Беги, Антон, беги!

      Рома стоял посреди пустой комнаты и прислушивался к зову стен. Они с ним не разговаривали; нет, напротив, ждали, пока тот покинет это место и перестанет воображать плачущие лица сквозь узор обоев. Деревянные половицы противно скрипели, и желание выдрать их с корнем возрастало в геометрической прогрессии. Здесь не осталось ничего. Ни комода с женскими приблудами, ни зеркала, отражающего печальную реальность, ни старомодных плакатов.       Мамы больше нет.       Как и нет комнаты, в которой она жила.       Как и нет вещей, которыми она пользовалась.       Она исчезла в потёмках мрака навсегда, оставляя после себя лишь горькие воспоминания, скребущие израненное сердце маленького мальчика, покрытого взрослой маской десятиклассника.       Ромка постоянно льнул к груди матери, находя там успокоение после очередной драки в начальной школе. Его часто стукали по голове мальчики крупнее его.       Он обозлился на весь мир. Не за то, что били его, а за то, что били и его маму. С самого детства он видел, как она замазывала фингалы, царапины и иногда синяки на теле, которые нельзя было скрыть под одеждой.       Отец не любил никого. Ни жену. Ни своего первенца, хоть он и являлся единственным. Ни себя.       Мамы не стало с пару месяцев. Похоронили её тихо, без лишних людей. Только пару венков красных роз, оставшихся на могиле, осведомляли о том, что её помнят, её не забыли. Об этом никто не знал, оттого люди и не трепались лишний раз без толку. Болезнь сразила её, а отцовские побои и вечные нервы не помогли ей восстановиться — наоборот, ухудшали состояние. А на все разговоры о том, что стресс опасен больше любой другой болезни, отмахивалась, хмуря брови.       Рома сделал шаг и почувствовал, что ноги не держат. Слишком больно. Слишком громко плакали стены.       За окном громоздкие тучи тоже плакали, оставляя свои сумрачные узоры.       Он похоронил в себе эту боль, как и похоронил когда-то маму. Закопал поглубже, как и равнодушный гроб в зябкой земле. Кинул три горсточки земли и забыл о том, что нужно плакать и горевать. Он больше не мог ничего чувствовать. Лишь пустоту, погрузившую тело в вакуум.       Тихонов, когда наседал на него в кабинете перед Антоном, знал, что её нет. Специально надавил на кровоточащую рану, говоря о ней в настоящем времени. Будто даже после смерти отец до сих пор её избивает. Лжец и урод. Мерзкий подонок, который знал, куда бить.       Смерть. Рома понял это очень быстро, её никогда не переживаешь один раз. Её проживаешь снова и снова, каждый раз, просыпаясь по утрам, когда разум вспоминает события минувших дней, с невероятной скоростью обрабатывает их, снова и снова преподнося неутешительный вывод — это всё-таки правда. Та самая правда, которая не поменяется, как ни старайся.       После смерти близкого человека есть одна закономерность, которую усвоить достаточно тяжело. После горя, слёз и стараний придёт ещё кое-что. Что-то чрезвычайно выносливое и упрямое. Оно будет преследовать, выжидать момент и нападать всегда неожиданно. Это чувство вины. Что-то не успел, что-то не спросил, что-то не сказал, не сделал или, наоборот, зачем-то сделал. Чувство вины абсолютно за всё. В моменты, когда ничего нельзя уже исправить, всегда приходит в голову сто один способ, как можно было всё наладить.       Рома жалел, что не смог уберечь и защитить.       Он вдохнул последний раз, улавливая нотки маминого аромата, который, конечно, уже давно выветрился, и только подкорка мозга воссоздаёт этот запах вновь. Вышел из комнаты, достал ключ и запер дверь.       Рома вновь похоронил в себе всю боль и отчаяние, натягивая маску безразличия. Он снова Ромка Пятифан — гроза всей школы, парень, ломающий судьбы других людей, как однажды сломали его.       Может, Антон был прав? Он ничем не лучше своего отца.

