Зайчик: Тише, чем снег

      Уроки закончились. Омега шёл рядом с Катей по знакомой тропинке, ведущей к его дому. Снег под ногами был рыхлым, мягким — не тот жёсткий наст, что бывает в январе, а именно декабрьский, пушистый, оседающий под весом с тихим скрипом. Сегодня он особенно красив. Очередная ночёвка. Лилия Павловна поначалу сопротивлялась — когда Катя после уроков попросила разрешения остаться ещё на одну ночь, в классе повисла долгая пауза. Омега слышал, как она вздохнула, как в голосе её прозвучало что-то между беспокойством и смирением. — Катя, — сказала Лилия Павловна медленно, взвешивая каждое слово. — Ты уверена? — Да, мама. Ещё одна пауза. — Хорошо. Но будь осторожна. Что именно она имела в виду под «осторожностью», Катя не уточняла. Омега тоже не спрашивал. Они дошли до дома к вечеру, когда солнце уже начинало клониться к горизонту, окрашивая снег в розоватые оттенки. Дома всё шло отлично. Мама встретила их на пороге, улыбнулась Кате — тепло, без задних мыслей — и сразу же повела на кухню. — Будем печь, — объявила она. — Клубничный пирог. Катя, ты умеешь тесто замешивать? — Не очень, — Катя призналась честно. — Ничего, научишься. Омега остался в стороне — наблюдал, как они работают вместе, как мама показывает, как правильно держать венчик, как не переборщить с мукой. Катя старалась — прилежно, сосредоточенно, и на её лице была такая серьёзность, будто она не пирог пекла, а решала уравнение с тремя неизвестными. Омега не удержался — подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в шею. — Ты прелесть, — прошептал он тихо, чтобы мама не услышала. Катя улыбнулась, не оборачиваясь. — Отвлекаешь. — Знаю. Мама видела — конечно видела — но промолчала, только улыбнулась краем губ и отвернулась к духовке. Пирог получился хорошим. Золотистая корочка, клубничная начинка, которая вытекала на тарелку, когда резали, и пахло так, что слюнки текли. Они ели вместе — всей семьёй, даже Оля притихла, жуя большой кусок и размазывая варенье по щекам. — Вкусно, — Омега кивнул Кате. — Спасибо, — она покраснела — чуть-чуть, едва заметно, но он видел. После ужина Оля потянула Катю за руку. — Пойдём на улицу! — попросила она, глядя снизу вверх большими глазами. — Пожалуйста! Снеговика слепим! Катя переглянулась с Омегой. Он кивнул. — Идите. Я скоро подойду. Они оделись — Оля в куртку, Катя в куртку — и вышли во двор. Омега наблюдал из окна, как они возятся в сугробах, как Оля хохочет, когда Катя случайно роняет ком снега себе на голову. Полчаса. Может, чуть больше. Потом стемнело — быстро, как всегда зимой, когда солнце уходит за горизонт, и небо за несколько минут из серого превращается в чёрное. — Омега! — мама позвала из кухни. — Позови девочек! Пора домой! Он вышел на крыльцо, крикнул: — Оля! Катя! Домой! Оля засуетилась, схватила Катю за руку и потащила к дому. Они забежали внутрь — щёки красные от мороза, носы холодные, глаза блестят. — Я её уведу, — Оля объявила, как командир. — Она замёрзла. Надо согреть. Катя рассмеялась, позволила себя увести наверх. Омега остался на крыльце. — Я ещё чуть побуду, — сказал он маме, которая выглянула из двери. — Минут пять. Потом зайду. Мама кивнула, закрыла дверь. Тишина. Омега стоял один — в своей шубе, с капюшоном на голове, и смотрел в лес. Темнота между деревьями была плотной, непроглядной. Ветки торчали, как скелеты, и снег на них лежал белыми шапками, отражая слабый свет луны. Что-то шевельнулось. Омега напрягся. Силуэт. Медленный, осторожный, выходящий из-за деревьев. Человек? Зверь? Ближе. Ещё ближе. Запах хвои. Омега выдохнул. — Алиса. Она вышла на свет — высокая, стройная, в той же одежде, что и раньше. Волосы рыжие, глаза янтарные, светящиеся в полумраке. Она подошла к нему — без спешки, без осторожности, как будто знала, что он не испугается. И