mama's boy
«Это было давно…
Нерождённая жизнь, неисполненные желания, Трагичные мечты на краю вселенской тьмы, которые никогда не сбудутся, Вселитесь в моё тело и сойдите в этот мир.
Тогда, мои милые дети, Как дождевая вода, текущая в ручьи, и растения, тянущиеся к солнцу, Идите в прекрасное место и гордо демонстрируйте там свою красоту.»
***
Дурин сидел над книгой, склонившись так низко, словно хотел скрыться между строчек. На страницах плясала пыль, утренний свет вычерчивал её тонкие золотистые линии, будто кто-то невидимый проводил кистью по воздуху. Он в который раз пытался разобрать буквы, цеплялся за каждую, словно за камень на крутом подъёме, но слова расплывались, теряли форму и ускользали. Он со злостью провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку стула. Шея от этого действия неприятно хрустнула. Ночь он почти не спал, и это теперь ощущалось в каждом движении. Человеческое тело требовало слишком многого: отдыха, еды, тепла. Оно быстро уставало, быстро сдавало. И он вместе с ним. Но злость ушла так же быстро, как и появилась. Она никогда не задерживалась надолго, он не умел её держать. Вместо неё подступило что-то другое, более размазанное. Не обида или страх, а ощущение, что он опять сделал что-то не так. Детское, липкое чувство, от которого внутри сжималось, как перед тем, как вот-вот расплачешься, но слёзы тоже не приходили. Пальцы Дурина опустились к собственным губам, как будто пытаясь понять, что с ним происходит. Он отнял руку и уставился на неё, словно удивляясь тому как она дрожит. Ладонь покрылась неприятным, липким потом, таким же, как чувство в груди. Он поспешно вытер её о ткань штанов на столько сильно, будто хотел стереть вместе с этим всё, что копилось внутри. Не зная, куда девать себя, он поднялся и прошёлся по комнате. Шаги выходили резкими, будто он пытался вытрясти из себя это странное, давящее чувство. Но оно только глубже проникало в грудную клетку, заползая под рёбра. Он остановился у зеркала и просто уставился на своё отражение: лицо, слабое, бледное, будто подсвеченное изнутри неправильным, холодным светом, чужим и в то же время единственным и правильным. Тени под глазами казались глубже, чем должны быть, а взгляд расфокусированным, словно он смотрел на себя сквозь тонкую, мутную плёнку. Он наклонился ближе. Его отражение повторило это движение но выглядело не как он. Дурин обхватил себя руками, сжал ладони так сильно, что костяшки пальцев побелели. В груди что‑то всё так же тянуло вниз, плотной тягучей болью, от которой хотелось спрятаться под стол, забиться в угол или попросить кого‑то о помощи, лишь бы стало не так тяжело. Но Альбедо говорил, что осознание собственных эмоций это ключ ко всему, поэтому сделав глубокий вдох он попытался успокоиться. Парень вновь вернулся за стол, уперев локти в холодную деревянную поверхность. Его взгляд тут же скользнул на стопку пергаментной бумаги рядом с книгой, которую он оставил всего пару мгновений назад. Он осторожно протянул руку и взял верхний лист. Бумага была чуть шершавой, пахла старым воском и пылью. Дурин провёл кончиками пальцев по краю, будто раздумывая, стоит ли ему писать еще одно письмо, которое так и не будет отправлено. Через мгновение перо уже было в руке, чернила на кончике едва успевали формировать линии, когда он коснулся бумаги.«Мама.
Я не знаю, правильно ли начинать так письмо. Альбедо говорит, что писать - значит говорить правду, даже если она получается неровной. Он сказал, что то, что я чувствую, - это эмоции. Слово странное. Когда я повторяю его вслух, оно почти колется на языке. Смешно, правда?
Я пытаюсь понять, что происходит со мной внутри. Иногда мне кажется, что там живёт что-то слишком большое для моего маленького тела, и я не знаю, куда это деть. Это не похоже на боль, и не похоже на холод… хотя иногда от этого тоже становится холодно. Это как будто ветер, который толкает меня, когда я стою на краю горы. Он не злой, но сильнее меня.
Сегодня я опять не смог прочитать несколько строк в книге. И мне стало так тяжело, будто кто-то прижал мне грудь. Альбедо говорил, что это разочарование. Или смущение. Или что-то ещё, что бывает у людей.
Я не понимаю, почему это так.
Альбедо говорит, что этому надо учиться. Чувствовать, понимать, и главное не бояться. Я стараюсь, правда. Хочу правильно говорить, правильно реагировать, правильно улыбаться. Но у меня всё выходит медленнее, чем у других. Иногда криво. Иногда странно.
И я боюсь, мама, боюсь, что сколько бы я ни старался, я никогда не стану человеком по-настоящему.
Не таким, как они.
Я знаю, что я не совсем то, что должно было прийти в этот мир. Ты знаешь это тоже.
Но я всё равно хочу спросить, если бы ты была рядом ты смогла бы понять меня?
Мне очень тебя не хватает.»
Твой Дурин. Дописав последнюю строку, парень наконец отложил перо и выдохнул. Он знал, что мама никогда не прочтёт ни единого его письма, никогда не узнает ни одного из написанных слов. Но всякий раз, когда он аккуратно складывал строки о прошедшем дне, ему становилось чуть легче, будто тяжесть в груди на мгновение отпускала. Письма были не только для неё, они были так же для него самого, для той части, которая отчаянно хотела быть услышанной. Взглянув на часы, Дурин вздрогнул: стрелки давно перевалили за полдень. Его глаза округлились. Он обещал Альбедо прийти вовремя, помочь с чем-то важным. Альбедо не объяснял, только сказал, что без Дурина не справится. Дурин вскочил на ноги и торопливо засунул бумаги в шкаф у стола, почти не глядя, лишь бы спрятать их от чужого взгляда, даже если никто и никогда не заглянет внутрь. Стул качнулся и едва не упал, но он придержал его в последний момент. Сердце тревожно толкнуло грудную клетку, подгоняя его. В конце концов, он быстро накинул плащ, поправил воротник и направился к двери думая о том, какие ещё уроки его ждут сегодня.***
«Он мечтал, что он и все остальные отправились в долгое, долгое путешествие, В землю, где росла зелёная трава и пелись душевные песни. Он мечтал, что пел вместе с добрыми людьми этой земли, И танцевал в небесах с драконом, прекрасным, как драгоценность.
Когда он открыл глаза, он был в небе над горой, охваченной ревущими снежными бурями. Зелёная, спокойная земля уже была окрашена в багровый цвет огнём и кровью, И песня лиры того небесно-голубого барда почти утонула в воющем смятении. И тот драгоценный, прекрасный дракон, как нежный любовник, Теперь пронзил его шею своими острыми клыками.»
Прощай, Мама! Моё путешествие окончено.
Я буду спать под этим белым, сияющим серебром… и, возможно, это тоже хорошо. Прощай, о прекрасный бард! И прощай, о прекрасный дракон! Хотел бы я, чтобы мы встретились в другое время и в другом месте, Чтобы встретиться, петь и танцевать вместе!