***

      Антон вжимал шею пониже, чтобы края капюшона сильнее скрывали его лицо или, точнее, что от него осталось. Его одноклассник позаботился как следует о том, чтобы мать родная не узнала: яркий фингал жёлто-зелёного оттенка красовался под правым глазом, несколько царапин на скуле от разбитого стекла почти зажили, а губа была разбита в мясо. Да и вид у него был помятый, словно бессонница мучала.       После той стычки прошло всего лишь четыре дня, два из которых Антон провалялся на кровати, ворочаясь от нестерпимой боли в области рёбер и солнечного сплетения. Иногда, в агонии, он думал, что умереть было бы легче и менее болезненнее, чем терпеть эту тупую и давящую ломоту внутри него.       В тот день, когда он приполз на корячках, Антон наврал маме, что подрался с местной шпаной и уверил, что уже написал заявление в полицию, и ему непременно обещали найти этих негодяев. Папе сказал правду, что подрался с одноклассником и получил за дело, попутно умоляя уговорить мать не поднимать лишний кипиш. Мол, сам разберётся. Отец устало кивнул, задумался, вспоминая себя таким же в молодости, и ушёл прочь из комнаты.       Сейчас он не дома, но всё равно чувствовал на себе пристальные взгляды, такие как кидала на него мама. Кто-то смотрел с сожалением, кто-то умудрялся смеяться, а кто-то просто молчал, обуславливаясь тем, что это не его дело. Хоть пальцами не тыкали и на том спасибо.       На Рому он даже не посмел кинуть взгляд: то ли от стыда, то ли от страха увидеть в его глазах насмешку. К счастью, Пятифан и не маячил возле его парты, словно специально избегая.       Перемена была короткой, но для Петрова длилась вечность. Позади слышался ехидный голос Бабурина. Он шептал, но делал это так, чтобы Антон наверняка услышал. Возле него крутился Бяша, ещё один друг Ромы, состоящий в его некой банде «Вольтрона».       — Вы видели, как этого очкарика отмудохали? Допизделся, вот и получил по заслугам. Я бы и сам его жизни научил, но кто-то меня опередил. — Он смеялся в кулак, иногда заговариваясь от хохота.       Антон сжал кулаки и повернулся, уставившись на Семёна.       — Нахуй послан, — сказал он, делая вид, что не замечает стоявшего Ромки неподалёку.       — О, какие люди в Голливуде, ещё и при параде. Сам бровки красил али помог кто? Точнее, поделишься секретом, кто тебя так ушатал? — Слащавый голос в нескольких метрах от Антона и тусклые глаза надменно прошлись по пластырю на располосанной брови.       — Отвянь уже, Бабурин, как шавка подзаборная вякаешь и вякаешь. — Петров устало вздохнул.       — Проблем захотел, отброс? Тебе не хватило, что ли?       — Тебе, я смотрю, удовольствие доставляет общение с отбросами. Целый месяц оторваться не можешь, осточертела гламурная жизнь? Соска из пустых оскорблений больше в рот не вмещается? Так ты дай вон дружку своему пососать, у него опыта-то побольше будет, хотя… — Антон посмотрел на очередного дружка Семёна, который проминал своей задницей парту и звонко хихикал.       Всосал, жирдяй? И не таких трахали.       — Я сейчас докрашу твоё лицо, слева не хватает… — Семён осёкся.       Пятифан, который молча наблюдал за этой перепалкой со стороны, незаметно подошёл к Бабурину и схватил его за шкирку.       — Забыл, как тебя в землю вколачивали, а потом выкидывали в помойку ногами вперёд? Или мне напомнить?       Он отвесил увесистую оплеуху и отпустил его, демонстративно отряхиваясь, делая вид, что сильно измарал руки.       — Что…       — Я не ясно выразился? Заканчивай.       Прозвенел звонок. Учительница забежала в класс, начался урок.       Кажется, команда «Вольтрон» теперь состоит только из двоих человек.       Антон снова подпирал рукой раскрасневшуюся щёку, которая буквально пылала то ли от злости на Бабурина, то ли от того, что Рома за него… заступился? Странное чувство гложило внутри. Может, это он так извиняется? Сначала пиздит до полусмерти, а потом, видя синее лицо Антона, решает заступиться, чтобы искупить вину.       — Хуёво получается, — пробормотал под себя парень, думая, что никто не услышит.       — Антон, вы хотели ответить на поставленный вопрос? — Учитель держал рукой дужку очков, а другой указывал на доску.       — Нет, извините. — Отмахнувшись, он снова уставился на парту.       — Продолжим дальше…       Голос преподавателя становился всё тише, пока Антон погружался внутрь себя. Ненароком все эти дни лёжки дома он вспоминал тот сон с Ромой и насколько его поведение отличалось от того, что в подвале.       Злился ли Антон на одноклассника? Нет. Нет, не злился. Он получил по заслугам и знал это. Специально всковырнул чужую рану. Антон ему даже благодарен, что после последних брошенных слов тот его вообще не прибил какой-нибудь лежачей арматурой.       Антон оглянулся и не встретил пару светло-карих глаз, только заметил, как Полина, щурясь, пялилась на человека из его мыслей. Наверняка он сильно ей нравился.       У Ромы всегда всё на мази.       У него всегда всё по плану, он знает, чего хочет, вне зависимости от того, может он это получить или нет. Он из тех, кто, если не идёт к цели, то точно лежит в её направлении, и потому он совсем не согласен с чувством вины внутри себя.       Да, он накосячил, ответил грубостью на грубость, да, вот только не словесно, а кулаками. Как умел.       Даже отогнал Семёна, чтобы он не вонял своим грязным ртом в сторону Антона.       Разве это не сходит за извинение?       — Да и какого хуя я вообще должен извиняться? — Рома спрашивал это у себя, но Бяша, сидящий рядом, сразу обратил свой взор на него.       — О чём ты?       Пятифан нахмурился, думая о том, насколько верно будет рассказать другу о своём поступке.       — В общем… — он взглянул на белобрысую макушку, вспоминая, как тот валялся в осколках и захлёбывался собственной кровью вперемешку со слюной, — это я Петрова разукрасил. Выбесил, что жуть. Не сдержался и, мягко говоря, перестарался.       — Пиздец как перестарался! — вскрикнул Бяша, на что учитель смерил его серьёзным взглядом. — А чё это тебя так беспокоит? — продолжил он уже чуть тише.       Рома задумался: а действительно почему?       Антон его волновал. На стены лез, когда представлял, что он пойдёт в ментовку и сдаст его на все четыре стороны, а потом уголовка, может, даже решётка. Но он не стал. И впервые Рома почувствовал к однокласснику долю уважения.       Уважил.       — Он по делу получил, — только и смог выдавить из себя Пятифан, почёсывая затылок.       Вспоминая противные слова Антона про его отца, у Ромы вновь кровь закипела, а желание повторить ту проделку в подвале пробуждалось. Смерить бы этого говнюка с землёй, а потом…       — Хочешь, сегодня вместо Бабурина я заставлю Антона помочь гараж разобрать?       Батин гараж за несколько лет захламился кучей старых вещей, начиная от перфоратора, заканчивая старыми банками и десятками разновидностей гвоздей разных размеров. Рома решил, раз отец им не пользуется, а машину давно продал, то можно прибраться там и сделать небольшое место сбора, когда ребятам понадобиться поразмыслить над очередными своими делишками. На помощь отозвались Бяша и Бабурин.       — После твоей выходки он… — Бяша кивнул в сторону жирдяя, — точно не станет помогать, а пара лишних рук не помешает. Иначе мы там до следующего утра проторчим, а мне ещё за девчонкой надо поухаживать. Сечёшь? — Он смущённо улыбнулся, оголяя колотый зуб.       — Угу. Но Антон не согласится теперь и на метр ко мне подойти.       Он злился, и Бяша чувствовал это по сбитому дыханию сбоку от своего лица и по сжимающимся пальцам на плечах. Он ещё никогда не видел его таким потерянным и разбитым. Впервые кто-то пошатнул его эго и самомнение настолько сильно, как делал его отец.       — А кто сказал, что у него будут спрашивать про его хотелку?       — Делай чё хочешь.       Бяша облизнулся, продумывая незамысловатый план в голове.