обняла. Крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. Омега замер на секунду, потом ответил — осторожно, неуверенно, чувствуя, как её тепло проникает сквозь ткань шубы, как пахнет лесом, снегом, чем-то диким и знакомым одновременно. Странно — разве она не холодная? Они стояли так несколько секунд. Молча. Потом она отстранилась, посмотрела на него. — Скучал? — спросила с усмешкой. — Где ты пропадала? — Омега нахмурился. — Как дела? Алиса отвела взгляд — в сторону, на лес, на темноту, откуда пришла. — Дела... — она помолчала. — Дела хреновые, если честно. — Почему? Она снова посмотрела на него — и в глазах её было что-то серьёзное, почти тревожное. — За тобой идёт охота, Омега. Тишина. Ветер прошёлся по деревьям, поднял снег, закружил его в воздухе. — Что? — он не понял. Не сразу. — Ты во сне натворил дел, — Алиса говорила медленно, чётко, как будто объясняла ребёнку. — Чуть не переубивал всех. Не принёс жертву. Нарушил правила. И теперь они хотят тебя. — Кто — они? — Стая. Хозяин леса. Те, кто здесь правит. Омега молчал, переваривая информацию. — И что мне теперь делать? — У тебя два варианта, — Алиса загнула один палец. — Первый — убить кого-то дорогого тебе. Принести в лес. Как жертву. Омега сжал кулаки. — Нет. — Второй, — она загнула второй палец, — стать едой самому. — Оба варианта дерьмо. — Знаю, — Алиса кивнула. — Поэтому есть третий. Пауза. — Какой? — Держи глаза в оба, — она наклонилась ближе, и голос её стал тише, серьёзнее. — Не отпускай далеко близких людей. Будь готов к атаке. В любой момент. Они придут. Скоро или не очень — не знаю. Но придут. Омега кивнул. Медленно, понимающе. — А ты? — Я? — Алиса усмехнулась. — Я больше не часть стаи. Изгнанница. Буду скитаться. Навещать тебя, когда смогу. Она помолчала, потом наклонилась ещё ближе — так близко, что её дыхание касалось его уха. — Кстати, — прошептала она, и в голосе её послышалось что-то игривое, почти дразнящее. — Ты был довольно нежен со мной. Во сне. Омега замер. Кровь бросилась в лицо — горячая, обжигающая. Щёки, уши, даже шея залились краской. — Я... что? — Ты думал, что сон только тебе показало? — Алиса отстранилась, улыбаясь. — Нет. Я тоже его видела. Чувствовала. Всё. Омега не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле, не желая выходить. — Не переживай, — она похлопала его по плечу. — Мне понравилось. И развернулась. — Алиса, — он окликнул её, когда она уже сделала несколько шагов к лесу. Она обернулась. — Спасибо, — сказал он просто. Она кивнула. И исчезла в темноте, растворилась между деревьями, как будто её и не было. Омега постоял ещё минуту — один, в тишине, глядя на лес. Потом развернулся и зашёл в дом.

***

Внутри было тепло. Мама на кухне мыла посуду, Оля бегала по коридору с какой-то игрушкой, Катя сидела на диване и читала книгу. Омега прошёл наверх, в свою комнату. Закрыл дверь, снял шубу, повесил на крючок. Подошёл к тумбочке. Открыл ящик, достал кастет. Положил в карман штанов. На всякий случай. Потом спустился вниз, сел рядом с Катей. Она подняла голову от книги, улыбнулась. — Где был? — На улице. Подышать. Она кивнула, вернулась к чтению. Омега обнял её, притянул ближе, и она прижалась к нему, устраиваясь удобнее. Всё было спокойно. Нормально. Безопасно. Пока что.

***

Ночь пришла незаметно. Они поднялись наверх — Омега, Катя — переоделись, легли в кровать. Сегодня она не лезла к нему с попытками заняться сексом — просто прижалась, положила голову ему на грудь, закрыла глаза. — Устала? — спросил Омега тихо. — Угу, — она зевнула. — Завтра школа. Надо выспаться. Он погладил её по волосам, и через несколько минут она уже спала — ровно дышала, расслабленная, спокойная. Омега лежал ещё какое-то время — смотрел в потолок, думал о словах Алисы, о том, что придут, о том, что надо быть готовым. Потом и сам заснул.

