояла стеной, непроницаемой и живой. Омега шёл медленно, как автомат, не думая о направлении, просто ставя одну ногу перед другой. Тело двигалось само, без участия разума, который застрял где-то там, в гараже, перед той чёртовой мясорубкой, перед тем, что он увидел. Это сон. Должен быть сон. Он остановился посреди тропинки, оглянулся. Лес вокруг был абсолютно неподвижен — ни ветра, ни шороха веток, ни карканья ворон. Как будто природа замерла, затаилась, наблюдая за ним. Омега поднял руку, ущипнул себя за запястье. Сильно, со всей злостью, со всей отчаянной надеждой, что сейчас проснётся, что всё это окажется кошмаром. Кожа порвалась под ногтями. Капля красного выступила на поверхности, потекла по запястью, тёплая и липкая. Боль. Острая, пульсирующая, абсолютно реальная. Он всё ещё здесь. Омега посмотрел на кровь, стекающую по руке, и внутри что-то оборвалось. Мысль, которую он пытался отогнать, которую не хотел допускать, вырвалась наружу, заполнила собой весь разум. Всё, что у него было с ней — ложь? Сон? Неправда? Нет. Нет, это невозможно. Он отлично помнил всё. Каждую деталь, каждую секунду, каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово. Такие вещи не могут быть сном. Это за гранью возможного. Сны размыты, обрывочны, они ускользают, как песок сквозь пальцы, стираются из памяти через минуты после пробуждения. А это... это было реальным. Слишком реальным. Он помнил, как её кожа была тёплой под его руками. Как её волосы пахли клубникой и чем-то ещё, чего он не мог назвать, но узнал бы среди тысячи запахов. Как её голос дрожал, когда она шептала его имя. Как её сердце билось под его ладонью, быстро и неровно, когда они были вместе. Если бы это был сон, он бы заметил странности. Нестыковки. Несоответствия. Но не было ничего. Всё было логично, последовательно, правильно. Значит, то, что он прожил с ней — реально. А то, что он увидел в гараже... Омега сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, прорезали кожу. Кровь потекла между пальцами, капая на снег, окрашивая его в красное. Что если реально и то, и другое? Что если он действительно спас её тогда, в первый раз, когда разбил мясорубку кувалдой, когда вытащил её из гаража, окровавленную, но живую? И что если сейчас... сейчас он вернулся в прошлое? В момент, когда он не смог её спасти? В момент, когда просто сидел и смотрел, как она умирает? Два мира. Две реальности. Одна, где он герой, где он спас её. Другая, где он трус, где он ничего не сделал. И он не знал, какая из них настоящая. — Блядь, — он прошептал в темноту, и голос его сорвался на хрип. — Какая из них правда? Тишина. Только вой ветра где-то вдали, холодный и безжалостный. Омега продолжил идти. Шаг за шагом, сквозь тьму, сквозь снег, сквозь боль, которая разрывала его изнутри. Мозг от стресса мог создать иллюзию уюта. Мог заставить его поверить, что всё хорошо, что она жива, что они вместе. Дать дозу дофамина, чтобы он не сошёл с ума от того, что увидел. А потом вернуть в реальность — жестокую, кровавую, безжалостную. Катя мертва. Перемолота. Превращена в месиво, которое даже невозможно назвать человеком. И он ничего не сделал, чтобы спасти её. Омега добрался до дома — не помня, как дошёл, не замечая пути, не чувствуя, как ноги несли его по знакомой тропинке, как снег хрустел под ботинками, как холодный воздух медленно пожирал легкие. Мир вокруг был размытым, нереальным, как будто он смотрел на всё сквозь мутное стекло, покрытое инеем. Дверь открылась сама — или он открыл её, ему было все ровно. Повесил шубу на крючок у двери, и руки двигались механически, без участия сознания. Снял ботинки, поставил их ровно, как всегда делал, потому что мама не любила беспорядок. Мама. Где она? Где все? Омега прошёл на кухню. Пусто. Стол чистый, стулья задвинуты. Никаких следов ужина, никаких тарелок, ничего. Умылся — холодной водой, которая обожгла лицо, заставила вздрогнуть. Потёр ладонями щёки, глаза, пытаясь смыть слёзы, смыть то, что видел, но они не смывались. Боль оставалась — глубоко внутри, в груди, где-то за рёбрами, сжимая сердце так, что каждый удар отдавался болью. Вода в раковине окрасилась розовым. Кровь. Его кровь — с разбитых костяшек, с царапин на лице, которые он не помнил, как получил. Он посмотрел на своё отражение в мокром зеркале над раковиной. Лицо было чужим. Ужасно бледное, осунувшееся, с тёмными как пустота кругами под глазами, с губами, растрескавшимися от того, что он кусал их, не замечая. Глаза были пустыми. Мёртвыми. Омега отвернулся, не в силах смотреть на себя. Поел — открыл холодильник, достал что-то, не глядя. Хлеб. Сыр. Положил на тарелку, откусил. Жевал медленно, методично, не чувствуя вкуса, просто потому что тело требовало, потому что если не поест — упадёт, а падать нельзя, нужно продолжать, нужно... Нужно что? Он не знал. Проглотил с трудом. Горло сжималось, отказывалось пропускать еду, как будто тело понимало — нельзя сейчас есть, нельзя делать что-то обычное, когда мир рухнул, когда она... Омега бросил тарелку на стол. Хлеб остался недоеденным. Родных дома нет. Пусто. Тихо. Слишком тихо. Обычно Оля бегала по коридору, смеялась, звала его играть. Мама что-то готовила на кухне, напевала себе под нос. Папа сидел в гостиной, читал газету или книгу, изредка хмыкал на какие-то новости. Сейчас — ничего. Как будто дом вымер, как будто он остался один во всём мире. Омега прошёл в гостиную, сел на диван. Уставился в стену, не видя её. И тогда начали появляться образы. Сначала краем глаза. Мелькнуло что-то светлое, знакомое, у двери. Омега резко обернулся. Катя. Она стояла перед ним — улыбающаяся, в том самом чёрном сарафане, с протянутой рукой, зовущая к себе. Губы двигались беззвучно, но он знал, что она говорила: «Пойдём. Пойдём со мной.» Сердце ёкнуло. Он моргнул — и она исчезла. Просто растворилась в воздухе, как дым. Омега зажмурился, потряс головой. Галлюцинация. Просто галлюцинация. Открыл глаза. Она появилась снова — у окна, смотрящая на него, с лицом, повёрнутым в профиль. Волосы развевались, хотя окно было закрыто, ветра не было. Губы двигались, беззвучно шептали его имя: «Омега... Омега... Омега...» Он моргнул — исчезла. Снова. У лестницы. Стояла спиной, медленно поднималась по ступеням, не оборачиваясь. Моргнул — исчезла. Снова. На диване, рядом с ним. Так близко, что он чувствовал её запах — клубнику, ваниль, что-то родное. Она смотрела на него, и глаза её были грустными, полными слёз. — Катя, — он прошептал, протягивая руку. Моргнул — исчезла. Везде. В каждом углу, в каждой тени, в каждом отражении. Мелькала, появлялась, исчезала, дразнила его своим присутствием, которое было не настоящим, которое было только в его голове, в его сломанном, измученном разуме. Омега расплакался. Тихо, без рыданий, без всхлипов, просто слёзы текли и текли, не переставая, горячими ручьями по щекам, капая на руки, на колени, на пол. Он винил себя. За то, что не помог. За то, что замер, как идиот, как трус, как тот, кто не достоин называться человеком. За то, что даже не попытался, даже не встал, даже не сделал шаг к ней, когда она кричала, когда умирала, когда её перемалывали, превращая в месиво. — Прости, — он прошептал в пустоту. — Прости меня, Катя. Прости. Прости. Прости. Слова повторялись, как молитва, как заклинание, которое ничего не меняло, которое не возвращало её, не стирало то, что произошло. Омега встал с дивана — резко, как будто его подбросило. Не мог больше сидеть, не мог оставаться на месте. Пошёл к окну, притянутый чем-то, чего не понимал. Посмотрел на стекло. И замер. На нём было выцарапано. Глубоко, тонкими линиями, которые прорезали наледь, оставляя за собой чёрные борозды. Буквы были неровными, угловатыми, как будто кто-то провёл когтем — острым, длинным, нечеловеческим. «ИЩИ НЕСОСТЫКОВКУ» Омега уставился на слова. Долго. Не отрываясь. Не понимая. Несостыковку? Какую ещё несостыковку? Мозг пытался обработать информацию, но не мог. Слишком много всего произошло, слишком много боли, слишком много ужаса, который заполнил все мысли, не оставляя места для логики. Он провёл пальцами по буквам. Холодные, шершавые. Реальные. Кто это написал? Когда? Зачем? Потом что-то внутри него сломалось — не в сторону отчаяния, а в сторону ярости. — А не хочет ли оно пойти нахуй со своими играми?! — Омега крикнул, и голос его эхом разнёсся по пустому дому, ударился о стены, вернулся к нему искажённым, чужим. Тишина. Никакого ответа. Никакого движения. Только его собственное дыхание, хриплое и неровное, и стук сердца, который отдавался в ушах. Он ударил кулаком по стеклу. Со всей силы. Со всей яростью. Стекло треснуло — паутиной трещин, расходящихся от места удара. Кровь потекла по костяшкам, окрасила трещины в красное. Но окно не разбилось. Выдержало. Как и всё остальное в этом мире, который решил его сломать. Омега отвернулся от окна, пошёл наверх. Каждая ступень скрипела под ногами, как стон. В свою комнату. Дверь открылась со скрипом, и внутри было темно, холодно, пусто. Он разделся — стянул свитер, футболку, штаны, бросил всё на пол. Тело было покрыто синяками, царапинами, которые он не помнил, как получил. Руки дрожали так сильно, что с трудом справился даже с носками. Лёг в кровать. Натянул одеяло на себя, хотя холод был не снаружи, а внутри, в костях, в крови, в душе, которая замёрзла и не оттаивала. Закрыл глаза. Но сон не шёл. Тьма под веками была не пустой. Она была полна образов, которые вырывались из памяти, из подсознания, из того места, где он прятал самое страшное. Катя. Снова и снова. Сначала живая. Улыбающаяся. Целующая его. Шепчущая на ухо что-то нежное, что заставляло сердце биться быстрее. Потом — другая. В гараже. Связанная и привязанная. С ногой, застрявшей в мясорубке. С лицом, искажённым от боли, от ужаса, от отчаяния. Её голос — тихий, испуганный, зовущий на помощь: — Омега... пожалуйста... помоги мне... больно... так больно... Крики. Протяжные, отчаянные, обрывающиеся на середине, когда боль становилась слишком сильной, когда голосовые связки отказывали. Звук мясорубки. Скрежет металла о металл, хруст костей, хлюпанье плоти. Омега зажал уши руками, вдавил ладони так сильно, что барабанные перепонки заболели, запульсировали. Но звуки не исчезали. Они были внутри, в голове, и от них невозможно было убежать, невозможно было спрятаться. — Перестань, — он прошептал в темноту. — Пожалуйста, перестань. Но голоса не останавливались. Крики усиливались, становились громче, пронзительнее, заполняли весь разум, вытесняя всё остальное. Омега открыл глаза. Уставился в потолок. Дышал часто, поверхностно, как загнанный зверь. Заснуть невозможно. Просто невозможно. Но тело требовало. Измождённое, опустошённое, оно отказывалось функционировать дальше без отдыха. Кое-как он заснул — не оттого что хотел, а оттого что просто отключился, провалился в забытьё, где сознание сдалось, перестало сопротивляться. Последнее, что он услышал перед тем, как тьма поглотила его, был её голос: — Омега... не оставляй меня... пожалуйста...