      Антон собирал монатки, думая о том, во что придумает сестрёнка играть в этот раз на приставке. Выбор был невелик, но она всегда умудрялась выбирать то, что по нраву ей и совершенно наоборот брату. Мятая тетрадь должна была полететь в рюкзак, если бы кто-то не схватил его за предплечье и не дёрнул в сторону.       — Далеко собрался? — Бяша шепелявил, оттого его фразы никогда не казались угрожающими.       — Тебе-то какое дело? Смотри, щас инфицированным станешь, элита не прикасается к отбросам. Хотя один из таких затерялся в вашей компании. — Антон посмотрел на парту Бабурина.       — Красноречия у тебя не отнять. Как раз будешь за свой гнилой базар отвечать.       — Чего?       Петров сложил в голове два плюс два и понял, что Рома проболтал всё своему другу. Ну конечно, они же как-никак братаны.       — Роме надо помочь гараж батин разобрать, будешь прорабом на несколько часов. Вину свою искупишь.       — Может, мне ещё перед ним на колени встать? — Вена на лице парня взбухла и пульсировала.       — Воу-воу, я в ваши взаимоотношения влезать не хочу. Сами разберётесь, кому вставать… Короче, вздумаешь куда-то слинять, так я тебя из-под земли достану и всё равно притащу в этот чёртов гараж. Не хочу из-за твоего проёба торчать там всю ночь и пыль глотать.       Антон не успел ничего возразить, как его схватили за шкирку и развернули.       — Вот, Ром, — он толкнул Петрова к нему на встречу, — будет за свой гнилой базар отдуваться.       — Иди ты к…       Его речь прервал внезапный визг Полины. Она схватилась за напряжённые плечи Пятифана, цепляясь за них как за последнюю возможность остаться на плаву, её острые ногти царапали сквозь одежду.       — Вы куда-то собрались? Рома, а можно я с вами? — Её детская наигранность раздражала.       Ей-богу, как ребёнок.       — Я думаю, тебе лучше пройтись со своими подружками-стервами на приближающуюся тренировку по баскетболу. Хоть слюнки попускаете. — Рома отцепил её щупальца от себя.       — Поругались мы с Катей! И видеть я их уже не могу. — Полина жалобно надула губы и загородила Роме путь к выходу.       Тот, в свою очередь, выгнул бровь, морщась от её надоедливости, словно москит, приставший в знойный день.       — И ты мне обещал всё, что угодно, после той помощи с математикой. Или ты забыл? — Она демонстративно провела ладонью по его груди, а затем схватилась за прядь волос, накручивая её на палец.       Не заметить, что Полина просто течёт лишь от одного вида Пятифана, мог только слепой, глухой и немой одновременно, ах, да, ещё и инвалид в придачу. Но Рома то ли притворялся глупым, то ли действительно этого не замечал.       — И что ты там будешь делать? Гайки вкручивать или гвозди забивать? — Бяша хохоча язвил.       — Разбавлю вашу напряжённую атмосферу.       — Ну-ну.       — Антон, а ты не против? — Она повернулась к однокласснику и сложила руки перед собой.       — Ты последнее, что меня волнует, — пробормотал он и схватил рюкзак, направляясь к выходу, морально готовясь к предстоящему шоу в гараже.