***

Утро. Омега открыл глаза — медленно, нехотя, как будто тело сопротивлялось пробуждению, цеплялось за остатки сна, не желая отпускать в реальность. Веки были тяжёлыми, налитыми свинцом, и каждое моргание давалось с усилием. Что-то было не так. Ощущение неправильности висело в воздухе — плотное, осязаемое, как паутина на коже. Омега не мог сразу понять, что именно, но инстинкт подсказывал: что-то изменилось, что-то пошло не так. Звук. Странный, монотонный, доносящийся откуда-то издалека. Низкий гул, переходящий в вой, то затихающий, то усиливающийся, как будто кто-то играл на гигантском органе, выдавливая из него протяжные, бесконечные ноты. Ветер? Он сел на кровати, прислушался. Звук усиливался — не просто ветер, а что-то большее, мощнее, как будто сама природа решила напомнить о своей силе. Вой. Протяжный, непрерывный, похожий на стон гигантского зверя, раненого и злого. Звук царапал по нервам, заставляя внутри всё сжиматься в тревожный комок. Метель. Омега встал с кровати — медленно, осторожно, стараясь не разбудить Катю, которая спала рядом, свернувшись калачиком под одеялом. Он прошёл к окну, каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине комнаты, и только скрип половиц напоминал, что он не во сне. Подошёл к окну. Схватился за край шторы. Раздвинул её. И замер. За окном был темный ад. Снег летел не вертикально, как обычно, а горизонтально — плотной, непроницаемой стеной, сплошным потоком, который не давал разглядеть ничего дальше трёх, может быть, четырёх метров. Хлопья были крупными, размером с кулак, и они летели так быстро, что сливались в одно сплошное белое месиво, крутящееся, вихрящееся, поглощающее всё вокруг. Деревья исчезли. Дом напротив исчез. Забор, калитка, тропинка — всё растворилось в этой серой пелене, как будто мир за окном перестал существовать, стёрся, оставив только бесконечный снегопад. Ветер бил в стекло так сильно, что оно дрожало, вибрировало под напором, и Омега невольно отступил на шаг, боясь, что стекло вот-вот лопнет, разлетится на куски. — Какого... — он прикрыл штору обратно, отступил ещё на шаг, и сердце забилось быстрее, чем обычно. Такой метели он ещё не видел. Даже в городе, где зимы были жёстче, где снег мог валить неделями, превращая улицы в белые туннели, такого не было. Это было что-то другое. Неестественное. Слишком сильное, слишком внезапное. Природа так себя не ведёт. Метель приходит постепенно — сначала ветер усиливается, потом начинает падать снег, и только через несколько часов она набирает полную силу. Но эта... эта появилась из ниоткуда, за одну ночь, как будто кто-то щёлкнул переключателем и обрушил на мир всю зимнюю ярость разом. Значит, школа отменяется. Точно. В такую погоду никто не поедет, не пойдёт. Даже автобусы не выйдут на маршрут... хотя их тут даже и нет. Он повернулся к кровати. Катя спала — свернувшись калачиком, обняв подушку, волосы разметались по лицу, прикрывая щёку. Дыхание её было ровным, спокойным, и на губах играла лёгкая улыбка — наверное, снилось что-то хорошее. Омега не стал её будить. Пусть поспит ещё. Тем более, если школу отменили, торопиться некуда. Он лёг рядом, осторожно, стараясь не потревожить матрас, и прижался к ней спиной, чувствуя её тепло, которое проникало сквозь ткань футболки, согревало, успокаивало. Тишина. Только вой метели за окном, который становился то громче, то тише, как будто ветер дышал, выдыхал и вдыхал, живой и злой. И... что-то ещё. Омега замер, прислушался. Звук. Тихий, едва слышный, но явный. Мелодия. Плавная, протяжная, почти гипнотическая, как колыбельная, которую поют на ночь детям, чтобы те заснули и не проснулись до утра. Музыка? Он приподнялся на локте, нахмурился. Откуда здесь музыка? Телевизор выключен, радио не работает. Мелодия доносилась откуда-то снаружи, сквозь стены, сквозь вой метели, и она была странной — не весёлой, не грустной, просто... пустой. Как будто тот, кто играл, не вкладывал в неё никаких эмоций, просто выдавливал ноты одну за другой, механически, бездушно. Флейта. Омега узнал инструмент — высокие, протяжные звуки, которые тянулись, растворялись в воздухе, а потом начинались снова, бесконечным циклом. Откуда? Он сел на кровати, оглянулся по сторонам. Звук доносился откуда-то издалека, из леса, может быть, или с улицы, непонятно. Но он был явным, настойчивым, и чем дольше Омега слушал, тем больше в нём слышалось что-то тревожное, зовущее. — Катя, — он повернулся к ней, тронул за плечо. — Катя, проснись. Она не пошевелилась. — Катя, — он потряс её сильнее, чувствуя, как под рукой перекатываются мышцы плеча, как кожа тёплая, живая. — Вставай. Слышишь? Музыка какая-то. Ничего. Омега нахмурился. Наклонился ближе, всмотрелся в её лицо. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Губы приоткрыты, и из них вырывается тихое дыхание — ровное, глубокое, как у человека, который спит мертвецким сном. Он проверил дыхание — поднёс руку к её носу, почувствовал тёплый выдох на ладони. Живая. Пульс — приложил пальцы к шее, нащупал вену. Бьётся. Ровно, спокойно, без перебоев. Но она не просыпается. Что за хрень? Омега встал с кровати, прошёлся по комнате. Остановился у окна, раздвинул штору снова, посмотрел на метель. Всё так же. Белая стена, вихрь снега, вой ветра. И эта проклятая флейта, которая не прекращалась, звучала откуда-то из-за пелены, манила, зазывала. Что-то не так. Очень не так. Он вышел из комнаты, прошёл по коридору к комнате Оли. Шаги глухо отдавались в тишине, и только скрип половиц напоминал, что дом не пустой, что где-то есть жизнь. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Оля спала в своей кроватке — на боку, обняв плюшевого медведя, который был почти такого же размера, как она сама. Лицо спокойное, мирное, щека прижата к подушке, и на губах лёгкая улыбка. — Оля, — Омега подошёл, присел на край кровати. — Оля, вставай. Тронул её за плечо. Потряс. Она не отреагировала. Даже не поморщилась, не дёрнулась, как обычно делают дети, когда их будят. Сердце кольнуло — резко, болезненно, как будто кто-то вонзил иглу прямо в грудь. Омега проверил дыхание — есть. Ровное, тихое. Пульс — тоже на месте, бьётся спокойно. Живая. Просто не просыпается. Как и Катя. Паника начала подползать — медленно, осторожно, как змея, готовая броситься. Омега подавил её, заставил себя думать, анализировать. Что происходит? Почему они не просыпаются? Отравление? Нет, он тоже ел с ними, пил ту же воду, и чувствует себя нормально. Болезнь? Тоже маловероятно — слишком внезапно, слишком одновременно. Магия? Проклятие? Что-то сверхъестественное? Одной Алисы ему хватило для доказательства того, что тут в лесу что-то не так. Омега вспомнил ее слова. «За тобой идёт охота. Они придут.» Это... это они? Кастет. Он засунул руку в карман штанов, нащупал холодный металл, вытащил, надел на пальцы правой руки. Тяжесть успокаивала, давала ощущение контроля, хотя глубоко внутри он понимал, что против того, что происходит, кастет может и не помочь. Родители. Омега вышел из комнаты Оли, тихо прикрыл дверь за собой. Прошёл по коридору к родительской спальне, попытался открыть дверь. Заперта. Он постучал — громко, настойчиво, кулаком, и звук разнёсся по дому, гулким эхом. — Мама! Папа! — крикнул он, ударяя в дверь ещё раз. — Откройте! Вы слышите меня?! Тишина. Только вой метели и эта проклятая флейта, которая не прекращалась, звучала всё настойчивее, всё громче. Он ударил в дверь ещё раз, изо всех сил, и кулак впечатался в дерево с глухим стуком. Больно. Костяшки пальцев онемели, но дверь не поддалась. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Омега отступил, прислонился спиной к противоположной стене, закрыл глаза, заставил себя дышать ровно, медленно. Паника не поможет. Надо думать. Действовать. План. Нужен план. Оля — закрыть комнату на ключ. Родители — у них и так заперто. Катя — остаётся с ним, в его комнате. Он будет рядом, защитит, не даст в обиду. Омега вернулся к комнате Оли, вытащил ключ из замка, вставил с внешней стороны, провернул. Щелчок. Заперто. Теперь туда не попадёт никто, кроме него. Остаётся только спуститься вниз, проверить, всё ли в порядке, закрыть входную дверь, если она открыта. Он спустился по лестнице — медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в тишине, как выстрел. Первый этаж встретил его