***

Он очнулся от голоса. Тихого, детского, знакомого, который пробивался сквозь толщу сна, сквозь кошмары, которые не отпускали даже после пробуждения. — Омега? Веки были тяжёлыми, налитыми свинцом. Он пытался открыть глаза, но они не слушались, как будто склеены. — Омега, проснись. Наконец, с усилием, почти с болью, глаза открылись. Медленно, с трудом. Свет резал, как лезвие. Яркий, безжалостный, врезался прямо в зрачки, заставлял щуриться, морщиться, отворачиваться. Оля стояла у кровати. Маленькая, хрупкая, в розовой пижаме с единорогами. В руках она держала батончик — «Сникерс», обёрнутый в знакомую коричнево-золотистую бумагу. Она улыбалась. Широко, искренне, без тени беспокойства или страха. — Хочешь? — она протянула ему батончик, и голос её был таким обычным, таким нормальным, как будто ничего не произошло, как будто вчера не было кошмара, не было гаража, не было... Омега сел на кровати. Медленно, каждое движение давалось с усилием. Тело болело — мышцы ныли, суставы скрипели, как у старика. Посмотрел на Олю. Потом на батончик в её руках. Реальный. Осязаемый. С шелестящей обёрткой, с весом, который чувствовался, когда она протягивала его. — Откуда? — голос Омеги вышел хриплым, сорванным, как будто он всю ночь кричал. — Мама дала, — Оля пожала плечами, и жест был таким простым, таким детским. — Сказала, тебе грустно. Может, сладкое поможет. Омега посмотрел на неё. Долго. Изучающе. Оля была обычной. Никаких странностей, никаких искажений. Живая, тёплая, реальная. Моргала, дышала, переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда он возьмёт подарок. Он протянул руку, взял батончик. Тяжёлый, настоящий, не призрачный, не иллюзия. Обёртка шуршала под пальцами. — Спасибо, — сказал он, и даже сам себе показался чужим. Оля кивнула — довольная, счастливая, что помогла. Развернулась и убежала из комнаты, её шаги стучали по лестнице — лёгкие, быстрые, полные энергии, которой у Омеги не осталось. Он остался сидеть на кровати, глядя на батончик в руках. Сникерс. Обычный шоколадный батончик. Мама дала Оле, чтобы та передала ему, потому что ему грустно. Как она узнала? Он не говорил с ней вчера. Не говорил ни с кем. Или говорил? Память была размытой, обрывочной, как плёнка со стёртыми кадрами. Омега положил батончик на тумбочку. Не хотелось есть. Не хотелось ничего. Встал с кровати — медленно, держась за стену, потому что ноги подкашивались, отказывались держать вес. Оделся — штаны, футболка, свитер. Каждое движение отдавалось болью в мышцах. Спустился вниз. На кухне были мама и папа. Вместе. Сидели за столом, разговаривали тихо, и оба улыбались — искренне, радостно, с лёгкостью, которой не было вчера, когда мама задержалась у двери, когда в глазах её было что-то тревожное, беспокойное. Сейчас ничего такого не было. Только улыбки, только лёгкость, как будто мир был в порядке, как будто никаких проблем не существовало. Омега остановился на пороге, удивлённо глядя на них. Не понимая. Что изменилось? Почему они так выглядят? Почему так себя ведут? — Доброе утро, — мама повернулась к нему, и улыбка не исчезла, не померкла, оставалась на лице, тёплая и искренняя. — Хорошо спал? Омега посмотрел на неё. На её лицо, спокойное, довольное. На глаза, в которых не было ни тревоги, ни страха. — Угу, — он соврал, потому что правду сказать было невозможно. Нет, мама, я спал хреново. Мне снились кошмары. Катя умирала снова и снова, кричала, звала на помощь, а я ничего не делал. Я видел, как её перемалывают, превращают в месиво, и не мог пошевелиться. Я просыпался от её криков, засыпал под них же. Я не спал — я проваливался в ад и возвращался обратно, снова и снова. Но вместо этого — «угу». — Отлично, — мама кивнула, и в голосе её не было подвоха, не было сомнений. — Завтрак на столе. Ешь, пока горячее. Омега сел за стол. Тарелка перед ним — каша, яичница, хлеб. Всё аккуратно, всё красиво. Он начал есть. Медленно, методично, не чувствуя вкуса, не ощущая текстуры. Еда была просто массой, которую нужно было прожевать и проглотить, просто потому что надо, потому что тело требовало топлива, даже если душа была мертва. Родители продолжали разговаривать. О чём-то обычном, бытовом. Папа рассказывал про работу, мама смеялась над какой-то шуткой, и всё это было таким... нормальным. Ну хоть у кого-то хорошее настроение. Омега посмотрел на них — украдкой, не поднимая головы. Изучал. Мама. Папа. Оба улыбаются. Оба довольны. Вчера мама была странной. Задумчивой, отстранённой. А сегодня — как будто и не было того момента у двери, того взгляда, тех слов: «Будьте осторожны». Несостыковка? Мысль мелькнула, но он отогнал её. Не сейчас. Не время думать об этом. Он доел — через силу, заставляя себя проглотить последний кусок. Поднялся из-за стола, взял портфель, который оставил у двери вчера. — Я в школу, — сказал он, и голос прозвучал ровно, спокойно, без эмоций. — Осторожнее, — папа сказал, не поднимая головы от газеты, которую читал. — На улице скользко. Омега кивнул. Надел шубу. Натянул капюшон. Вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и холод сразу ударил в лицо — резкий, бодрящий, отрезвляющий. Он стоял на крыльце, глядя на лес перед собой. Тропинка вилась между деревьями, знакомая, пройденная сотни раз. Но сейчас она казалась чужой. Опасной. Как будто что-то ждало там, в темноте между стволами, что-то, что наблюдало за ним, изучало, готовилось наброситься. Омега сжал кулаки, почувствовал, как ногти впиваются в ладони.

***

По дороге к школе его провожала Алиса. Она появилась из леса — бесшумно, как призрак, как тень, которая отделилась от деревьев и приняла форму. Рыжие волосы, янтарные глаза, которые светились в утреннем полумраке. Она шла рядом — молча, осторожно, держась на расстоянии нескольких шагов, как будто боялась подойти ближе, боялась спугнуть что-то хрупкое, что едва держалось внутри него. Омега чувствовал её присутствие — острым, животным чутьём, которое подсказывало, когда кто-то рядом. Но не оборачивался, не говорил, не подавал знака, что заметил её. Не хотелось разговаривать. Не хотелось ничего. Они шли в тишине — только снег скрипел под ногами, да ветер шелестел в голых ветках над головой. — Ты молчишь, — Алиса сказала наконец, и голос её был тихим, почти неслышным, как будто она боялась нарушить что-то важное. Омега не ответил. Продолжал идти, глядя прямо перед собой, на тропинку, которая вилась между деревьями. — Омега? — она повторила, и в голосе её послышалось беспокойство. — Что-то случилось? Молчание. Алиса ускорила шаг, поравнялась с ним, попыталась заглянуть в лицо. — Ты выглядишь... плохо. Ты в порядке? Что-то внутри него дёрнулось — резко, болезненно. Гнев. Раздражение. Что-то, что накипало всю ночь, всё утро, что сдерживалось из последних сил, и теперь рвалось наружу. — Омега, поговори со мной. Я... — Перестань, — он сорвался, резко обернувшись, и голос его прозвучал громче, чем хотел, почти крик. — Перестань мне мешать думать! Я и так как на иглах! Алиса замерла на месте. Глаза её расширились — удивлённо, испуганно. Она отступила на шаг назад, как будто он ударил её. В глазах её мелькнуло что-то — обида? боль? страх? Всё вместе, смешанное в одно выражение, которое заставило что-то внутри Омеги сжаться от вины. — Прости, — она сказала тихо, и голос её дрожал. — Я просто... я волнуюсь. Ты не такой, как обычно. Что-то не так, и я хотела... — Не надо, — Омега перебил её, отворачиваясь. — Не надо волноваться. Не надо ничего. Просто... оставь меня в покое. Он не стал слушать, что она ещё скажет. Развернулся и пошёл дальше — быстрее, почти бегом, как будто убегал не от неё, а от себя самого, от своих слов, от того, как они прозвучали. Алиса осталась стоять на тропинке. Он чувствовал её взгляд на спине — тяжёлый, полный того, чего он не хотел видеть. Не оглянулся. Просто шёл, всё быстрее, пока лес не остался позади, пока деревья не расступились, открывая вид на школу.

***

Школа встретила его серыми стенами и жёлтыми окнами, из которых лился тусклый свет. Здание казалось больше обычного, мрачнее, как будто оно выросло за ночь, раздалось в ширину, стало давить своей массой. Омега зашёл внутрь. Коридоры были полупустыми — рано ещё, большинство учеников не пришло. Только несколько человек слонялись у окон, разговаривали тихо, смеялись над чем-то. Он нашёл Рому и Бяшу у окна в дальнем конце коридора. Они стояли вместе, разговаривали о чём-то — Рома жестикулировал, Бяша кивал, слушая. Обычная картина, знакомая, успокаивающая в своей обыденности. Но когда они увидели Омегу, разговор оборвался на полуслове. Рома первым повернулся. Посмотрел на него — долго, внимательно, изучающе. И лицо его изменилось — улыбка исчезла, сменилась чем-то серьёзным, озабоченным. — Омега, — он подошёл, и шаги его были медленными, осторожными, как будто он боялся спугнуть раненое животное. — Ты как? Омега посмотрел на него. На лицо, знакомое, на глаза, в которых читалось беспокойство, настоящее, не наигранное. — Хреново, — он сказал честно, потому что врать не было сил. Рома кивнул, как будто ожидал такого ответа. Бяша подошёл следом, встал рядом, и оба смотрели на Омегу так, как будто ждали, что он скажет дальше. Пауза. Долгая, тяжёлая. Омега оглянулся — проверил, нет ли рядом никого, кто мог бы услышать. Коридор был пуст. Только они трое. — Слушайте, — он понизил голос, наклонился ближе, и слова шли с трудом, как будто каждое нужно было вытаскивать из груди силой. — Мне кажется, всё это сон. Мне... мне в окне кто-то выцарапал. «Ищи несостыковку». Я думаю... я думаю, если найду её — всё закончится. Проснусь. Вернусь в реальность. В ту, где она... где Катя жива. Голос его сорвался на последних словах, и он замолчал, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Рома и Бяша переглянулись. Долго. Что-то передавалось между ними взглядами — сомнение? беспокойство? понимание? — Серьёзно? — Бяша спросил наконец, и в голосе его было недоверие, но не насмешка. — Ты думаешь, это сон? — Да, — Омега кивнул. — Я не знаю, как это работает, но... это единственное объяснение. Я помню, как спас её. Я помню всё — как разбил мясорубку, как ты развязал её. Она была жива. А потом... потом я проснулся, и всё изменилось. Как будто я попал в другую версию, где я ничего не сделал. Где она умерла. — И ты хочешь, чтобы мы помогли? — Рома уточнил, и в глазах его было что-то — решимость, может быть. — Да. Пожалуйста, — Омега посмотрел на них обоих, и в этом взгляде было отчаяние, просьба, надежда. — Я не справлюсь один. Мне нужно найти эту несостыковку, понять, что здесь не так. И если вы поможете... может, вместе мы найдём. Они помолчали. Рома потёр подбородок, задумался. Бяша смотрел в пол, хмурился. Потом Рома вздохнул, выпрямился. — Ладно, — он сказал, и голос его был твёрдым, уверенным. — Поможем. Будем держать глаза в оба. Если заметим что-то странное — сразу скажем. Любую хрень, которая не вписывается. — И я, — Бяша кивнул, хотя на лице его всё ещё читалось сомнение. — Просто... ты уверен, что это сон? Может, это... — Не знаю, — Омега перебил его. — Но это единственная надежда, которая у меня есть. Если это не сон — значит, она правда мертва. А я... я не могу с этим жить. Рома положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую, реальную. — Спасибо, — Омега сказал тихо, и внутри что-то потеплело, ослабло. Не один. У него есть братаны, которые поддержат, которые поверят, даже если всё это звучит безумно. — Не ссы, — Рома хлопнул его по спине. — Найдём твою несостыковку. И вернём всё, как было. Омега кивнул, хотя внутри не было уверенности.