***

      Снег хрустел под ногами, пока Антон шёл, плетясь позади всех. Полина демонстративно закидывала спину своего объекта обожания снежками, но, не получая должной реакции, обижалась и иногда на время притихала. Вороны, сидящие на ветхих ветках, смотрели очень внимательно, будто запоминая их путь. Их глаза — смоляные и глубокие — отзеркаливали силуэты ребят в этой глухой опушке.       Антон тщательно пытался запомнить их ход, но всё тщетно. Одинаковые стволы деревьев, заснеженные пеньки, похожие тропинки. Солнце мягко пробивалось сквозь сучки деревьев, рассыпая золотые блики по крупным сугробам. Лесной запах, который приносил ветер, здесь был гораздо насыщеннее, чем на окраине. В воздухе была чуть горьковатая нота хвои, сосновых игл и падали. Трупы зайцев попадались как по закономерности в два раза чаще, чем те же лисы, наверняка болеющие бешенством, или совята. Приходилось постоянно глядеть под ноги, чтобы не вляпаться в разлагающую субстанцию.       По разговорам спереди Антон понял, что гараж не совсем находится внутри леса, а просто на его противоположном конце, из-за чего топать туда приходилось уже довольно долго.       — Блять, когда мы уже придём? — громко крикнул Антон.       Но его никто не услышал, одноклассники переговаривались между собой, делая вид, что их только трое. Антон почесал синяк, саднящий на скуле, и подумал, что если сейчас спрячется за каким-то деревом, то никто даже не схватится его искать, а он сможет спокойно побрести домой обратно. Наверху гукнула сова. Он чертыхнулся себе под нос и пнул снежный комок, запустив обледеневшие руки в карманы.       Антон остался наедине с самим собой, думая о… Последнюю неделю его голову заполонил лишь один человек, отчего он неимоверно бесился, особенно перед сном, когда не мог уснуть.       Пятифан.       Рома.       Мерзкий придурок.       Напыщенный ублюдок.       И ещё с десяток прозвищ, которые Антон дал ему в своих ночных триадах.       Сначала избивает до хрипа в лёгких, потом заступается. Долбанный придурок. «По нему явно плачет дурка», — подумал Антон.       — Петров, не вздумай сбежать! У тебя всё на лице написано, — крикнул через плечо Бяша.       — Мы почти пришли.       — Неужели…       Вблизи и правда виднелся коричневый гараж с ржавчиной в некоторых местах, солнце отблёскивало от неё, придавая ещё более противно-рыжеватый оттенок. Он казался старым, но довольно крепким.       Нахер его вообще разбирать, стоял сто лет, так бы и стоял дальше, — сказал Петров, нагоняя товарищей по несчастью       — Тебя забыли спросить, — ответил Бяша.       Рома не разговаривал с Антоном ни в школе, ни по пути к гаражу, ни даже после прихода к нему. Он словно проглотил язык, только изредка отнекиваясь от Полины. Хотелось, чтобы он оскорбил, ударил или втоптал лицо в грязь, лишь бы только не молчал. Так страшнее. Когда молчит — страшнее.       Одноклассник достал из кармана большой увесистый ключ и вставил его в замок, попутно расталкивая снег перед воротами, чтобы получилось их отворить. Они действительно открылись, правда, с диким скрипом, будто моля о машинном масле для смазывания петель, но открылись.       Перед ребятами показался самый обычный гараж, только слегка захламлённый: много коробок с деталями и инструментами, несколько стремянок, пару-тройку шин и много верёвок и мусора, валяющегося на бетонном полу.       От него веяло холодом. Холодом, который пробирается сквозь куртку и скребёт своими лапами по оголённой коже, говоря о том, что температура на улице была гораздо приятнее.       Зимой солнце заходило рано, поэтому Антон подумал, что хорошо было бы управиться до захода, так как иначе дорогу обратно он точно не найдёт. Останется здесь среди падали лежать клубочком.       — Заходи. Чего встал как вкопанный? Или ты у нас белоручка? Сорян, перчаток на тебя нет, будешь знать, что языком надо меньше трепать.       Бяша подтолкнул его вперёд, и он оказался в этом грязном помещении, кричащем о стуже.       Рома не заметил, как на улице стало темнеть, пока не вышел покурить, приложившись затылком к холодному металлу. Сигарета тлела в руках, а луна, появившаяся из-за горизонта, освещала его пальцы и треть лица. Брать Полину в эту глушь было ошибкой. А находиться с ней в замкнутом помещении вообще — атас. Она как прожорливая мышь бегала из угла в угол, не промышляя ничем полезным, только под ногами путалась. Вечно трогала. Вечно липла.       Прилипала.       Рома кое-как смог выбраться в одиночество, чтобы скурить желанный никотин, дабы расслабить мозги. Антона он не замечал, как и не замечал его побитого лица. Делал вид, что это не его рук дело, но морщился вместе с ним, когда Бяша случайно задел его по разбитой брови, недавно покрывшейся коркой.       Поговорить с ним — хуже любой пытки.       Поэтому он надел на себя тысячу масок и продолжал делать безмятежный вид лица. В конечном итоге он заслужил то, что с ним произошло.       Выйти в одной кофте было опрометчиво, потому что мороз разыгрался, накалывая лицо и шею до предела. Рома дунул горячим воздухом на свои ладони, ранее выкинув окурок в снег.       Пора возвращаться.       Гараж сильно изменил свой внутренний вид спустя пару часиков: ошмётки грязи и порванные вещи уже давно покоились в завязанных мусорных мешках, инструменты были разобраны и разложены по своим местам, даже новую лампочку вкрутили, чтобы светило ярче.       Бяша устало завалился прямо на пол, не боясь отморозить задницу. Полина же сидела на единственной табуретке, как на самом почётном месте, пока Антон слева от неё завязывал последний мешок мусора.       Одноклассница выглядела недовольно, словно несколько раз пожалела о том, что напросилась в эту дыру ради внимания Ромы, которого даже не получила.       — Антош, — такое обращение резало слух, — не хочешь завтра после учёбы помочь мне с новой темой по физике?       Через ревность решила попробовать, сучка?       Она потянулась к нему и схватила его за ладонь, ненароком бросая взгляд на Пятифана, следя за его реакцией.       — Он завтра занят, — отозвался Рома, отвечая за одноклассника.       — Чем же? — Она удивлённо вскинула брови.       — Не твоего ума дело. Он всё еще мой должник.       Антон от злости даже порвал край мешка, но сдержался, чтобы не скинуть руку Полины.       — Может быть, в другой раз? — Антон подмигнул девушке, включаясь в игру, сам не понимая, кого распыляет больше: себя или одноклассников.       Вспомнились слова Ромы о том, что он не любит делиться. Увы, Пятифан, твоя жертва от тебя ускользает.       — Кажется, уже пора возвращаться, иначе хер мы с этого леса выплюнемся. А у меня свиданка на носу обламывается, будь проклят этот гараж. — Бяша схватил свои куртку и шапку, натягивая по самое не хочу. — Вы идёте, или с ночёвкой здесь? На бетоне спать неприятно, это так, к слову.       — Полина, одевайся. Бяша тебя проведёт до дома.       — А как же ты? А Антон? Я думала…       — Антон поможет мне перетащить ещё пару коробок, и тоже пойдём. Мы вас догоним, — Рома оборвал её возмущённую речь.       Одноклассница торопливо натянула шапку с пунпоном, закрывая половину лица шарфиком, выходя из гаража прочь. Бяша лишь недоумённо взглянул на оставшихся ребят, подумал, что Рома хочет кокнуть другого, нахмурился и побежал догонять обиженную девушку.       