темнотой. Свет не горел — ни на кухне, ни в гостиной, ни в коридоре. Питание вырубилось. Только серый свет из окон пробивался сквозь щели в шторах, давая хоть какую-то видимость. Кухня. Пусто. Никого. Только стулья стоят ровными рядами у стола, и на плите остыл чайник, который мама поставила вчера вечером. Омега прошёл дальше, к входной двери. Остановился в нескольких метрах от неё, вглядываясь в полумрак. Дверь была закрыта. Вроде бы. С этого расстояния непонятно, заперта ли она. И тут... Стук. Громкий, резкий, требовательный, как будто кто-то ударил по двери кувалдой. Омега замер, не дыша. Стук повторился — ещё громче, ещё настойчивее. Он сделал шаг назад, потом ещё один, медленно, не отрывая взгляда от двери. Подошёл ближе. Осторожно, как кот, крадущийся к мышиной норе. Посмотрел в глазок. Ничего. Только белый снег, крутящийся в вихре. Метель, которая не прекращалась. Стук повторился — сильнее, настойчивее. Дверь затряслась на петлях. Омега отступил ещё на шаг. Что-то появилось в глазке. Лицо. Вытянутое, искажённое, с огромными глазами — белыми, без зрачков, пустыми, как у мертвеца. Рот разинут, полон острых зубов, которые торчали в разные стороны, кривые, жёлтые. — Твою мать... — прошептал Омега, и голос его прозвучал хрипло, сорванно. Дверь затряслась. Удар. Ещё один. Ещё. Дерево треснуло — тонкая линия пробежала от верхней петли к середине. Потом ещё одна. Дверь не выдерживала. Петли скрипнули, согнулись под напором. Омега развернулся и побежал к лестнице. Ноги сами несли его вверх, перепрыгивая через ступени по две, три за раз. Коридор. Его комната. Дверь. Он ворвался внутрь, захлопнул дверь за собой, привалился к ней спиной, тяжело дыша. Катя всё ещё спала. Не шевелилась. Даже не дёрнулась от шума. Внизу раздался грохот. Оглушительный, как гром. Дверь выбили. Тишина. Долгая, тяжёлая, в которой слышался только его собственный хрип и вой метели за окном. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, поднимающиеся по лестнице. Каждый шаг отдавался глухим стуком, как удар молота по наковальне. Омега оттолкнулся от двери, встал посреди комнаты. Сжал кастет на правой руке, почувствовал, как металл врезается в кожу, оставляя красные следы. Шаги всё ближе. Коридор. Остановились прямо у его комнаты. Пауза. Долгая. Бесконечная. Ручка повернулась — медленно, со скрипом, который резал по нервам. Дверь открылась. Тьма. Свет в комнате погас — щёлкнул выключатель, но лампа не зажглась. Питание отрубило окончательно. Остался только серый свет из окна, пробивающийся сквозь щель в шторах, которые колыхались от сквозняка. Что-то стояло в дверном проёме. Огромное. Силуэтом похожее на человека, но слишком высокое — метра три, может быть, больше. Слишком широкое в плечах, слишком длинные руки, которые свисали до колен. Два белых зрачка светились во тьме. Смотрели на Омегу. Не мигая. Пустые, как у того лица в глазке. Он не двигался. Стоял неподвижно, дышал ровно, медленно, стараясь не показывать страха, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Инстинкт кричал — беги, прячься, спасайся. Разум говорил — некуда бежать. Окно за спиной, метель снаружи. Катя на кровати, беззащитная. Он пощупал рукой за спиной — Катя на месте. Дышит. Спит. Тварь шагнула в комнату. Медленно, осторожно, как хищник, изучающий добычу. Ещё шаг. И ещё. Пол скрипнул под её весом. Доски прогнулись, затрещали. Омега готовился. Мышцы напряглись, кровь прилила к рукам, к ногам, готовя тело к бою. Тварь двинулась на него — резко, стремительно, как молния, как хищник, набрасывающийся на добычу. Омега среагировал инстинктивно. Шаг вперёд, навстречу. Удар кастетом — прямо, в лицо, туда, где должны быть глаза, нос, что-то важное. Попал. Кулак впечатался в мягкое, холодное, и тварь взвыла — протяжно, пронзительно. Звук царапал по ушам, как ногти по стеклу, резал по нервам, заставляя морщиться. Омега ударил ещё раз. И ещё. Быстро, не давая опомниться, не давая времени на реакцию. Кулак впечатывался в плоть — если это можно было назвать плотью. Холодную, мягкую, как будто не мясо, а что-то другое, неправильное, сделанное из тумана и тьмы. Тварь схватила его за плечи — обеими руками, когтистыми, с длинными пальцами, которые впились в кожу, в мышцы, с такой силой, что Омега почувствовал, как трещат кости. Оттолкнула. Сильно. Резко. Омега вылетел назад, как тряпичная кукла. Спина ударилась о стену — глухо, болезненно, и на мгновение в глазах потемнело. Треск. Стена лопнула, раскололась, и он пробил её насквозь, вылетел наружу, в холод, в метель, в серую пелену, которая поглотила его мгновенно. В метель. Холод обжёг кожу мгновенно. Ледяной, жгучий, как кислота. Снег хлестал по лицу, слепил глаза, забивался в рот, в нос, не давал дышать. Омега упал в сугроб. Глубокий, мягкий, поглощающий. Тело провалилось по пояс, по грудь, и он забился, пытаясь выбраться, но снег был плотным, тяжёлым, держал его, как капкан. Тварь выпрыгнула следом. Приземлилась рядом — легко, почти беззвучно, как кошка. Встала над ним. Огромная. Ещё больше, чем казалась в доме. Метра три ростом, с длинными руками, заканчивающимися когтями — чёрными, изогнутыми, похожими на серпы. Ноги согнуты неправильно, как у животного, и на них тоже когти, впивающиеся в снег. Она подняла ногу, опустила на его грудь. Вдавила в снег. Глубже. Ещё глубже. Вес был невыносимым. Как будто на грудь положили валун, который давил, давил, не переставая. Омега захрипел, пытаясь вдохнуть. Рёбра трещали, лёгкие сжимались, воздух не шёл. Снег давил со всех сторон, забивался в рот, в нос, не давая дышать. Паника вспыхнула — яркая, животная, первобытная. Он задыхался. Умирал. Нет. Не так. Не здесь. Не сейчас. Омега перехватил ногу твари обеими руками. Обхватил, прижал к себе, как удава, обвивающегося вокруг жертвы. Сжал. Изо всех сил. Со всей яростью, всем отчаянием, всем страхом, который накопился за эти минуты. Мышцы напряглись, налились кровью. Бицепсы вздулись, предплечья задрожали от напряжения. Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, перед глазами поплыли красные пятна. Сильнее. Ещё сильнее. Тварь попыталась вырваться, дёрнулась, потянула ногу на себя, но он держал. Не отпускал. Сжимал дальше, чувствуя, как под руками что-то хрустит, как кости — если у неё были кости — начинают трещать. Минута молчания. Только вой метели, только хрип его дыхания, только треск снега под их телами. Омега сжал ещё сильнее. Хруст. Глухой, мокрый, отвратительный, как ломается сухая ветка. Только громче. Мощнее. Тварь взвыла. Руки её метнулись вниз, схватили его за запястья, вцепились когтями в кожу, прорезали её, добрались до мышц. Потянули. Пальцы. Она нашла его пальцы, вцепилась в них, начала выворачивать. Один за другим. Медленно, методично, с такой силой, что суставы трещали, выходили из пазов. Боль. Острая, обжигающая, невыносимая, как будто кто-то вонзил раскалённые иглы прямо в суставы, в кости, в нервы. Боль, от которой в глазах потемнело, от которой захотелось закричать, отпустить, сдаться. Омега зарычал сквозь зубы, но не отпустил. Сжимал дальше, терпел, чувствуя, как пальцы трещат, как кожа рвётся, как кровь течёт по запястьям, тёплая и липкая. Ещё один палец. Ещё. Кости скрипели, суставы выходили из пазов с мокрыми хлопками. — Думаете... — он говорил сквозь боль, сквозь хрип, и голос его был хриплым, сорванным, почти нечеловеческим. — Думаете, какие-то... пальцы... заставят меня... сдаться? Тварь продолжала выворачивать. Ещё один палец. Ещё. Методично, не останавливаясь. Омега улыбнулся. Широко, безумно, через боль, через агонию. — Какие бы... не были преграды... — он стиснул зубы так сильно, что они заскрипели, и сжал руки ещё сильнее, игнорируя агонию, игнорируя всё, кроме одной мысли. — Какие бы... враги... не попадались... чтобы ей... не угрожало... Хруст. Ещё один. Ещё. Нога твари сломалась полностью, кость прошла сквозь кожу — если это была кожа — и повисла под неправильным углом, белая, острая. — Я не брошу её. Не разлюблю. Не сдамся. Слова вырывались из него, как клятва, как молитва, как последнее, что осталось в этом мире, за что стоило держаться. — Ничто... в этом мире... не способно меня остановить. Ни одна... мразь... или боль. Тварь отпустила его руки, попыталась отшатнуться, но он не дал. Оттолкнул её, вырвался из-под неё, вскочил