***

Уроки прошли незаметно. Как в тумане, как в дымке, сквозь которую всё казалось нереальным, искажённым, неправильным. Омега сидел за партой, где обычно сидел рядом с Катей. Теперь место рядом было пусто. Стул отодвинут, парта чистая, как будто никто никогда там не сидел. Он смотрел в учебник, но не видел ничего. Буквы сливались в чёрные кляксы, строки расплывались, как будто страница намокла, хотя была сухой. Слова не имели смысла, не складывались в предложения, просто существовали на бумаге, бессмысленные и пустые. Учитель что-то говорил. Голос доносился откуда-то издалека, приглушённый, как будто Омега слушал его из-под воды. Слова терялись, не доходили до сознания. Он моргнул, попытался сосредоточиться. Учительница стояла у доски. Не Лилия Павловна. Кто-то другой. Молодая, светловолосая, в строгом костюме. Она улыбалась — широко, почти до ушей, и улыбка эта была слишком яркой, слишком идеальной, как у манекена в витрине магазина. — ...и поэтому мы можем сделать вывод, — она говорила, жестикулируя, и голос её звенел, как колокольчик. — Что главный герой произведения олицетворяет собой надежду. Даже в самые тёмные времена. Разве это не прекрасно? Она посмотрела на класс, ожидая реакции. Тишина. Несколько учеников кивнули — вяло, без энтузиазма. — Прекрасно! — учительница повторила, и улыбка стала ещё шире, если это вообще было возможно. — Вы все такие внимательные сегодня. Я очень рада работать с вами. Омега смотрел на неё. Долго. Изучал. Слишком добрая. Слишком улыбчивая. Слишком идеальная. Несостыковка? Он нахмурился, попытался вспомнить. Лилия Павловна никогда не улыбалась так. Она была строгой, требовательной, но справедливой. А эта... эта словно играла роль, словно надела маску доброй учительницы и не снимала её ни на секунду. Но может, она просто такая? Может, у неё такой характер? Нет. Просто совпадение. Омега отвёл взгляд, вернулся к учебнику. Пытался читать, но слова не складывались. Звонок. Перемена. Класс ожил — ученики вскакивали, шумели, выбегали в коридор. Омега остался сидеть, не двигаясь, глядя в одну точку. Рома и Бяша повернулись к нему. — Ну что? — Рома спросил тихо, оглядываясь, чтобы никто не слышал. — Заметил что-нибудь? — Учительница, — Омега кивнул в сторону доски, где женщина всё ещё стояла, убирая записи. — Она странная. Слишком добрая. Рома посмотрел на неё, потом на Омегу. — Может, просто хороший человек? — Может, — Омега пожал плечами. — Но она не похожа на замену Лилии Павловны. Слишком... неправильная. — Записали, — Бяша кивнул. — Будем следить. Следующий урок. Потом ещё один. Потом ещё. Всё прошло так же. Учителя говорили, ученики слушали, звонки звенели. Обычная школьная рутина, которая тянулась, как резина, бесконечная и утомительная. Омега держал глаза в оба, как и обещал. Смотрел на всё, замечал детали, пытался найти что-то, что выбивалось из общей картины. Ничего. Всё было на своих местах. Учебники, парты, доска, окна. Ученики вели себя как обычно — кто-то шептался, кто-то спал, уткнувшись в парту, кто-то что-то писал в тетради. За все уроки ничего странного не нашли. Кроме одного. На большой перемене Рома полез в карман за сигаретами. Достал пачку, открыл — и замер. — Чё за хрень? — он пробормотал, вытряхивая пачку. Пусто. Ни одной сигареты. — Кончились? — Бяша спросил. — Не должны были, — Рома нахмурился, вертя пачку в руках. — Утром проверял. Там было штук пять. Точно было. Я помню. — Может, украли? — предположил Бяша, хотя сам в это не верил. — Кому нахрен нужны мои сиги? — Рома посмотрел на него скептически. — Кто вообще в курсе, где я их держу? Омега молчал, наблюдая. Слушая. Сигареты исчезли. Просто так. Без объяснений. Несостыковка? Или Рома просто забыл, сколько курил? Может, выкурил все пять штук за утро, на нервах, и не заметил? — Омега, — Рома повернулся к нему. — Это оно? Несостыковка? — Не знаю, — Омега покачал головой. — Может быть. А может, ты просто не помнишь. — Я помню, — Рома настаивал, и в голосе его была уверенность. — Я всегда считаю. Всегда знаю, сколько осталось. Это не я накосячил. Это что-то не так. — Записали, — Омега кивнул. — Будем следить дальше.

***

День закончился. Последний урок, последний звонок, который прозвенел, освобождая их из стен школы. Они вышли втроём — Омега, Рома, Бяша. На улице было холодно, ветер кусал лицо, снег скрипел под ногами. Шли молча. Каждый думал о своём. Рома курил — последнюю сигарету, которую выцыганил у кого-то из старшеклассников. Дым вырывался изо рта, растворялся в морозном воздухе. Бяша смотрел под ноги, руки в карманах, плечи поджаты. Омега шёл между ними, и выглядел он ужасно. Бледный, как мертвец. Тёмные круги под глазами — почти чёрные, как будто кто-то нарисовал их углём. Плечи сутулые, голова опущена, шаги медленные, как у человека, который идёт на казнь. — Омега, — Рома остановился, положил руку ему на плечо, и сигарета дымилась между пальцев. — Ты точно справишься? Омега остановился, посмотрел на него. Долго. Не отвечая. Потом вздохнул. — Не знаю, — он ответил честно, и голос его был таким усталым, таким опустошённым. — Но попробую. Просто... просто продолжайте искать. Пожалуйста. Я не могу один. Я... я развалюсь. Рома сжал его плечо сильнее. — Не развалишься, — он сказал твёрдо. — Мы рядом. Братан, мы не бросим. Найдём эту хрень, что тебе снится. Найдём и вытащим тебя оттуда. — Спасибо, — Омега прошептал, и внутри что-то дрогнуло, чуть не сломалось окончательно. Они постояли ещё минуту. Молча. Просто рядом. Потом разошлись. Рома и Бяша — в одну сторону, домой. Омега — в другую.

***

Час спустя. Омега дома, в своей комнате. На столе перед ним лежит шокер — разобранный, с вытащенными проводами и батареей. Он работал медленно, методично, сосредоточенно. Взял кастет, который лежал на тумбочке. Положил его рядом с шокером, начал прикидывать, как их совместить. Задача простая — сделать так, чтобы при ударе кастетом подавался электрический разряд. Автоматически, без необходимости жать на кнопку. Омега достал батарею из шокера — литий-ионную, ёмкостью достаточной, чтобы дать несколько мощных разрядов. Приклеил её к боковой стороне кастета — аккуратно, используя эпоксидный клей, который затвердевает быстро и держит крепко. Потом взял электроды. Два металлических стержня, которые раньше торчали из корпуса шокера. Вытащил их вместе с проводами, аккуратно припаял к контактам батареи. Проблема в автоматизации. Как сделать так, чтобы разряд подавался при ударе, а не при нажатии кнопки? Омега задумался, покрутил кастет в руках. Решение пришло быстро. Контактная кнопка. Маленькая, круглая, которая замыкает цепь при нажатии. Если установить её на внутренней стороне кастета — там, где проходит ладонь — и сделать так, чтобы при сжатии кулака она прижималась, то цепь замкнётся, и ток пойдёт. Но это не автоматизация. Это всё ещё требует действия от него. Нужно что-то другое. Что-то, что сработает именно в момент удара. Инерционный датчик? Нет, слишком сложно, таких под рукой нет. Пружина? Может быть. Омега нашёл старую ручку, разобрал её, вытащил пружину. Маленькая, упругая, идеально подходит. Он установил пружину на передней части кастета — прямо под электродами. Приклеил её так, чтобы она была слегка сжата. А на конце пружины установил маленький металлический контакт, который в обычном состоянии не касается электрода, но при ударе — когда пружина сжимается ещё сильнее от инерции — прижимается к нему, замыкая цепь. Идеально. Омега припаял провода, проверил соединения. Потом надел кастет на руку, сжал кулак, ударил по столу. Щелчок. Искра между электродами — яркая, голубая, с треском, похожим на мини-молнию. Работает. Он снял кастет, посмотрел на него. Батарея сбоку, электроды впереди, пружина под ними. Выглядит самодельно, но функционально. Это оружие. Против тех, кто придёт. Омега решил подготовиться к бойне. Терять нечего — он уже потерял Катю. Остались только его семья и братаны. Потратил он часа три на это. Может, больше. Время текло незаметно, сливалось в одно сплошное действие — резать, паять, клеить, проверять.