Они остались вдвоём, нарушая тишину усталыми вдохами и хрипами после перетаскивания тяжёлых вещей.       — Что тебе ещё надо перетаскать? — Антон впервые заговорил с ним с той драки.       — Ничего, — вполголоса ответил Рома.       — Что?       — Я говорю ничего.       Антон осмотрелся, нет ли в руках одноклассника какого-то тяжёлого предмета, вдруг он действительно хочет его убить и просто выгнал свидетелей поскорее.       — И зачем ты соврал Полине?       — Тебе нравилась её сучья компания? Хотел ещё пообжиматься или, может, прямо здесь её взять на том грязном столе? — Он указал пальцем сбоку от себя.       — Тебе мозги отморозило, что ли? Хуйню несёшь. Не нужна мне твоя девчонка, остынь. — Петров вскинул руками вверх, говоря о том, что он не при делах, мол, она сама полезла к нему.       — Она не моя девчонка.       — Неужели? По вам, голубкам, так не скажешь. — Антон снова ненароком задел свой синяк, морщась.       — Как лицо?       — Ого, мистер говнюк обратил внимание? А сам как думаешь, мудила?       Рома сократил расстояние, хватая парня за плечи, толкая и впечатывая в стену.       — Сколько раз мне ещё надо тебя отпиздить, чтобы ты так со мной не разговаривал?       — Не дождёшься, — Антон потёр затылок, которым нехило приложился, — если только не грохнешь. Надеюсь, на это у тебя мозгов не хватит.       Петров отчётливо слышал дыхание неприятеля чуть сверху, видел, как тот злился, держа последнее самообладание, чтобы не ударить вновь, как тогда. Он сминал ткань его кофты и пытался усмирить непослушное биение сердце. Его дыхание выходило паром, и до Антона доносились нотки вишнёвого табака.       Антон, воспользовавшись моментом, оттолкнул его от себя и нехило впечатал кулак ему недалеко от уха.       — Возвращаю должок. — Парень потёр свои костяшки и слегка трусился на месте, пока Рома ошарашенно держался за место удара.       — Ты охуел, щенок. Да я тебя в снегу закопаю. — Рома поволок его за собой, толкая тяжёлую дверь гаража, опрокидывая одноклассника в сугроб в одной лёгкой кофте.       Он навалился на него сверху, сидя на торсе. Парень вцепился в его загривок и запрокинул его лицо.       — Мало тебе было кровь с пола слизывать? Ты должен сказать спасибо, что я тебя там не прикончил, а между прочим стоило!       Он вновь вцепился в него мёртвой хваткой уже сильнее. Снег попал за шиворот, в рот и даже на живот из-за поднявшейся кофты кверху. Мерзкое ощущение. Снежинки таяли на его горячей коже, стекая по торсу вниз. Тёмно-чернявое небо салютовало бедному Петрову, вновь оказавшемуся в проигрышной ситуации.       — Давай, избей меня снова. Только бей по левой стороне, там меньше болит. — Антон зажмурился, ожидая, что его лицо снова превратят в фарш.       Он просто не смог отказать себе в удовольствии, чтобы рассмотреть потерянное лицо Пятифана после удара.       Его правая рука толкала Пятифана в грудь, хоть как-то надеясь облегчить участь, а левая закапывалась поглубже в снег, чтобы, в случае чего, потом приложить что-то холодненькое к новой порции синяков.       Чем Антон заслужил такое? Перевёл недостаточно бабушек через дорогу? Не доедал мамин суп? Не всегда здоровался с кассиршами в продуктовом? Он ведь не плохой человек, точно не худший, он ведь старается жить по совести. Так почему? Почему из всех людей именно его выбрали парнем для битья, которого можно шутки ради сводить с ума то постепенно, то окуная в безумие целиком?       То защищал перед Бабуриным, то вновь смешивал его лицо и имя с дерьмом.       Удара не было. Как и держащих рук.       