на ноги, хотя снег был по пояс. Руки горели. Пальцы висели неправильно, вывернуты, искорёженные, красные от крови, которая капала на белый снег, окрашивая его в алый. Он вправил их — резко, одним движением за раз. Треск, вспышка боли, от которой потемнело в глазах, от которой хотелось упасть и не вставать. Но руки работали. Кое-как. Пальцы слушались, пусть и плохо. Тварь поднялась. Медленно, неуклюже, опираясь на сломанную ногу, которая волочилась за ней, оставляя глубокую борозду в снегу. Но она поднялась. И посмотрела на него — белыми, пустыми глазами. Омега бросился на неё. Без раздумий, без плана. Просто бросился, как зверь, как тот, кто уже не человек, а что-то другое, что-то, что отказалось сдаваться. Удар. В лицо, туда, где должны быть глаза. Кастет впечатался в плоть, оставил вмятину, разорвал кожу. Ещё удар. В грудь, в живот, куда попадёт. Ещё. И ещё. И ещё. Руки работали на автомате, не останавливаясь. Кулаки впечатывались в тело твари, оставляли следы, рвали плоть — холодную, чёрную, которая растекалась, как смола. Тварь падала, вставала, снова падала. Но он не останавливался. Бил, бил, бил, пока в глазах не поплыло, пока дыхание не превратилось в хрип, пока мышцы не начали отказывать, дрожать от усталости. Руки окрашивались в алый — его кровь, её кровь, не понять. Всё смешалось в одно месиво, липкое и мокрое. Горизонт посветлел. Медленно, почти незаметно. Солнце поднималось — неохотно, лениво, окрашивая белую метель в розоватые оттенки, в жёлтые, в оранжевые. Метель начала затихать. Снег перестал лететь горизонтально, стал падать обычно, вертикально, медленнее, спокойнее. Тварь лежала в снегу. Неподвижная. Из пасти её капала чёрная жидкость, похожая на смолу, которая растекалась по снегу, окрашивая его в тёмное. Она что-то говорила. Хрипло, еле слышно, и голос её был как скрип ржавых петель. — Скоро... скоро... скоро... — Что скоро? — Омега наклонился, схватил её за горло — одной рукой, сжал, почувствовал под пальцами что-то холодное, скользкое. — Что, тварь?! Отвечай! — Скоро... — она повторила, и в глазах её промелькнуло что-то — торжество? насмешка? знание чего-то, чего он не понимал. — Скоро что?! — он тряс её, давил сильнее. — Говори! Но голова её запрокинулась. Глаза померкли, потухли, как гаснут свечи. Тело обмякло, стало тяжёлым, безжизненным. Омега отпустил. Тварь осела в снег, и тело её начало растворяться — буквально, на глазах, превращаясь в чёрную лужу, которую метель быстро засыпала белым, скрывала, как будто её и не было. Он выпрямился. Покачнулся. Ноги подкосились. Слабость накатила волной — внезапной, всепоглощающей, как будто кто-то вытянул из него все силы разом. Омега упал. Лицом в снег. Холодный, мягкий, который обволок его, как одеяло. Холод. Темнота. Тишина. Сон.

***

Омега открыл глаза. Кровать. Потолок. Знакомая комната, в которой он засыпал каждую ночь. Катя спала рядом — свернувшись калачиком, как всегда, обняв подушку. Он сел, огляделся. Всё на месте. Стена целая — никакой дыры, никаких следов того, что он её пробил. Дверь закрыта. Окно целое. Сон? Омега посмотрел на руки. Чистые. Никакой крови. Пальцы целые, не вывернутые, не искорёженные. Но... они болели. Ноюще, глухо, как будто помнили. Как будто тело знало, что произошло, даже если разум сомневался. Он встал с кровати, подошёл к окну, раздвинул штору. Метель. Та же серая пелена, тот же вой ветра, который не прекращался. Но дом стоял. Дверь целая. Никаких следов борьбы, никаких дыр в стене. Сон. Точно сон. Хотя... Омега нахмурился. Что-то было не так. Что-то в ощущениях, в том, как тело помнило боль, как пальцы ныли, как в груди всё ещё чувствовался тот вес, который давил, давил, не переставая. Сны так не ощущаются. Сны забываются быстро, стираются, как туман под солнцем. Но это... это осталось. Въелось в память, в тело, в кости. — Катя, — он вернулся к кровати, тронул её за плечо, осторожно, почти нежно. — Катя, вставай. Она застонала, открыла глаза. Сонные, тяжёлые, ещё не до конца проснувшиеся. — Чего? — пробормотала она, зевая и потягиваясь. — Ты... проснулась? — он уставился на неё, не веря. — Ну да. А что? — она посмотрела на