***

Тьма. Ночь. Омега сидел на кровати, держа в руках готовый кастет. Холодный металл впивался в ладонь, тяжесть его была успокаивающей, напоминала, что он не беззащитен, что у него есть хоть что-то против того, что может прийти. Он крутил кастет в руках, проверял соединения, испытывал, сжимая кулак. Щелчок. Искра. Всё работало. Комната была погружена в полумрак. Только ночник на тумбочке давал слабый свет, отбрасывая длинные тени на стены. Тишина. Абсолютная, давящая, как будто дом затаился, замер в ожидании чего-то неизбежного. Звонок. Резкий, пронзительный, разрывающий тишину, как нож. Омега вздрогнул всем телом, как от удара током. Кастет выскользнул из пальцев, упал на одеяло с глухим стуком. Телефон на тумбочке вибрировал. Сердце забилось быстрее, неровно, пропуская удары. Омега спустился и схватил трубку, поднёс к уху. — Алло? — Омега, — голос Ромы был дрожащим, испуганным, совсем не похожим на обычный — уверенный, наглый, с ухмылкой в каждом слове. Сейчас в нём был только страх, чистый и животный. — Омега, бля... в окне... в окне что-то... — Что? — Омега сжал телефон так сильно, что пластик заскрипел. — Говори! Что случилось?! — Высокое... — Рома задыхался, слова вырывались обрывками, хрипло. — Метра три, может больше... козье ебало... маска... рога... в руке кость... огромная, бля, кость... Сердце кольнуло — резко, болезненно, как будто кто-то вонзил нож между рёбер. Хозяин леса. — Оно на тебя смотрело? — Омега спросил, и голос его вышел ровнее, чем чувствовал себя внутри. — Да! — Рома почти кричал, и в голосе его был истерический край. — Оно посмотрело прямо на меня, прямо в окно, и я... я чуть не обосрался, Омега! Чуть не родил кирпичами на месте! Глаза... у него не было глаз, только пустота в глазницах, но я чувствовал, как оно смотрит, как видит меня насквозь! — Оно ушло? — Омега уже вставал с кровати, хватал кастет, надевал его на правую руку. — Рома, оно ещё там? — Вроде... вроде да, ушло, — голос Ромы немного успокоился, но дрожь осталась. — Но... — он замолчал, и в паузе слышалось только его тяжёлое дыхание. — Но что?! — Омега почти крикнул. — Говори! — Оно пошло, Омега. Пошло по дороге. В сторону леса. В сторону... — голос его сорвался, — в сторону твоего дома. Омега, оно идёт к тебе! Прямо сейчас! Тишина повисла в воздухе — долгая, звенящая, наполненная тем особым напряжением, когда мир замирает перед чем-то неизбежным. Потом Омега бросил трубку, не попрощавшись, не ответив Роме, просто отключился от разговора, потому что слова больше не имели значения. Он был уже одет — штаны, футболка, свитер, всё надето ещё час назад, когда он сидел и ждал, готовился к тому, что должно было произойти. Тело знало раньше разума, что сегодня ночью придётся сражаться. Схватил кастет с тумбочки, надел на правую руку, ощущая холодный металл, впивающийся в кожу между пальцами. Хозяин леса. Он идёт сюда. Прямо сейчас. Вот о чём говорила тварь в метель, когда он сломал ей ногу, когда она корчилась в снегу и выплёвывала слова сквозь боль: «Скоро... скоро... скоро...» Скоро настанет время расплаты за то, что он натворил во сне, за то, что убил, за то, что не принёс жертву. Омега подошёл к окну — медленно, осторожно, стараясь не шуметь, хотя в доме все ровно никого нет. Раздвинул штору, пропуская в комнату холодный лунный свет, который падал полосами на пол, превращая всё в чёрно-белую картину. Посмотрел наружу. Лес был тёмным, непроницаемым, как провал в никуда. Деревья стояли неподвижно, как стражи забытого мира, и ветви их переплетались вверху, образуя плотный купол, сквозь который не проникал даже лунный свет. Между ними виднелась только чернота — густая, плотная, живая, как будто она дышала, пульсировала, ждала своего часа. Но где-то там, в этой черноте, за деревьями, за тенями, шло оно. За Омегой. Чтобы забрать долг. Чтобы покарать. Чтобы закончить то, что началось давно. Омега стоял у окна, глядя в темноту, и внутри него что-то успокоилось, устоялось, как вода после бури. Страх был, но он отступил на задний план, уступив место чему-то другому — решимости, ярости, готовности встретить врага лицом к лицу и не отступить, даже если это будет стоить ему жизни. Он отпустил штору, и ткань упала обратно, скрывая вид на лес, оставляя комнату в полумраке. Развернулся. Прошёл к двери, открыл её бесшумно, вышел в коридор. Время сражаться началось, и Омега был готов встретить его, что бы ни случилось дальше.

***

Омега поднялся на чердак — быстро, перепрыгивая через ступени по две, по три за раз, не обращая внимания на скрип старого дерева под ногами. Дверь заскрипела протестующе, когда он толкнул её плечом, и внутри его встретила темнота — густая, пыльная, пахнущая старым деревом, забытыми вещами и тем особым запахом прошлого, который невозможно описать словами. Он нащупал выключатель на стене, щёлкнул им. Лампочка под потолком замигала несколько раз — нехотя, как будто не хотела просыпаться после долгого сна, — потом загорелась тускло, неравномерно, отбрасывая длинные тени на стены и пол. Чердак был завален коробками, старой мебелью, вещами, которые когда-то имели значение, а теперь просто пылились здесь, ожидая, когда их выбросят или забудут окончательно. Одежда, которую никто не носит. Игрушки, которые давно забыты. Книги, журналы, фотографии в выцветших рамках. И в углу, на старом деревянном сундуке, лежала она — книга. Большая, толстая, в потрёпанном кожаном переплёте, который когда-то был тёмно-коричневым, а теперь выцвел до бледно-серого. Омега подошёл к ней медленно, как будто боялся, что она исчезнет, если двинется слишком быстро. Взял её в руки — тяжёлая, массивная, пахнущая старой бумагой и чем-то ещё, чего он не мог определить. Сдул пыль с обложки, и облако серого поднялось в воздух, закружилось в тусклом свете лампы. Бабушка читала её. Омега помнил это чётко, как будто это было вчера, хотя прошло уже несколько лет с её смерти. Она сидела в своём любимом кресле у окна, склонившись над раскрытой книгой, и губы её шевелились беззвучно, шептали что-то непонятное на языке, которого он никогда не слышал. Он спрашивал её тогда — что это за книга, что она читает, зачем ей это нужно. Она только улыбалась, гладила его по голове и говорила: «Поймёшь, когда придёт время». Перед смертью, когда она лежала в больнице, бледная и слабая, она взяла его за руку и прошептала, глядя прямо в глаза: «На чердаке. В углу. Книга. Когда-то она тебе понадобится. Обещай мне, что найдёшь её. Обещай». Он обещал, хотя не понимал тогда. Не верил, что какая-то старая книга может что-то изменить. Теперь понимал. Теперь верил. Омега открыл книгу осторожно, боясь, что страницы рассыплются под пальцами. Они были жёлтыми, хрупкими, пятнами покрытыми, и на них был текст — написанный чернилами, которые выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого. Символы, непонятные, искажённые, угловатые, как будто написанные не рукой человека, а когтями зверя. Буквы складывались в слова, слова в строки, но смысла в них не было — по крайней мере, для него. Он листал страницы, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть одно слово, которое мог бы прочитать. Ничего. Только эти символы, эти знаки, которые не имели для него значения, которые были просто узорами на бумаге. Язык, которого никто не знал. Язык, который бабушка хранила в тайне всю жизнь. Почему? Зачем? От кого она его выучила? Что в этой книге такого важного, что она потратила годы на её чтение? Омега не знал ответов. Но продолжал листать, надеясь, что что-то откроется, что-то покажется. В конце книги, между последней страницей и обложкой, был листок. Белый, новый, резко выделяющийся среди старых, пожелтевших страниц. Сложенный вчетверо, аккуратно, как будто кто-то специально спрятал его здесь, чтобы он не потерялся. Обращение. Омега узнал почерк ещё до того, как развернул листок. Бабушкин почерк — ровный, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах. Он развернул листок, и руки его задрожали. Начал читать, и слёзы сами потекли по щекам — горячие, солёные, размывающие буквы, но он не стирал их, просто моргал и продолжал читать.

***

«Мой дорогой Омега. Если ты читаешь это — значит, время пришло. Значит, то, от чего я пыталась тебя защитить всю твою жизнь, наконец добралось до тебя. Прости меня за это. Прости, что не смогла уберечь. Прости, что не рассказала тебе правду раньше, когда ещё была жива и могла объяснить всё своими словами. Может быть, сейчас ты думаешь, что я несу ересь, что это всё бред старой женщины, которая потеряла рассудок в конце жизни. Может быть, ты злишься на меня за то, что я оставила тебе эту ношу, эту тяжесть, которую никто не должен нести. Но раз уж ты нашёл эту книгу, раз уж держишь в руках моё письмо — значит, на это есть причина. Значит, ты столкнулся с тем, с чем я сталкивалась всю свою жизнь. Ответов здесь нет, мой мальчик. Эта книга не расскажет тебе, что происходит, кто эти твари, откуда они пришли и почему выбрали именно нашу семью. Я сама не знала всего. Я только знала, как выжить. Как продолжать. Как не сдаться, когда всё вокруг рушится. Но решение здесь есть. Молитва, которую ты найдёшь ниже — это единственное, что помогало мне, когда они приходили. Когда ночи становились невыносимыми, когда страх душил меня, когда я думала, что не доживу до рассвета. Эта молитва — не заклинание, не магия, не оружие в привычном смысле. Она не убьёт врага одним словом, не заставит его исчезнуть. Но она даст тебе силу. Силу продолжать, когда тело отказывается слушаться. Силу встать, когда ты упал. Силу не сдаться, когда всё внутри кричит — беги, прячься, умри. Я перевела её для тебя, мой мальчик. Потратила годы на то, чтобы понять каждое слово, каждую строку этой древней книги, написанной на языке, которому меня научила моя бабушка, а её — её бабушка. Язык, который передавался из поколения в поколение, тайно, чтобы никто не узнал. Потому что если бы узнали — нас бы сочли ведьмами, еретиками, безумцами. Может быть, мы и были безумцами. Но мы выжили. И ты выживешь. Я знаю это. Я верю в тебя, как верила всегда. Ты сильнее, чем думаешь. Ты выносливее, чем кажется. В тебе течёт наша кровь, кровь тех, кто не сдавался, кто стоял лицом к лицу с тьмой и не отступал. Выучи эту молитву. Запомни каждое слово. Повторяй её, когда придут. Повторяй, даже если кажется, что она не работает, что ничего не меняется. Она работает. Просто не так, как ты ожидаешь. Она изменит не мир вокруг тебя. Она изменит тебя. Прощай, мой дорогой мальчик. Я люблю тебя. Всегда любила. И буду любить, даже там, где я сейчас нахожусь. Твоя бабушка.»

***

Омега дочитал до конца, и слёзы лились потоками, которые он уже не мог остановить. Бабушка знала. Всегда знала. Она жила с этим знанием, с этим грузом, и молчала, чтобы не пугать его, чтобы дать ему хоть немного нормального детства, пока это возможно. А теперь она ушла, оставив ему только эту книгу, это письмо и молитву, которая должна была спасти его жизнь. Или хотя бы дать шанс. Он перевёл взгляд ниже, туда, где начиналась молитва. Буквы были написаны тем же почерком — аккуратным, ровным, с любовью и заботой в каждом завитке.

***

«Я стою на грани между светом и тьмой, между жизнью и смертью, между тем, что было, и тем, что будет. Я не страшусь, ибо страх — лишь тень, отбрасываемая неведением. Я не сдамся, ибо в сердце моём горит пламя тех, кого я люблю, и оно не погаснет, пока я дышу. Пусть враги мои обрушатся на меня, как буря на скалу. Пусть боль моя станет моей броней, пусть кровь моя станет моим оружием. Я падаю — и восстаю. Я ломаюсь — и срастаюсь крепче. Я умираю — и возвращаюсь, снова и снова, ибо смерть не властна надо мной, пока любовь жива. Я бессмертен не телом, но духом. Я непобедим не силой, но волей. Я есть тот, кто не склонит головы перед тьмой. Я есть тот, кто будет стоять, когда все падут. Я есть тот, кто не сдастся. Никогда.»