Рома встал и прошёл обратно в гараж, закуривая сигарету прямо там внутри. Снежинки падали сквозь приоткрытые ворота, холодя нагревшийся гараж. Антон приподнял лицо, прослеживая за действиями одноклассника. Приподнявшись, он слегка отряхнулся и заскочил обратно, не вынося мокрой одежды на морозе.       Повисло глупое молчание. Пепел томно падал, развиваясь в воздухе.       Никто не смел продолжить диалог.       — Ты глупый, Антон. Ты посмел задеть единственную тему, которую я бы не потерпел. Не смог другое что-то придумать? — Рома стряхнул сигарету.       Антон обхватил себя руками, растирая, дабы немного согреться. Посмотрел на открытую дверь гаража и захлопнул её.       — С тобой можно поговорить, только выведя на эмоции. Других тем — я не знал.       — Твой грязный рот может поговорить с кем угодно, а ты выбрал докучать мне?       — Я тебе докучаю? — Антон выгнул бровь, вспоминая о том, что Пятифан вытряхивал информацию с каких-то левых парней про кусок мяса, который ему подкинули.       Рома промолчал.       — Разве я недостаточно искупил свою вину, возясь в этой заднице, — он окинул помещение руками, — весь вечер?       — Нет, недостаточно.       — На коленях извиняться? — Смех выплеснулся наружу.       — Наверняка красивое зрелище. — Рома пожал плечами, поворачиваясь, туша сигарету об железо.       — Иди на хуй.       — Я уже слышал это. Повторяешься. — Рома оголил зубы.       От прежней злости не осталось ни следа. Он перешёл в стадию издевательства и насмешек.       — Я погорячился. Доволен? — Антон сделал несколько шагов вперёд, почти мерясь с парнем напротив. — А ты?       — Что я?       — Не думал, что ты переборщил? Люди вокруг тебя не знают, что у тебя происходит в жизни, они не обязаны сглаживать острые углы в твоей башке.       — Разве я не ясно тогда предупредил в библиотеке? — Улыбка сошла так же быстро, как и появилась.       — Считаешь себя полноценно правым?       Рома не извинялся. Никогда и не перед кем. Иногда Рома предпочитал просто не думать. Потому что при слишком скрупулёзном анализе всего происходящего можно впасть в бешенство или, наоборот, в депрессию от того, как несовершенен и несправедлив мир. Кому-то приходится несладко, кому-то, напротив, жизнь подкидывает удачную комбинацию на колесе фортуны. Мир несправедлив. И Рома это знал.       Извиниться перед кем-то — показаться слабым. Быть слабым — значит, быть мёртвым. А Рома не хотел быть как своя мать под грудой земли в деревянном гробу.       — Правоты на моей стороне больше, чем на твоей.       — Перестань говорить загадками. Может, просто расскажешь… — Антон замялся, — что у тебя там с отцом?       Рома стушевался. Впервые кто-то позволил себе открыто спросить про его отца и побои.       — Не твоё дело.       Чего и требовалось ожидать. И на что он вообще надеялся?       — Порой поделиться легче, чем держать всё в себе, — объяснял Антон как будто маленькому ребёнку, только недавно научившемуся ходить, не веря тому, что действительно произнёс это вслух.       Рома продолжал играть в молчанку, плотно сжимая челюсти.       — Ты последний, кому я захочу что-то рассказать про это, — злостно выплюнул эти слова по слогам Рома в лицо однокласснику, толкая его назад.       Он был сильным и смелым, но так боялся показаться слабым, что это мешало ему жить.       Антон поёжился, чувствуя болезненный укол посередине сердца. Несправедливое отношение кололо, болело и отдавало в грудь.       Он отпрянул, схватил свою куртку, натянул шапку и вышел прочь, оставляя ворота открытыми. Скрылся в темноте, сливаясь с незамысловатыми силуэтами высоких кустов, оставляя после себя кислое послевкусие.       И тогда Рома понял, что на самом деле Антон единственный человек, которому хотелось открыться.       Наступила ночь.