него с лёгким недоумением. — Ты странный какой-то. Случилось что? — Я... — Омега запнулся, не зная, что сказать. — Ничего. Просто... сегодня метель. Видимо, не в школу. Катя улыбнулась — сонно, радостно, и глаза её заблестели. — Ура, — она потянулась снова, обняла его за шею, притянула обратно в кровать. — Значит, можно ещё поспать. Рядом. В обнимку. Как люблю. Омега лёг, позволил ей устроиться у него на груди, обнял её, чувствуя, как она прижимается, как тепло её тела проникает сквозь ткань футболки. — Катя, — он нахмурился, глядя в потолок. — А почему ты голая? Он приподнялся на локте, посмотрел на нее — сузив глаза, с лёгкой усмешкой на губах. — Ты серьёзно? — он приподнял бровь. — Вроде сегодня ничем не занимались. — Я хотела бы, — призналась она, снова укладываясь, и голос её стал тише, мягче. — Но после вчера решила дать тебе отдохнуть. Разок уж. Ты заслужил. Омега поцеловал её в лоб — медленно, нежно. — Спасибо. Они лежали в тишине, и он чувствовал, как она расслабляется, как дыхание становится ровнее, глубже, как она начинает засыпать снова. Голос матери донёсся из кухни — приглушённый, но слышный, знакомый, родной. — Сегодня видимо не в школу! — Некий метеоролог Петров Омега передал, что не в школу из-за метели! — крикнул Омега в ответ, и губы его дёрнулись в слабой улыбке, почти против воли. Катя хихикнула, не открывая глаз. — Метеоролог Петров, — повторила она сонно. — Звучит солидно. Может, тебе карьеру менять? Пауза. Несколько секунд тишины, в которой слышалось только её дыхание и вой метели за окном. Потом она спросила тихо, осторожно: — Омега, а что тебе снилось? Он замер, почувствовал, как внутри всё сжалось. — Почему? — Ты во сне бормотал моё имя, — она провела пальцем по его груди, обводя невидимые узоры, медленно, задумчиво. — Говорил, что не сдашься. Что-то ещё неразборчиво. Звучало... серьёзно. Омега молчал несколько секунд, переваривая её слова. — Просто во сне сражался, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно. — Проговорил слова. Ничего особенного. Катя приподнялась, посмотрела на него. Серьёзно, внимательно, как будто пыталась прочитать что-то в его глазах, в том, как он смотрел. Потом наклонилась и поцеловала. В губы, мягко, нежно, и в этом поцелуе было столько тепла, столько доверия, что внутри у него что-то растаяло. — Мне приятно, — прошептала она, отстраняясь совсем чуть-чуть, и губы её почти касались его. — Что ты так обо мне думаешь. Даже во сне. Это... это важно для меня. Она обняла его сильнее, устроилась поудобнее, положив голову ему на грудь, прямо над сердцем. — А ещё приятнее, — добавила она с улыбкой, и голос её стал игривее, почти дразнящим, — что у тебя встало. Омега почувствовал, как краснеет. Кровь бросилась в лицо, залила щёки, уши, даже шею. — Катя... — Что? — она провела рукой вниз, по его животу, медленно, почти лениво, наслаждаясь тем, как он напрягается под её прикосновением. Ниже. Ещё ниже. Её пальцы скользнули под резинку штанов, обхватили его — уверенно, требовательно. Омега застонал тихо, непроизвольно. — Мы же... ты сказала... дать мне отдохнуть... — Передумала, — она целовала его в шею, в ключицу, спускаясь ниже, оставляя горячий след на коже. — Раз уж проснулся такой готовый... было бы глупо не воспользоваться. Разве нет? Омега хотел возразить. Правда хотел. Хотел сказать, что надо осторожнее, что родители могут услышать, что Оля может проснуться и прийти. Но когда её губы коснулись его живота, когда она стянула штаны вниз, освобождая его, когда её рука сжала его уверенно, требовательно, начала двигаться — медленно, методично, выжимая из него каждый стон — слова утонули. — Катя... — он попытался ещё раз, но голос вышел хриплым, срывающимся. — Тихо, — она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, и в глазах её было что-то хищное, голодное. — Расслабься. Наслаждайся. Я всё сделаю. И он сдался. Потому что как можно сопротивляться, когда она смотрит так, когда её руки, её губы делают то, что делают, когда каждое прикосновение отзывается внутри огнём, жаром, который поглощает всё остальное? Метель за окном выла, но внутри было тепло. Безопасно. Пока что.