***

Омега читал молитву вслух — медленно, вдумчиво, пытаясь вложить в каждое слово смысл, почувствовать его, понять. Голос его был хриплым, сорванным от слёз, но он продолжал, повторяя строки снова и снова, пока они не отпечатались в памяти, пока не стали частью его самого, частью его дыхания, его сердцебиения. Слова были странными, тяжёлыми, как будто каждая буква весила килограмм, но одновременно лёгкими, как будто они парили в воздухе, поддерживая его, не давая упасть. Он понимал теперь, почему бабушка читала эту книгу каждый день. Почему губы её шевелились, повторяя слова, которые никто не слышал. Она готовилась. Укрепляла себя. Напоминала себе, что она не сломлена, что она выживет, что тьма не победит. И теперь эта сила передалась ему. Омега закрыл книгу, прижал её к груди на мгновение, как будто обнимая бабушку в последний раз. Потом положил обратно на сундук, аккуратно, бережно. Молитва была в его голове. В его сердце. В его крови. Он был готов. Стук в дверь разорвал тишину чердака — громкий, резкий, требовательный, как удар молота по наковальне. Омега вздрогнул, развернулся к выходу. Ещё один удар. Ещё. Дом содрогался под напором, как будто кто-то пытался выбить дверь с петель. Оно пришло. Омега захлопнул книгу, бросил последний взгляд на письмо бабушки, которое всё ещё лежало на сундуке. Спустился с чердака — быстро, не оглядываясь, чувствуя, как адреналин разливается по венам, как сердце колотится в груди, как дыхание учащается. Прошёл по коридору, мимо комнаты Оли, мимо спальни родителей, к входной двери, которая продолжала содрогаться под ударами. Остановился перед ней, сжав кастет на правой руке так сильно, что металл впился в кожу, оставляя красные следы. Взял ручку. Повернул её медленно, чувствуя холодный металл под пальцами. Открыл дверь. И увидел его.

***

Хозяин леса стоял на пороге. Омега стоял перед ним, глядя вверх. Лицо хмурое, челюсть сжата, глаза сузились. Он явно готов в любой момент атаковать. Хозяин леса наклонил голову — медленно, изучающе. — Зайчик, — голос его был глубоким, гортанным, как будто шёл из-под земли. — Неужели ты всё время тратил на то, что думал о битве? Омега не ответил. Молчал, смотрел. — Я пришёл не с целью битвы, — Хозяин леса продолжал, и в голосе его послышалось что-то похожее на насмешку. — Я пришёл заключить сделку. — Сделку? — Омега процедил сквозь зубы. — Да. Каждый год, каждую зиму, на Новый год, ты будешь приносить жертвоприношение лесу. Кого-то живого. Кого-то дорогого. И взамен... — он наклонился ближе, и зелёный свет из глазниц усилился, — я верну тебе твою Катю. Живой. Целой. И не буду трогать твою семью. Всех, с кем ты близок. Пауза. Омега смотрел на него. Долго. Не отрываясь. Потом улыбнулся. Медленно, хищно, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, опасное. — Старик, — он сказал, и голос его изменился. Стал тише, но в нём появилось эхо, как будто говорили двое одновременно. — А ты головой не тронулся? Хозяин леса выпрямился, удивлённо наклонив голову. — Предлагаю свою сделку, — Омега продолжал, и голос его стал ещё хищнее, ещё злее. — Ты уёбываешь отсюда всей своей шавкой, оставляя его... его семью... Алису... ВСЕХ в покое. В противном случае... — он шагнул вперёд, и в глазах его зажёгся огонь, — я буду вашим личным кошмаром. Меня не убить. Ни-ко-гда. Я бессмертен. Я вечен. Тишина. Хозяин леса промолчал. Смотрел на него, изучал, как будто пытался понять, блефует ли Зайчик или говорит правду. Потом рассмеялся. Глухо, протяжно, и смех его отдавался эхом в ночи. — Зайчик наглеет, — он сказал, покачивая головой. — И высокомерия ему не отбавлять. Твоя сделка ужасна. Она не может быть выполнена. — Почему? — Омега сузил глаза. — Потому что твоя семья сейчас поехала в город, — Хозяин леса наклонился, и голос его стал тише, зловещее. — А волк и медведь известны своей небывалой жестокостью. И после твоих проделок... они тебя ненавидят. До ушей. Сердце кольнуло. Семья. В городе. С волком и медведем. Нет. Омега получше надел кастет на правую руку, сжал кулак. И ударил. Резко, без предупреждения, прямо в маску. Хозяин леса чуть отпрянул, но удар приняли — легко, почти играючи. Маска не треснула, даже не поцарапалась. — Я есть тот, кто стоит на грани, — Омега начал говорить, медленно, чётко, и голос его зазвучал громче, мощнее. — Между светом и тьмой. Между жизнью и смертью. Хозяин леса посмотрел на него — удивлённо, настороженно. — Молитва? — он хмыкнул. — Бесполезная. Бой начался.

***

Хозяин леса двинулся первым — быстро, несмотря на свои размеры, несмотря на то, что тело его было массивным, неповоротливым на вид. Кость в его руке взметнулась в воздух, описав дугу, и понеслась прямо к голове Омеги со свистом, который резал слух, как лезвие. Омега увернулся — еле-еле, в самый последний момент, почувствовав, как кость проходит в миллиметрах от его уха, как воздух от удара обжигает кожу, как волосы шевелятся от потока. Шаг вперёд, навстречу врагу, удар кастетом — прямо в грудь, туда, где у человека было бы сердце, туда, где должна быть слабость. Щелчок. Искра пробежала между электродами — яркая, голубая, с треском, как мини-молния. Электрический разряд прошёл через металл, впечатался в плоть Хозяина леса, разлился по телу. Тот даже не дрогнул. Даже не шевельнулся, как будто не почувствовал ничего, как будто ток был не больше щекотки. Его рука метнулась вниз, схватила Омегу за запястье, где кастет впивался в кожу. Сжал так сильно, что кости затрещали под напором, начали ломаться, выходить из суставов. Боль вспыхнула — острая, обжигающая, пронзившая всю руку от кисти до плеча. Хозяин леса швырнул его в сторону — легко, небрежно, как тряпичную куклу, которая ничего не весит. Омега вылетел, пролетел несколько метров, и спина его врезалась в стену дома с глухим ударом. Треск. Доски треснули, прогнулись внутрь, но не разломались. Боль взорвалась в позвоночнике, распространилась по всему телу волнами, которые заставили закричать, но крик застрял в горле. Он упал на снег, и мир на мгновение размылся, превратился в смазанные пятна света и тени. Закашлялся, почувствовал вкус крови во рту. — Я стою на грани между светом и тьмой, — он прошептал, вставая на колени, опираясь на руки, которые дрожали и отказывались держать вес. — Я не страшусь, ибо страх — лишь тень, отбрасываемая неведением. Хозяин леса атаковал снова — без паузы, без передышки. Кость поднялась высоко над головой, замерла на мгновение в воздухе, потом рухнула вниз — сверху вниз, с такой силой, что воздух засвистел, целясь раздавить череп, превратить его в месиво. Омега перекатился в сторону — резко, отчаянно, игнорируя боль в спине, в рёбрах. Кость вошла в снег с глухим стуком, погрузилась глубоко, по самую рукоять, застряла. Он вскочил на ноги, шагнул вперёд, ударил кастетом в бок Хозяина леса — с разрядом, со всей силой, которая осталась в измученных мышцах. Почувствовал, как рука онемела от удара, как кости в запястье заскрипели, но продолжал бить, снова и снова. Хозяин леса вырвал кость из снега — легко, одним рывком, как если бы она не имела вес. Развернулся, и локоть его метнулся в сторону Омеги, как таран. Омега не успел среагировать. Не успел увернуться, не успел поднять руки, чтобы защититься. Локоть врезался ему в живот — точно, беспощадно, с такой силой, что согнул его пополам, выбил весь воздух из лёгких одним ударом. Диафрагма сжалась, отказалась работать, и Омега не мог вдохнуть, не мог набрать воздух, просто задыхался, хватал ртом пустоту. Он упал на колени, держась за живот, чувствуя, как внутри всё сжимается, как боль распространяется по всему телу. — Пусть враги мои обрушатся на меня, как буря на скалу, — он хрипел, давясь кровью, которая хлынула из горла, заполнила рот, потекла по подбородку на снег. — Пусть боль моя станет моей броней. Хозяин леса поднял кость, замахнулся снова, готовясь нанести финальный удар. Омега бросился вперёд — под удар, прямо в ноги врага, игнорируя инстинкт самосохранения, который кричал — беги, уклоняйся, не иди туда. Схватил за колено обеими руками, обхватил его, как удав, потянул на себя, пытаясь опрокинуть, сбить с ног. Хозяин леса покачнулся — слегка, едва заметно, но не упал. Слишком тяжёлый, слишком устойчивый. Кость опустилась вниз — резко, безжалостно, прямо по спине, между лопаток. Хруст. Громкий, мокрый, отвратительный. Позвоночник треснул, кости раздробились, и Омега почувствовал, как ноги отказали мгновенно, перестали слушаться, превратились в мёртвый груз, который просто висел на теле. Он упал лицом в снег, беспомощный, неспособный двигаться ниже пояса. — Молитва бесполезна, Зайчик, — Хозяин леса сказал, голос его был спокойным, почти равнодушным. Он наступил ногой на спину Омеги, вдавил его глубже в снег, вес был невыносимым, как валун на спине. — Ты не можешь победить. Признай это. Прими свою судьбу. — Я падаю — и восстаю, — Омега прошептал сквозь снег, сквозь кровь, которая заполняла рот, и улыбка растянулась на его губах — безумная, торжествующая, несмотря на боль, несмотря на то, что тело умирало. — Я ломаюсь — и срастаюсь крепче. Пусть кровь моя станет моим оружием. Но не последним. Хозяин леса поднял кость высоко над головой, и она замерла в воздухе на мгновение, как приговор. Потом опустилась — прямо на голову Омеги, с такой силой, что воздух засвистел. Треск. Глухой, окончательный. Череп раскололся, как яичная скорлупа, и осколки вдавились внутрь, разорвали мозг, остановили всё. Мир погас мгновенно, как задутая свеча.

***

Омега открыл глаза. Первое, что он увидел — небо. Серое, затянутое облаками, из которых медленно падал снег, мелкий и колючий. Снежинки садились на лицо, таяли на коже, оставляя холодные капли. Он лежал в снегу. На спине, раскинув руки в стороны, как распятый. Снег под ним был мягким, глубоким, поглощающим, и тело провалилось в него, как в перину. Целый. Невредимый. Омега пошевелил пальцами — сначала на руках, потом на ногах. Всё работало. Никакой боли, никакого онемения, никакого ощущения, что кости раздроблены, что мышцы разорваны. Руки работали. Он поднял правую, посмотрел на неё — ладонь чистая, пальцы целые, костяшки не разбиты. Кастет всё ещё был надет, блестел тусклым металлом в сером свете. Ноги работали. Он согнул их в коленях, почувствовал, как ступни упираются в снег, как мышцы бёдр напрягаются, готовые поднять его. Спина не болела. Позвоночник, который только что был раздроблен ударом кости, теперь был целым, как будто ничего не произошло. Он сел, медленно, осторожно, ожидая, что боль вернётся, что тело напомнит о том, что оно только что умерло. Но боли не было. Только лёгкая усталость, как после долгой тренировки. Встал на ноги, отряхнул снег с одежды. Посмотрел на свои руки снова — чистые, без единого следа крови, которая только что текла из разбитых костяшек, из рваных ран, из сломанных костей. Восстановился. — Я восстану, — он прошептал, и в голосе его зазвучало торжество, тихое, но мощное, как раскат грома вдали. — Снова и снова. Сколько бы раз меня ни убили — я вернусь. Хозяин леса стоял в нескольких метрах от него — высокий, неподвижный, как статуя, вырезанная из тьмы. Кость в его руке всё ещё была окровавлена, капли стекали на снег, окрашивая его в красное. В позе его читалось удивление. Голова слегка наклонена вбок, как у зверя, который не понимает, что видит. Руки замерли в воздухе, как будто он готовился нанести следующий удар, но остановился на полпути. — Как? — голос его был глубоким, гортанным, как будто шёл из-под земли, из глубин, где не бывает света. — Как ты жив? Я убил тебя. Раздробил позвоночник. Ты должен быть мёртв. Омега посмотрел на него — долго, не отрывая взгляда, и улыбка медленно растянулась на его губах. Широкая, почти безумная, с той гордыней, с той самоуверенностью, которая граничила с безрассудством. — Я бессмертен, ибо любовь моя вечна, — он сказал, и голос его зазвучал громче, увереннее, заполняя пространство вокруг, отражаясь эхом от деревьев. — Ты не понимаешь, старик? Ты не можешь меня убить. Никогда. Сколько бы раз ты ни ломал мне кости, ни разрывал плоть, ни останавливал сердце — я вернусь. Снова и снова. Потому что я сражаюсь не за себя. Я сражаюсь за тех, кого люблю. И пока эта любовь жива — я жив. Хозяин леса молчал, и в тишине слышался только вой ветра, шелест снега, падающего с веток. — Уж больно смешит меня твоя наивность, — Омега продолжал, и улыбка его стала ещё шире, ещё безумнее. — Ты думал, что это будет легко? Что ты придёшь, убьёшь меня одним ударом, и всё закончится? Нет, старик. Битва вечна. И я буду сражаться, пока не останется ничего — ни тебя, ни меня, ни этого проклятого мира. Он шагнул вперёд, потом ещё один, и ещё, ускоряясь, переходя на бег. И побежал. Навстречу. Прямо на Хозяина леса, который всё ещё стоял, не двигаясь, как будто не верил в то, что видит. Снова. Кастет засверкал в воздухе, когда Омега замахнулся, и крик вырвался из его горла — дикий, первобытный, полный ярости и торжества, который разнёсся по лесу, заставив птиц взлететь с веток, заставив тьму дрогнуть. Битва началась заново.

***

Прошло часов шесть — а может, и больше. Омега давно перестал считать. Время распалось, утратило форму и значение, превратилось в бесконечную череду повторяющихся ощущений, где одно невозможно было отличить от другого. Удар следовал за ударом, смерть сменялась возвращением, а боль стала фоном, таким же привычным, как дыхание или стук сердца. Он умирал снова и снова. Его череп раскалывали тяжёлыми, нечеловеческими ударами, и каждый раз в последний миг сознание вспыхивало белым светом, прежде чем погаснуть. Рёбра ломались с влажным хрустом, конечности вырывали из суставов, тело швыряли в снег, топили, разрывали, превращали в бесформенную массу, в которой невозможно было узнать человека. Холод проникал внутрь быстрее боли, сковывал мышцы, лишал сил, и всё же — это никогда не было концом. Каждый раз он возвращался. Плоть собиралась заново, словно подчиняясь упрямой, чуждой логике. Кости срастались, дыхание возвращалось резким, судорожным вдохом, в котором смешивались боль и ярость. Он поднимался на ноги, шатаясь, оставляя в снегу кровавые следы, и снова шёл вперёд, будто не существовало другого направления. И каждый раз, прежде чем рвануться в атаку, он шептал молитву — не громко, не для того, чтобы её услышали. Это были слова, обращённые внутрь себя, к тому, что ещё удерживало его от окончательного падения. Хозяин леса сначала не замечал усталости. Его удары были точны, движения — безупречны, а сила казалась бесконечной. Но со временем Омега начал видеть трещины. Удары стали приходить с запозданием, защита — срывалась, а тень, окружавшая чудовище, уже не двигалась так уверенно, как прежде. Даже его присутствие, давившее на сознание, начало слабеть, будто сам лес больше не желал подчиняться ему безоговорочно. — Молитва бесполезна, — сказал Хозяин леса, когда в очередной раз сбросил Омегу в снег, прижав его к земле всей своей массой. — Ты не победишь. Никогда. Омега перекатился, тяжело дыша, и с трудом поднялся на колено. Кровь стекала по лицу, заливала глаза, пропитывала одежду, но боль уже не имела прежнего значения. Он смотрел на своего врага и, к собственному удивлению, улыбался — медленно, криво, почти спокойно. В памяти всплыл образ Кати. Её голос — тихий, тёплый, всегда находивший его даже в самые тяжёлые моменты. Её походка — лёгкая, плавная, будто она не касалась земли по-настоящему. И её любовь — простая и искренняя, та, что не требовала доказательств и не исчезала, даже когда вокруг сгущалась тьма. Мысль о ней согревала сильнее любого огня. Слёзы потекли сами собой, но в них не было ни отчаяния, ни страха. Это было чистое, почти болезненное чувство счастья, напоминание о том, ради чего он всё ещё стоит на ногах. Когда он рванулся вперёд, в его движениях больше не было сомнений. Он стал быстрее, резче, собраннее, будто все предыдущие смерти были лишь подготовкой к этому моменту. Первый удар пришёлся в корпус, второй — в маску, третий — в руку, и дальше серия продолжилась без пауз. Кастет врезался в плоть и металл, каждый раз сопровождаясь треском разрядов, искрами и глухими ударами, от которых воздух начинал дрожать. Хозяин леса пытался защищаться, но Омега не давал ему ни секунды передышки. Его руки двигались с пугающей механической точностью, удары сыпались один за другим, не оставляя пространства для контратаки. Крик вырывался из горла сам собой — хриплый, яростный, больше похожий на рёв загнанного зверя, чем на человеческий голос. Резкий удар в висок, нанесённый со всей силы и всей накопленной за долгие часы яростью, заставил Хозяина леса пошатнуться. Он опустился на одно колено, снег под ним потемнел. — Пора заканчивать этот цирк, — прорычал он, пытаясь подняться. — И перейти к делам. — Пошёл в жопу, — ответил Омега, тяжело дыша. — Со своей деловой формальностью. Он протянул руки вперёд и сжал их, словно хватая что-то невидимое. И в этот момент он почувствовал сопротивление — тонкую, почти неощутимую белую линию, натянутую между его ладонями. Это была нить, связь между маской и тем, кто скрывался за ней. Омега потянул. Сначала раздался тихий треск, едва слышный, как надлом сухой ветки. Затем звук стал громче, резче, и маска пошла трещинами, словно не выдерживая напряжения. С последним рывком она сорвалась. Голова Хозяина леса упала в снег — без маски, без лица, без каких-либо черт. Там была лишь пустота, чёрная и бездонная. Тело обмякло и рухнуло следом. Лес замер. Снег медленно оседал, скрывая следы боя, и в этой тишине Омега наконец понял, что всё закончилось.

***

Омега стоял над телом Хозяина леса, тяжело дыша, словно каждый вдох давался ему через силу. Грудь поднималась рывками, в горле жгло, а руки мелко дрожали, не слушаясь воли. Ноги подкашивались, мышцы сводило судорогой, и только упрямство удерживало его на месте, не позволяя рухнуть рядом с тем, кого он только что уничтожил. Вокруг было непривычно тихо. Лес, ещё недавно живой, давящий, наполненный шорохами и присутствием, словно затаил дыхание. И в этой тишине внутри Омеги что-то шевельнулось. Голос. Тихий, настойчивый, холодно-вежливый. Он не звучал в ушах — он поднимался изнутри, из глубины, где боль и усталость переплелись с чем-то чужим. «Одень её. Стань тем, кто будет новым главой. Прими силу. Прими власть.» Омега стиснул зубы и опустил взгляд. Маска лежала в снегу чуть в стороне от тела. Белая, гладкая, будто выточенная из кости или фарфора. Несмотря на то, что секунды назад она раскалывалась и рвалась, сейчас на ней не было ни единой трещины. Пустые глазницы смотрели прямо на него — не обвиняюще, не угрожающе, а выжидающе, словно маска была уверена, что он сделает правильный выбор. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. С каждым шагом голос внутри становился отчётливее, настойчивее, будто чувствовал близость цели. Омега наклонился, и на миг ему показалось, что стоит только протянуть руку — и всё закончится. Боль уйдёт. Усталость исчезнет. Он больше никогда не будет слабым, никогда не будет умирать снова и снова. В голове мелькнула мысль — быстрая, опасная. А если… Он резко выпрямился. И ударил. Ногой. Со всей силы. Со всей яростью, которая копилась в нём за эту ночь, за сотни смертей, за страх, боль и чужие попытки сломать его и превратить в очередную часть этого проклятого места. Раздался сухой, резкий треск. Маска разлетелась на куски. Осколки брызнули в стороны, врезались в снег, и почти сразу начали исчезать, растворяясь, будто их никогда не существовало. Белизна поглотила их без следа, не оставив даже намёка. Омега выпрямился и посмотрел на пустое место, где секунду назад лежала маска. — Этот цирк мне надоел, — сказал он вслух, хрипло, устало, но уверенно. Ответом ему стало движение мира. Сначала исчез дом. Не рухнул и не развалился — просто растаял, как туман под солнцем. Следом начали пропадать деревья, один за другим, без звука, без следов. Снег под ногами поблёк, потерял текстуру, а затем исчез вовсе. Пространство вокруг стремительно обнажалось, пока не превратилось в ослепительно-белую пустоту, от которой резало глаза. Не было ни горизонта, ни неба, ни земли — только свет и тишина. Омега остался один. Под ногами всё ещё держался небольшой клочок земли — неровный, тёмный, чуждый этой пустоте. Он висел в воздухе, окружённый ничем, как остров, забытый самим миром. Омега огляделся и тихо усмехнулся. Улыбка вышла слабой, почти извиняющейся. — Видимо, я и правда идиот, — прошептал он. В этот момент земля под ногами исчезла. Без предупреждения. Без драматизма. Омега провалился вниз, не успев даже вдохнуть, и полетел в белую пустоту — бесконечную, холодную, лишённую дна и направления. Свет поглотил его целиком, стирая последние очертания мира, в котором он только что сражался. Падение продолжалось. И конца у него не было.

***

Сначала он услышал крик. Он был резким, отчаянным, надломленным страхом, и в то же время — до боли знакомым. Голос звал его по имени снова и снова, будто само повторение могло удержать его на грани. Катя кричала, захлёбываясь, почти срываясь на плач. Она звала его, умоляла очнуться, не уходить, не пропадать, и в этих словах было столько ужаса, что они пробивались даже сквозь пустоту падения. Омега услышал её и почти сразу решил, что это не по-настоящему. Что это всего лишь последние вспышки умирающего сознания, обрывки памяти, которые мозг выбрасывает перед тем, как окончательно погаснуть. Галлюцинации, не более того. Он уже умирал слишком много раз, чтобы поверить в спасение без подвоха. Он падал. Пространство вокруг него больше не подчинялось никакой логике. Мимо проносились обрывки мира — дома, школы, деревья, улицы, знакомые и искажённые одновременно. Всё вращалось, перекручивалось, наслаивалось друг на друга, превращаясь в единый вихрь форм и воспоминаний, который невозможно было разобрать. В этом хаосе он вдруг увидел свой дом. Большой, знакомый, такой, каким он его помнил. Окна светились изнутри тёплым, живым светом, резко контрастируя с мёртвой белизной пустоты вокруг. Дом пронёсся мимо, и Омега, не раздумывая, рванулся к нему. Он едва успел схватиться за подоконник. Пальцы соскальзывали, ладони горели от напряжения, но он вцепился изо всех сил и, рывком подтянувшись, втащил себя внутрь. Он рухнул на пол, тяжело выдохнув, будто только сейчас вспомнил, как дышать. Внутри всё было неправильно. Стены уходили под странными углами, словно дом перекосило изнутри. Мебель была перевёрнута, сдвинута, сломана, покрыта толстым слоем пыли, будто здесь не жили годами. Воздух казался застоявшимся, тяжёлым, пропитанным ощущением заброшенности. Это был его дом — и в то же время совершенно чужое место. Омега поднялся и огляделся. И тогда он увидел свет. Белый пучок, яркий, почти ослепительный, словно маленькое солнце, зависшее в углу комнаты. Он не был неподвижным — свет дрожал, пульсировал, будто был живым существом, а не просто свечением. Омега шагнул к нему. В тот же миг пучок сорвался с места и метнулся в сторону — резко, быстро, как испуганная птица. Омега бросился за ним, выкрикивая, чтобы тот остановился, но свет уже пролетел сквозь стену и исчез. Омега выскочил в коридор, торопливо заглядывая в комнаты одну за другой. Спальня родителей, комната Оли, его собственная — везде всё было одинаково искажено, перекошено, покрыто следами запустения, будто время здесь текло иначе. Он нашёл свет в ванной. Пучок висел над раковиной, дрожал, словно загнанный в угол. Омега прыгнул, пытаясь схватить его, но свет увернулся, проскользнул мимо и вылетел в окно. Омега выругался и, не раздумывая, рванул следом. По мере того как он удалялся от пучка, мир вокруг начинал меняться. Пространство темнело, холодело, теряло остатки жизни. Цвета тускнели, формы размывались, всё становилось мёртвым и пустым. Омега понял это почти инстинктивно: свет был ошибкой в этом мире, несостыковкой, разрывом. Если он сможет его поймать, то сможет вернуться в реальность. Он выпрыгнул из окна и снова полетел. Внизу, впереди, уже вырастало новое здание — школа. Большая, серая, давящая, с окнами, в которых горел тусклый, болезненный свет. Омега влетел в одно из них, прокатился по полу и вскочил на ноги. Коридоры и классы были искривлены, словно отражались в кривом зеркале. Пучок света мелькнул в конце коридора, и Омега побежал, чувствуя, как ноги сами несут его вперёд. Он почти догнал его, протянул руку, пальцы уже тянулись к свету, когда тот снова вывернулся и вылетел в окно. Омега рванулся за ним — и в этот момент что-то вцепилось ему в ногу. Боль была резкой, жгучей. Когти впились в кожу, удерживая крепко. Омега обернулся и увидел Волка — огромного, искажённого, залитого кровью. Его тело было изранено, раны не заживали, морда вытянулась, обнажая острые зубы, а красные глаза горели злобой. Омега начал яростно пинать его свободной ногой, раз за разом, вкладывая в удары всю злость и страх. Волк взвыл и, наконец, разжал челюсти. Омега вырвался и, не оглядываясь, вылетел в окно. Он снова падал. Впереди из пустоты поднимался колодец — высокий, каменный, торчащий в никуда, как одинокая башня. Омега приземлился на край и, глядя вниз, выдохнул, понимая, что другого пути нет. Он спрыгнул внутрь и начал спускаться, упираясь руками и ногами в стены, осторожно, чувствуя, как камни крошатся под пальцами. Внизу была вода. Чёрная, холодная, неподвижная. Он оттолкнулся и нырнул. Холод ударил мгновенно, обжигая, сжимая со всех сторон. Вода тянула вниз, давила, не давала всплыть. Голос Кати стал тише, её плач — отдалённым, и это наполнило Омегу тревогой, которой он не мог игнорировать. Колодец казался бесконечным. Он плыл всё ниже и ниже, лёгкие горели, дыхание заканчивалось, а впереди, наконец, появился свет. Пучок дрожал в самом низу, как маленькая звезда. Омега рванулся к нему, изо всех сил, надеясь успеть, надеясь не задохнуться прежде, чем коснётся его. Он почти дотянулся, когда что-то снова схватило его за ногу и резко дёрнуло вверх. Его вытащили из воды. Это была Сова — огромная, с размахом крыльев в несколько метров. Когти держали крепко, не давая вырваться. Омега схватил её за лапу, крича, чтобы она отпустила, но Сова лишь взмахнула крыльями и поднялась выше. Колодец начал разваливаться. Камни осыпались, падали в пустоту, и пучок света улетел дальше, сливаясь с ослепительной белизной вокруг. Омега, собрав последние силы, схватил Сову за голову обеими руками и резко провернул её. Раздался хруст, шея сломалась, и когти разжались. Омега оттолкнулся и прыгнул в сторону — туда, где возникал новый фрагмент мира. Вокруг появились летающие деревья, острова земли, висящие в воздухе. Снег падал во все стороны сразу, закручивался в вихрях, не подчиняясь гравитации. Пучок света мелькал впереди, быстро перемещаясь с острова на остров, и Омега начал прыгать следом, не отрывая взгляда, боясь потерять его из виду. Голос Кати стал громче. Не таким отчаянным, как в самом начале, но уже не далёким, не приглушённым. Он пробивался сквозь пустоту ясно и уверенно, и Омега понял, что движется правильно. Что он всё ещё может вернуться.

***

Город возник внезапно, будто его выдернули из памяти и вывернули наизнанку. Дома стояли вверх ногами, упираясь крышами в серое, тяжёлое небо, а улицы тянулись под ними, искривлённые, поломанные, словно отражённые в треснувшем зеркале. Окна смотрели вниз пустыми глазницами, балконы свисали, как сломанные кости, и от всего этого веяло неправильностью, от которой сводило виски. Гравитация здесь существовала лишь как насмешка — где-то она работала, где-то нет, и Омега бежал, ощущая, как мир под ногами то тянет его вниз, то пытается вытолкнуть прочь. Пучок света метался по улицам, исчезал за углами, нырял в тени, будто знал, что за ним гонятся. Он был единственным живым пятном в этом мёртвом пространстве, единственным ориентиром, и Омега гнался за ним, не позволяя себе замедлиться. На первом перекрёстке они появились. Люди. Сначала он даже не понял, что не так, — силуэты были знакомыми, родными, слишком настоящими. Но потом он увидел глаза. Пустые, мутные, лишённые блеска. Кожа — серая, местами порванная, с засохшей и свежей кровью вперемешку. Они выходили из дверей, поднимались из трещин в асфальте, стекались со всех сторон, будто город сам выплёвывал их навстречу ему. — Омега… — раздался голос, знакомый до боли. Он обернулся — и увидел Олю. Она стояла чуть в стороне, в своей куртке, с растрёпанными волосами, и выглядела почти нормально, если не считать тёмных пятен на груди и шее. Она смотрела на него снизу вверх, как раньше, и в этом взгляде было столько обиды и усталости, что у него сжалось горло. — Ты обещал, — сказала она тихо. — Ты сказал, что защитишь. Он отступил на шаг, мотая головой. — Это не ты, — прошептал он. — Ты не настоящая. Оля улыбнулась — криво, неправильно — и шагнула ближе, протягивая руку. Пальцы были холодными, синеватыми. — А если настоящая? — спросила она. — Если ты просто снова убегаешь? Руки схватили его сзади. Мама. Её он узнал сразу — даже с перекошенным лицом, даже с кровью, стекающей по виску. Она держала его крепко, почти ласково, как в детстве, но пальцы впивались в плечи с нечеловеческой силой. — Зачем ты всё время уходишь? — прошептала она ему на ухо. — Мы же здесь. Мы всегда были здесь. С другой стороны появился отец. Молча. Он просто смотрел — тяжело, обвиняюще, так, как смотрят, когда разочарование уже не нуждается в словах. — Ты всё делаешь неправильно, — наконец сказал он. — И всегда делал. Толпа росла. Рома, с кривой усмешкой и проломленным черепом, шагнул вперёд, хрустя осколками костей под ногами. — Ну чё, герой, — хмыкнул он. — Доигрался? Бяша стоял рядом, молчаливый, с пустым взглядом, и только кровь, текущая изо рта, выдавала, что он тоже мёртв. Одноклассники окружали со всех сторон — те, с кем он смеялся, ссорился, просто сидел за одной партой. Теперь они тянули руки, говорили одновременно, перебивая друг друга, и слова сливались в вязкий, липкий шум. — Останься. — Ты нам нужен. — Ты виноват. — Ты мог спасти. А потом он увидел бабушку. Она сидела на перевёрнутой скамейке, будто ей было всё равно на законы этого мира. Лицо — спокойное, почти доброе, но глаза — пустые. — Внучек, — сказала она мягко. — Ты устал. Хватит бежать. И за её спиной, словно тень, стоял Тихонов. Форма была порвана, лицо — обезображено, но осанка осталась прежней. Он смотрел строго, холодно, как на провинившегося ученика. — Ты нарушил порядок, — произнёс он. — За это всегда следует наказание. Пучок света мелькнул впереди, почти скрывшись за очередным поворотом. И тогда она вышла из толпы. Катя. Она была ближе всех и дальше всех одновременно. Волосы слиплись от крови, одежда разорвана, тело искажено так, что Омеге стало физически больно смотреть. Но глаза… глаза были её. Настоящие. Слишком настоящие. Она протянула к нему руки, дрожащие, слабые. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Я боюсь. Её голос ударил сильнее любого удара. Омега замер. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. На секунду мир сжался до неё одной, до этого взгляда, до этой просьбы. Это не она. Это не она. Это не она. Он повторял это внутри, как заклинание, как последнюю линию обороны. — Прости, — сказал он вслух, и голос сорвался. И ударил. Первый мертвец отлетел назад, с хрустом ломаясь, как кукла. Омега двигался яростно, почти отчаянно, пробивая себе путь сквозь толпу. Кулаки врезались в лица, кости ломались, кровь брызгала, пачкая перевёрнутые стены и асфальт. Его хватали за руки, за ноги, тянули назад, но он вырывался, бил, снова бежал. Катя кричала его имя, когда он оттолкнул её, и этот крик преследовал его, резал слух, но он не остановился. — Пошли вы все… — выдохнул он сквозь зубы, — …к чёрту. Пучок света был уже близко. Он чувствовал это. Голос Кати — настоящей, живой — снова зазвучал громче, пробиваясь сквозь шум и крики мёртвых.

***

Омега потянулся вперёд — изо всех сил, преодолевая последние метры, которые отделяли его от цели, игнорируя усталость, наваливавшуюся на каждую мышцу, на каждую кость измученного тела. Рука его протянулась в пустоту, пальцы раскрылись, словно пытаясь обхватить что-то неуловимое, что-то, что всё это время ускользало от него, дразнило своей недосягаемостью, убегало снова и снова. И на этот раз он смог. Пучок света оказался в его руке — тёплый, пульсирующий, живой, словно бьющееся сердце маленькой птицы, зажатой в ладони. Омега сжал его осторожно, боясь раздавить, боясь, что он снова ускользнёт в последний момент. Почувствовал, как свет проникает сквозь пальцы, просачивается сквозь кожу, словно вода сквозь песок, впитывается внутрь, растекается по венам тёплыми волнами, заполняет всё тело изнутри каким-то невесомым, но ощутимым присутствием. Пучок начал растворяться в его руке — медленно, почти нежно, превращаясь в тысячи крошечных искр, которые разлетались в разные стороны, словно светлячки в летнюю ночь, гасли в воздухе одна за другой, оставляя после себя только тепло, которое распространялось от ладони по всему телу. И в тот же миг всё вокруг исказилось. Мир содрогнулся, заколебался, словно отражение в воде, по которой кто-то провёл рукой, нарушая гладкость поверхности. Деревья, острова земли, висящие в воздухе, снег, падающий во всех направлениях — всё начало терять форму, размываться по краям, превращаться в абстрактные пятна света и тени, которые сливались друг с другом, теряли очертания, становились чем-то бесформенным и неправильным. А потом просто выключилось. Резко, мгновенно, как если бы кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате, отключив единственную лампу, которая давала свет. Темнота поглотила всё и сразу — абсолютная, непроницаемая, такая плотная, что казалось, будто она имеет вес, давит на глаза, на кожу, на всё тело. Звуков больше не было. Совсем. Ни голоса Кати, который звал его всю эту погоню, становясь то громче, то тише, направляя его, давая надежду. Ни шума ветра, который свистел в ушах. Ни скрипа снега под ногами. Ни дыхания зверей, которые преследовали его. Ничего, кроме собственного дыхания — тихого, прерывистого, учащённого от напряжения, который отдавался эхом в этой бесконечной пустоте. Омега висел в этой темноте, в этой тишине, не чувствуя ни пола под ногами, ни веса собственного тела, ни гравитации, которая тянула бы его вниз. Просто существовал, взвешенный в ничто, окружённый пустотой, которая не была ни холодной, ни тёплой, ни враждебной, ни дружелюбной — просто была. Сколько прошло времени в этом состоянии — секунды? минуты? часы? — он не знал и не мог определить. Время потеряло смысл в этом месте без света, без звука, без каких-либо ориентиров. Потом что-то изменилось. Постепенно, медленно, как рассвет, который приходит не сразу, а крадётся по небу, окрашивая его сначала в тёмно-синий, потом в серый, потом в розовый. Ощущение вернулось первым. Мягкость под спиной — приятная, знакомая, такая, которую знает тело, даже не осознавая. Матрас. Его матрас, на котором он спал каждую ночь, который принял форму его тела за годы использования. Тепло, которое окутывало его со всех сторон, словно кокон. Одеяло. Тяжёлое, уютное, пахнущее домом, стиркой, чем-то родным и безопасным. Запах. Омега вдохнул глубже, и ноздри наполнились ароматом — чистые простыни, лёгкий запах лаванды кондиционера, которым мама всегда пользовалась, и что-то ещё, более сладкое, более знакомое, что он не мог определить сразу, но что заставляло внутри всё успокаиваться. Омега открыл глаза. Медленно, осторожно, боясь, что увидит снова ту белую пустоту, те летающие обломки зданий, те искажённые пространства. Но вместо этого увидел потолок. Знакомый потолок своей комнаты, с трещиной в углу, которая шла от окна к центру, похожая на молнию. Ту самую трещину, которую он видел каждое утро, просыпаясь, которую обещал себе замазать, но так и не делал этого, потому что она стала частью комнаты, частью его повседневности. Он лежал в своей кровати. В той самой, где засыпал каждую ночь, где читал книги перед сном, где мечтал о будущем в детстве на каникулах. Под одеялом, которое было натянуто до подбородка, тёплое, уютное, создающее ощущение безопасности и защищённости. Вроде не сон. Ощущения были слишком реальными, слишком конкретными — мягкость матраса под спиной, который слегка проминался под весом тела, тяжесть одеяла, которое давило приятным грузом, прохлада воздуха, который касался лица, щёк, носа. Он смог. Нашёл несостыковку среди всего этого хаоса. Вернулся в реальность, которую чуть не потерял навсегда. На нём лежал кто-то. Тепло, живое, дышащее. Вес на груди, размеренное дыхание, которое касалось его тела сквозь тонкую ткань футболки. Омега опустил взгляд вниз, и сердце его пропустило удар. Катя. Она лежала на нём, свернувшись калачиком, словно кошка, которая нашла самое тёплое и уютное место в доме. Голова её покоилась на его груди, прямо над сердцем, и он чувствовал, как её дыхание касается кожи сквозь мокрую ткань футболки. Волосы разметались по подушке, по его плечу, светлые пряди переплетались с прядями его собственных волос, создавая узор, который был красив в своей гармонии. Рука её обнимала его за талию, крепко, почти отчаянно, как будто даже во сне она боялась, что он исчезнет, растворится, если отпустит хоть на мгновение. Они оба были укрыты одеялом, которое окутывало их, создавая маленький мир, отделённый от всего остального, где существовали только они двое. Омега почувствовал влагу на груди и опустил взгляд. Футболка была мокрой — насквозь пропитанной в том месте, где лежала её голова. Слёзы. Её слёзы, которые текли, пока она спала рядом с ним, пока он боролся в том кошмарном мире, откуда только что вернулся. Она плакала во сне, и он не знал, снилось ли ей что-то, или она просто чувствовала его отсутствие даже в бессознательном состоянии. Он обнял её — осторожно, медленно, стараясь не делать резких движений, боясь разбудить, боясь нарушить этот хрупкий момент покоя и тишины. Прижал к себе бережно, словно она была сделана из стекла и могла разбиться от слишком сильного прикосновения. Почувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, как сердце её бьётся под рёбрами, размеренно, в такт его собственному. Живая. Она живая, целая, невредимая. Здесь, рядом с ним, в его объятиях, а не в том ужасном гараже, не в зубьях мясорубки, не превращённая в кровавое месиво, которое невозможно было назвать человеком. Омега закрыл глаза, вдохнул запах её волос глубоко, жадно, как будто пытался запомнить его на всю оставшуюся жизнь. Клубника, ваниль, что-то ещё сладкое и нежное, что невозможно было описать словами, но что было только её, только Катиным запахом. Что-то родное, безопасное, что заставляло внутри всё успокаиваться, расслабляться, отпускать напряжение, которое держало тело в тисках последние... сколько? Дни? Недели? Он не знал. Он только хотел заснуть снова — измотанный до предела, опустошённый физически и эмоционально, просто хотел провалиться в глубокий, чёрный сон без кошмаров, без боли, без бесконечной борьбы за выживание. Просто спать, чувствуя её тепло рядом, слушая её дыхание, зная, что она в безопасности, что всё закончилось. Но Катя пошевелилась. Сначала слегка, едва заметно — рука на его талии дёрнулась, пальцы сжались сильнее, вцепившись в ткань футболки. Потом сильнее — голова её приподнялась с его груди, и Омега почувствовал холод на том месте, где только что было тепло её лица. Глаза её начали открываться — медленно, с трудом, веки тяжёлые от сна, ресницы слипшиеся от слёз. Она посмотрела на него, и мир замер. Реакцию невозможно было передать словами, описать тем языком, который существует у людей для выражения эмоций. Глаза её расширились — мгновенно, как будто она увидела не его, а призрак, воскресшего мертвеца, что-то невозможное и нереальное. Зрачки расширились так, что почти полностью поглотили радужку. Рот приоткрылся беззвучно, губы задрожали, пытаясь сформировать слова, которые не шли. Дыхание сбилось резко, участилось, превратилось в короткие, прерывистые вдохи. — Ты... — она начала, и голос вышел хриплым, неуверенным. — Ты правда... проснулся? Омега кивнул медленно, и уголки его губ дёрнулись в слабой улыбке. Катя резко села на кровати, отстранившись от него так быстро, что одеяло слетело на пол. Схватила его за плечи обеими руками, сжала так сильно, что он почувствовал, как ногти впились в кожу сквозь ткань футболки. — Ты идиот! — она выпалила, и голос её сорвался на крик. — Идиот! Как ты мог?! Как ты мог так со мной поступить?! Омега моргнул, не ожидая такой реакции. — Катя, я... — Два дня! — она перебила его, и слёзы хлынули снова, обильные, горячие, но на этот раз в них была не только радость, но и злость. — Два чёртовых дня ты лежал без сознания! Я думала... я думала, что ты умрёшь! Что ты не вернёшься! И ты... ты просто лежал там, и ничего нельзя было сделать! Она ударила его кулаком в плечо — не сильно, скорее символически, но в ударе была вся её ярость, весь страх, который она пережила. — Дурак! — ещё один удар. — Дурак! Дурак! Омега не останавливал её. Просто сидел и принимал удары, которые становились всё слабее, пока не превратились просто в касания, пока её руки не опустились бессильно. Катя уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала — громко, отчаянно, всхлипывая так сильно, что всё тело её содрогалось. — Я так боялась, — она говорила сквозь слёзы, и слова выходили с трудом. — Так чертовски боялась. Врачи ничего не могли сказать. Твои родители не знали, что делать. А я... я просто сидела рядом и держала тебя за руку, и говорила с тобой, хотя ты не отвечал. Рассказывала всякую ерунду, пыталась разбудить тебя голосом, думала, может быть, ты услышишь... но ты не слышал. Совсем. Омега обнял её крепко, прижал к себе, гладил по спине успокаивающе. — Прости, — он прошептал ей в волосы. — Прости меня, Катя. Я не хотел так. Правда не хотел. Она отстранилась, посмотрела на него, и на лице её была смесь облегчения, злости, радости и обиды одновременно. — Что с тобой вообще было? — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони резким движением. — Врачи сказали, что это кома, но не могли объяснить почему. Никаких травм, никаких болезней. Ты просто... отключился. Что тебе снилось? Ты бормотал что-то во сне. Моё имя повторял. Что-то про лес. Что это было? Омега отвёл взгляд, не зная, как ответить. Не мог ей сказать правду — не сейчас, не когда она и так на грани срыва. — Не помню толком, — он соврал тихо. — Просто кошмары. Какие-то обрывки. Ничего конкретного. Катя смотрела на него долго, прищурившись, явно не веря, но не настаивая. — Ладно, — она вздохнула, снова прижимаясь к нему, но на этот раз спокойнее, без истерики. — Главное, что ты вернулся. Только... больше так не делай. Ясно? Если ещё раз вздумаешь впасть в кому, я тебя сама убью, когда проснёшься. Омега хмыкнул тихо, чувствуя, как напряжение уходит. — Обещаю. Больше не буду. Они помолчали, просто держась друг за друга, и постепенно дыхание Кати выровнялось, слёзы высохли. Потом она наклонилась и поцеловала его — резко, требовательно, почти агрессивно, как будто хотела убедиться физически, что он настоящий. Её губы были горячими, настойчивыми, и она целовала его так, словно пыталась вернуть всё то время, что потеряла, пока он спал. Омега ответил на поцелуй с той же силой, обхватив её лицо ладонями, зарываясь пальцами в волосы. Они целовались долго, жадно, пока воздух не кончился, пока не пришлось оторваться друг от друга, тяжело дыша. — Блин, — Катя прошептала, прижимаясь лбом к его лбу. — Как же я скучала по тебе. Даже не представляешь. — Представляю, — Омега сказал тихо, целуя её в нос. Они сидели так ещё какое-то время, просто наслаждаясь близостью. Потом Омега спросил: — Катя, а чего бы ты хотела больше всего? Летом, когда всё это закончится? Она приподняла голову, посмотрела на него удивлённо. — Летом? — переспросила она, а потом усмехнулась. — Хочу поехать с тобой куда-нибудь. В лагерь, например. На пару недель. Желательно чтобы никого вокруг, только мы. Купаться, валяться у костра, спать под звёздами. Без школы, без родителей, без всей этой суеты. Просто ты, я и тишина. Оторваться по полной, короче. Омега посмотрел на неё, и что-то внутри потеплело. — Может быть, твоё желание сбудется, — он сказал, улыбаясь. Катя приподнялась на локте, посмотрела на него с интересом. — Серьёзно? — Постараюсь сделать так, чтобы это случилось. Обещаю. Она засмеялась — тихо, радостно, и обняла его снова. — Тогда держи слово, Петров. Я запомню. Они лежали в обнимку, и за окном светало, прогоняя остатки ночи. Кошмар закончился. Омега вернулся. И Катя была здесь, рядом — живая, настоящая, его. И этого было достаточно.